# Четыре танкиста и собака

Януш Пшимановский

Януш Пшимановский — известный польский военный писатель и журналист, автор многих романов, повестей и рассказов. Идеей польско-советской дружбы проникнуто большинство его книг.

«Четыре танкиста и собака» рассказывает о боевых буднях бойцов танковой бригады имени героев Вестерплятте 1-й армии Войска Польского.

Убедительно и правдоподобно описывает автор большие и малые события из повседневной фронтовой жизни своих героев, показывает, как зарождалось и крепло на трудных дорогах войны боевое содружество и братство польских и советских воинов.

## КНИГА ПЕРВАЯ

### 1. Тигриные уши

Второй раз за этот день они вышли на просеку. На влажной траве виднелись вмятины, оставленные зубцами колес проехавшего здесь трактора. Следы были похожи на отпечатки длинных когтей какого-то хищного зверя. Муссон, дувший с океана, утих. Дождь прекратился, но солнце было мутное и едва просвечивало сквозь тучи.

Старик остановился, с минуту осматривался, держа в руке штуцер, потом снова зашагал, свернув с просеки в лес. За стариком, опустив нос к земле, понуро плелась собака Мура. Янек замыкал шествие.

Сегодня им не везло. Правда, утром, как только они вышли из дому, Янеку удалось подстрелить двух фазанов, и теперь оба здоровенных петуха висели у него на поясе; их длинные яркие хвосты почти доставали до земли. Оба выстрела оказались меткими: пули, выпущенные из мелкокалиберки, с которой он зимой охотился на белку, попали в цель. Однако это была не та добыча. Им хотелось сделать запас мяса на несколько дней, чтобы потом можно было уйти подальше за Кедровую гору.

Просека осталась позади. Когда исчезли последние просветы между деревьями, старик стал забирать немного вправо, вверх по склону. Лес стоял стеной. Внизу росли темные грабы со скрученными стволами и тесно переплетенными толстыми ветвями, выше зеленели ясени, а наверху, там, где больше воздуха и света, в низкое небо упирались вершинами корейские кедры.

Пробирались медленно, бесшумно, раздвигая стебли дикого жасмина. Прошло довольно много времени, и наконец заросли поредели. Они вступили в сухой дубняк. Кое-где в него вкралась даурская береза. Здесь было светлее. Внизу отдельными островками буйно кустился орешник. Теперь склон просматривался шагов на двадцать вперед, и старик повесил штуцер на шею. Янек понял, что это, как обычно, означает привал.

Они вышли на поляну, на краю которой лежал замшелый, сваленный ветром граб. Парнишка вынул из торбы, висевшей на плече, две краюхи пресного хлеба и кусок копченого сала. Оба присели рядом на стволе и начали есть. Острыми ножами с деревянными ручками отрезали тонкие, желтоватые от дыма ломтики сала, клали в рот, заедали их хлебом, неторопливо жуя. Эти одинаковые, спокойные движения делали их похожими друг на друга, как будто они были отец и сын или дед и внук, хотя, глянув на их лица, можно было сразу же определить, что не из-под одной крыши начались их пути-дороги. У старика была темная, обветренная кожа, глаза поблекшие, как у старого ястреба, скулы резко выпирали вперед, волосы, тронутые серебряными ниточками седины, особенно в бороде, завивались. Парнишка был светловолосый, голубоглазый, мелкокостный и гибкий, как ветка орешника.

Трапеза проходила в молчании: лес не любит ненужных разговоров. Скажешь лишнее слово, и может статься, что не услышишь треска сломанной ветки, шелеста, совсем не похожего на слабый порыв ветра, не услышишь звука, говорящего так много чуткому уху.

Старик протянул на ладони собаке кусок хлеба с салом; она взяла неохотно, одними губами: понимала, видно, что ей не положено, не заработала еще сегодня.

Янек вытащил из широкого кармана куртки Шарика, детеныша Муры, щенка с тяжелой головой и большими пушистыми лапами. Янек назвал его Шариком потому, что, когда пес появился на свет, он и в самом деле был похож на косматый клубок пепельно-серой шерсти. Янек дал ему немного поесть, а потом почесал за ушами, ласково потрепал за шерсть. Мура подошла к Янеку, полизала ему руку, словно поблагодарила за заботу о ее детеныше, и, по-собачьи улыбаясь, подняла верхнюю губу, отмеченную шрамом — след рысьего когтя.

— Кроме нас здесь еще кто-то охотится, — заговорил наконец старик. — Человек или зверь. Лес пустой, как выметенный.

И сразу же Мура подняла умный седеющий лоб, понюхала воздух.

— Смелей, смелей, — подбодрил ее охотник.

Она двинулась сначала нерешительно, виляя из стороны в сторону, а потом пошла прямо через орешник. Минуту спустя они услышали треск с противоположной стороны поляны и увидели, как что-то мелькнуло среди ветвей. Из-за ствола толстого дуба выскочили две тени. Мура — впереди, наперерез зверю. А чуть ближе к охотникам проламывался сквозь кусты здоровенный, отбившийся от стада старый кабан с высоким горбом, начинавшимся от шеи и сходившим на нет к хвосту, воинственно задранному кверху. Мура вырвалась вперед, подала голос и подскочила к кабану, готовая в любое мгновение распрямить свои ноги-пружины и оторваться от земли, чтобы избежать наскока зверя. Но она не заметила, что передними лапами попала на размякшую топь, засыпанную слоем дубовых листьев. Это и погубило ее: кабан настиг своего врага и сразу же, ударом головы, расправился с ним. В то же мгновение прогремел выстрел. Зверь вздрогнул, его передние ноги подогнулись, и он рухнул, словно сраженный ударом молнии.

Оба чувствовали, что случилось что-то неладное. Быстро двинулись, не забывая об осторожности: старик держал палец на спусковом крючке, а Янек сжимал в руке длинный охотничий нож.

Кабан был мертв. Мура лежала на боку, из-под нее текла кровь. Губы еще подрагивали, обнажая зубы. Старик опустился на колени, положил руку на лоб собаке. Пальцы его почувствовали, как коченело ее тело, как угасала в ней жизнь.

— Плохо. Хорошая ты была, Мура, хорошая, — сказал он ей, себе и лесу.

Щенок, учуяв кровь, попискивал в кармане.

— На трясину попала, — объяснил неизвестно для чего Янек.

— Каждый может попасть.

Янек разгреб мох широким лезвием ножа и выкопал продолговатую яму. Засыпал Муру землей, сверху навалил замшелый камень. Двумя ударами сделал засечку на коре дуба, чтобы не забыть место. Потом запустил руку в карман, погладил сидящего там Шарика, вытащил его, спустил на листья. Он смотрел, как песик неуклюже двигался, широко расставляя лапы, не в состоянии понять того, что случилось. И вдруг, как далекое эхо выстрела или как крик птицы из-за туч, Янека пронзило воспоминание: перед его глазами встали развалины родного дома, в нос ударил горький запах гари и искрошенной в пыль штукатурки.

— Один остался Шарик.

— Никто не остается один, хотя такое может случиться с каждым, — проворчал недовольно старик. — Пес остался у людей.

«Да, такое может случиться и с собакой, и с человеком», — подумал Янек. Он тоже остался один, почти один. От одиночества начал колесить по свету. Но того, кого искал, не нашел. И вот, когда ему было уже совсем плохо, он нашел дом. Этот дом не был похож на тот, в котором он вырос. Тот, каменный, стоял на берегу канала в портовом городе. Этот — сложенный из кедровых бревен, по вечерам поющий голосами сверчков и ветра в трубе, на берегу дикой, перекатывающей камни речки.

Он жил в новом доме уже третье лето. Многому за это время научился: ходить по следу неутомимо, как волк, определять по ветру погоду, различать запахи леса и животных, распознавать шорохи и читать следы, ходить бесшумно, ловко и быстро. Он научился так стрелять, что из мелкокалиберки попадал в глаз белки, не портя меха. Третье лето бродил он по лесным тропинкам. До сих пор он еще как-то не раздумывал над тем, куда ведут эти тропинки.

Солнце еще больше померкло. Тучи сползали вниз по склону. Заморосил дождь. Старик повесил на нижний сук штуцер и свою потертую куртку. Опустившись на колени около убитого кабана, он рукояткой ножа разжал ему челюсти и обнажил клыки. Пожелтевшие от времени, слегка выгнутые, как сабля, они были длиннее ладони.

Янек стал помогать старику. Вдвоем они вспороли кожу на животе, сделали надрезы на ногах и, помогая себе легкими, быстрыми движениями ножей, стали ее снимать.

Дождь усилился, зашелестел в вершинах деревьев; тяжелые капли скатывались с листьев на землю. Старик и Янек спешили. На разостланный рядом брезент положили окорока. Засучив рукава, они отделяли с задней части убитого кабана длинные полосы сочной филейной вырезки.

Вдруг маленький Шарик, кувыркавшийся рядом во мху и листьях, настороженно тявкнул и заворчал, учуяв, видно, какого-то крупного зверя. Это тявканье прозвучало забавно-пискливо, как возглас ребенка, который, подражая взрослым, кричит «Пожар!».

— Смотри ты, — сказал старик Янеку, держа в руках кусок мяса, — как большой, лает…

Он не успел договорить. Янек услышал только, как кусок мяса шлепнулся на сухие листья. Стараясь не делать лишних движений, Янек осторожно повернул голову. Уголком глаза он увидел старика, замершего на согнутых ногах и сжимающего в руке длинный окровавленный нож. Охотник застыл в этой позе, сжавшись, словно пружина, пригнув голову. Шея у него налилась кровью.

Проследив за его взглядом, Янек посмотрел в сторону дуба. Между двумя кустами орешника, низко, над самой травой, он увидел плоский кошачий лоб, рыжие бакенбарды и две здоровые, зарывшиеся в сухих листьях лапы. Все это было неподвижно, и только хвост, длинный, упругий хвост, яростно хлестал по бокам.

Вот когда понял Янек, почему они не встречали сегодня зверей, почему Мура не отходила от ног охотника, почему чуткий, старый кабан ошалел от страха и выскочил прямо на них: в лесу охотился другой, более сильный, редкий гость, хозяин тайги и гор — уссурийский тигр. Учуяв запах свежей крови, он пришел за добычей, которая принадлежала ему, за зверем, которого он выследил. И конечно, его удивило, что люди, эти неуклюжие и смешные создания, лишенные чутья, отваживаются находиться здесь и даже не думают бежать от него сломя голову вниз по склону. С начала войны, которая тлела вдоль границы, словно раскаленные угли подо мхом, время от времени прорываясь искрами выстрелов из засад, тигр иногда питался человечьим мясом и перестал бояться грохота. Наоборот, он шел на звук винтовочных выстрелов, рассчитывая на легкую добычу. И теперь, разъяренный до предела, он прикидывал расстояние до жертвы, напрягая все свои мускулы к прыжку.

Старик, не оборачиваясь и даже не дрогнув, прошептал:

— Ружье на суку… Осторожно… Бери!

Янек вскочил, руками ухватился за приклад и ствол. Сук обломился с сухим треском, и одновременно, словно раскат грома, над поляной пронесся тигриный рык. Янек обернулся и увидел взметнувшуюся красно-черную молнию и старика, отскакивающего в сторону. Остался лишь один шанс, всего одно мгновение, короткое, как удар сердца. Когда зверь передними лапами опустился на землю и прижался к ней, чтобы совершить следующий прыжок, Янек поймал на мушку белый зигзаг на темной шерсти и выстрелил между узких сверкающих глаз.

Огромная кошка перекувырнулась через голову, грозный рык оборвался.

Оба еще с минуту смотрели на тигра, не шелохнувшись, пока не убедились, что зверь неподвижен. Потом старик произнес:

— Готов. Да вот успел все-таки зацепить меня когтем.

Янек только теперь заметил на старике разодранный сапог и штаны, потемневшие от крови.

Старик опустился на землю. Янек подошел к нему, надрезал голенище сапога сверху, отвернул его вниз до щиколотки и, разорвав буро-зеленый индивидуальный пакет, такой, каким пользуются солдаты на фронте, туго забинтовал рану.

Охотник положил ему руку на голову. Лицо старика было бледно, губы посинели.

— Спасибо тебе, Янек.

— Что вы, Ефим Семеныч!.. За что? — Янек назвал его по имени-отчеству. Он почти никогда не обращался так к охотнику, потому что здесь, в горах, на сто километров в округе от сопки Кедровой, все его называли просто стариком.

— За жизнь спасибо.

— Это я вам… — Янек умолк. Слишком долго нужно было бы говорить, чтобы высказать все, однако оба они имели обыкновение не растрачивать зря слова, так же как и патроны.

Щенок, спотыкаясь о валежник и осторожно переставляя лапы по мокрым и скользким листьям, медленно приближался к тигру. Он сильно втягивал носом воздух, дрожал, от страха у него подкашивались задние лапы, но тяжелая упрямая голова толкала его вперед. Инстинкт, передаваемый из поколения в поколение с молоком матери, подсказывал ему, что враг мертв. Шарик собрал все свои силы, заворчал угрожающе и, ухватив за заднюю лапу поверженного гиганта, стал зубами дергать его за шерсть.

— Дай-ка сюда этого мальца.

Янек взял щенка за шиворот, поднял вверх и подал его старику. Шарик сидел на широких, покрытых шрамами ладонях, словно шмель в чашечке мальвы. Семеныч раздвинул ему губы, заглянул в пасть, а потом стал чесать за ушами по шерсти, намокшей от дождя.

— Добрый, добрый пес из тебя вырастет. Остерег нас обоих.

— Что дальше делать будем? — спросил Янек. — Вы сможете идти?

Старик встал, сделал шаг вперед, потом назад и снова сел.

— Трудно. И мясо нельзя оставить. Я тут с Шариком постерегу его, а ты выходи на просеку.

Янек посмотрел вверх, отыскал мутный диск солнца, прятавшийся за тучами, — ему хотелось определить время.

— Он скоро должен подъехать, — сказал Семеныч.

Янек подал старику винтовку, которую до сих пор держал в руках, взял свою мелкокалиберку и широким шагом зашагал через поляну.

— Погоди!

Янек обернулся и увидел, что охотник, лежа на боку, взялся за тигриную голову и ножом отрезает уши.

— Иди сюда, — позвал старик, садясь. — Возьми и спрячь, это твое.

Янек подошел, нагнулся к протянутой руке и взял добычу. Затем обеими ладонями, как это делают китайцы, приветствуя дорогого гостя, придержал твердую руку старика.

Прорвавшись сквозь дождливую завесу, ветер донес издалека слабый ритмичный стук мотора, тяжело работающего на малых оборотах. Янек знал, что трактор, тащивший два прицепа, нагруженных кедровыми стволами, сейчас идет в гору. Скоро он поднимется на перевал у пяти грабов и станет спускаться в долину. Янек перепрыгнул через поваленный ствол на краю поляны и побежал легко, ровно, пружинисто. Он глубоко вдыхал бодрящий горный воздух, запах листьев, грибов и мхов. В кармане рубашки на груди лежали тигриные уши, и сердце его учащенно билось, радуясь удачному выстрелу.

Оставшись один с Шариком, старик достал из кармана кисет — потемневший мешочек из шкуры оленя, оторвал продолговатый клочок от аккуратно сложенной газеты, старательно свернул цигарку. Потом потрогал легонько повязку на ране, поудобней положил ногу, упершись стопой в приклад винтовки. Щенок бегал, насторожив уши описывая большие круги. Он нес службу, как настоящий, взрослый пес. Старик положил кисет в карман, достал огниво и фитиль, вставленный в гильзу винтовочного патрона, высек искру, раздул трут и прикурил цигарку.

### 2. Крик диких гусей

Они потеряли много времени, потому что старик не мог ступить опухшей ногой, и Янеку пришлось вдвоем с трактористом вести раненого под руки.

Потом Янек еще раз вернулся с просеки на поляну, чтобы снять шкуру с тигра и забрать мясо убитого кабана. На это ушло почти два часа.

Ехали медленно, осторожно, потому что тяжелые прицепы скользили по мокрой траве и грязи. Над задним колесом приспособили большую балку, подвесив ее на цепях, и Янек шел сзади, всем телом наваливаясь на более тонкий конец, когда спуск становился очень крутым.

Едва они выбрались со склона Кедровой на разъезженную грунтовую дорогу, как на землю опустилась ночь. Оставив у обочины тракта прицепы с дровами, поехали на одном тракторе — небольшом, смешном СТЗ с высокими задними зубчатыми колесами; свернув на боковую тропинку, пробегающую вдоль реки, направились прямо к дому старика.

Когда подъехали, на западе погасли последние красные отсветы на тучах, стало совсем темно. Тракторист включил фары. Прямые снопы света выхватили из мрака стволы деревьев и толстые ветви, нависшие низко, как соломенная крыша. Сбоку светилась рыжеватым светом разогревшаяся выхлопная труба, из нее вылетали красные искорки и разлетались в стороны и вверх.

Миновав два низких столбика и жерди ограды, подъехали к крыльцу. Тракторист остановил машину, сбавил газ. Мотор заработал на малых оборотах. Только сейчас оба, и механик и Янек, услышали, что двигатель стучит. Тракторист в сердцах выругался.

— Давай его в сарай, — посоветовал Янек.

Он сбросил шкуры и мясо, отнес их в сени, потом вернулся и помог старику сойти. Осторожно поддерживая, повел его вверх по ступенькам к двери. Погасли фары, мотор взревел и заглох. Его рокот сменился тишиной, нарушаемой шумом близкой, но невидимой реки. Тракторист быстро вернулся, и все трое вошли в просторную избу.

Здесь было тепло, пахло травами и шкурами зверей. Янек сдвинул в трубе вьюшку, разгреб жар в печке, подбросил хворосту. Появились веселые язычки пламени, их отблески запрыгали по избе, выхватывая из темноты широкие лавки у стен, длинный стол, крашеный ящичек для пороха и пуль.

Все сняли с себя мокрые, набухшие от дождя куртки. Янек налил воды из ведра в котел и сунул его в жар. И только теперь вдруг вспомнив, что щенок спит в кармане куртки, вытащил его оттуда, отнес в угол на опустевшую подстилку Муры.

Тракторист сел, вытянул перед собой длинные ноги в забрызганных грязью сапогах, нагнул черноволосую кудрявую голову и стал жаловаться:

— Мотор стучит, плохо дело. Завтра надо побыстрее ехать, а мотор барахлит. Стучит. Слыхал, товарищ, как стучит? Пока починю, полдня пройдет, так и до ночи не доеду.

Старик не слушал его. Сидя на лавке у печки, он осторожно стягивал штанину с ноги, раненной тигром. Янек вышел в сени, принес мясо, отрезал ножом кусок. Повернувшись к трактористу, успокоил его:

— Не горюй. Ночь длинная, успеешь все наладить.

— Сил нет. Ночная работа — плохая работа. А дрова нужно завтра привезти.

— У тебя есть запасные вкладыши?

— Есть.

— Я все сделаю.

— А сможешь?

— Смогу.

Старик протянул руки к печке, погрел их немного, потом сказал:

— Оставь кастрюли, Янек. Я тут сам все сделаю, а как будет готово, позову вас.

Тракторист поднялся с лавки и вышел вместе с Янеком. Лампа была хорошая, под стеклом; она ровным кругом освещала грязь во дворе — дождь лил нещадно. Вошли в сарай, прикрыв двустворчатые двери. Янек стащил с сена брезент, расстелил его под трактором.

Оба работали молча, понимая друг друга без слов. Горячее масло тонкой струйкой стекало в ведро, окутываясь паром в желтоватом свете лампы. Стоя на коленях по обе стороны трактора, они подставили колоду, ослабили болты, вывернули их, сняли картер. Янек паклей обтер теплые шейки коленчатого вала.

— Тебя как звать? — спросил его тракторист.

— Ян Кос.

— Ян Кос? — повторил тот, осторожно и медленно выговаривая слова. — Трудное имя.

— А тебя?

— Григорий Саакашвили.

— Тоже нелегко запомнить.

— Я, брат, из Грузии. Понял? Эх какие там горы! А на этих горах снег белый, сверкает на солнце, как сахар, хоть языком лижи. А высокие какие! Видишь вот этот болт? А теперь посмотри на трактор. Здесь горы такие маленькие, как этот болт. А там горы такие же большие, как вот этот трактор.

Янек, лежа на спине под трактором, поочередно ощупывая руками подшипники, давил вверх, тянул вниз, но зазор был где-то в другом месте.

— Возьми рукоятку, проверни разок.

Григорий быстро выполнил просьбу, потом присел на корточки и заглянул под трактор, наблюдая, как Янек ловко отгибал щипчиками шплинты и ослаблял ключом болты.

— Старик сказал, ты тигра убил. Добрый, значит, ты охотник. А я вот вижу, ты и трактор знаешь. Бери этот трактор, садись на мое место. Я на фронт иду.

Янек подвинул лампу так, чтобы свет падал на лицо Григорию.

— Что, берут? — спросил он недоверчиво. — Тебе сколько?

— Девятнадцать. А тебе?

— Мне семнадцать, — соврал Янек, прибавив себе почти два года.

Теперь уже Григорий взял в руки лампу и осветил лицо Янека.

— Только семнадцать? Тигра убил, трактор знаешь… И таких не берут?

— Не потому. Я же не здешний, из Польши. Да и старика одного не могу оставить.

Григорий, как это часто бывает с людьми, бездейственно смотрящими на то, как работают другие, неожиданно почувствовал раздражение.

— Значит, война наша. А тебя эта война не касается. Вы тут шкурки снимаете с белок да с енотов.

— Снимаем. На комбинезоны для летчиков.

— Наш брат в окопах, а ты в тылу. Хитро.

Янек вывернул последний болт, снял вкладыши подшипника и положил их на брезент. Потом вылез из-под трактора и встал против Григория.

— Хитро, говоришь? А кто первый с Гитлером бился? Началось у нас, на Вестерплятте.

— Вестер… И не выговоришь. Что это такое? Что оно, по-немецки называется? Ваша война давно кончилась. Я знаю, вас за две недели разбили.

— А ты сам-то умеешь драться?

— А то как же!

— Тогда становись!

Янек отставил лампу на кучу клепок, приготовленных для кадки.

Слегка наклонившись вперед, оба неподвижно стояли друг против друга, взъерошенные, словно два петуха. И вдруг бросились. Григорий был намного выше ростом. Он схватил Янека за голову и подогнул его под себя. Янек, падая, поджал ноги и, едва коснувшись спиной земли, с силой выпрямил их, отбросив Григория к стенке сарая.

Оба вскочили, тяжело дыша.

— Еще хочешь?

— Хочу!

Тракторист первый бросился вперед. Янек отработанным движением прыгнул ему под ноги и повалил его на землю.

Они снова вскочили и опять молча стали сходиться, но вдруг их остановил неожиданно принесенный с высоты ветром рокот моторов.

— Летят, — произнес Саакашвили.

— Патрулируют. Японцы близко. На том берегу Уссури…

Они как-то сразу забыли друг о друге, о том, что только что дрались, и мускулы их расслабились. Оба одновременно вышли из сарая и остановились у дверей, запрокинув вверх голову.

Небо на западе немного прояснилось, мерцали звезды. Не видя самолетов, ребята угадывали направление их полета по короткому угасанию звезд. Рокот отдалялся, растворяясь в шуме ветра.

Оба вернулись в сарай.

— Еще будем драться или с тебя хватит? — спросил Янек.

— Нет, хватит, глупо все это. Моя война, твоя война — одна война. Бери мой трактор, когда я уйду на фронт.

Они замолчали. Янеку хотелось объяснить Григорию, как близко касается его война, бушующая где-то далеко на западе, в десяти тысячах километров отсюда. Но он не знал, с чего начать, и боялся, что ему трудно будет облечь в слова то, о чем он думал.

— Ребята! — позвал их в это время старик.

Они обмыли руки в керосине, обтерли их мокрой землей, потом сполоснули водой из-под желоба. Захватив лампу, вошли в избу. Здесь на столе уже лежали теплые ржаные лепешки, а на жестяной тарелке дымилось приготовленное мясо кабана.

Поели в молчании. Потом Янек принес закопченный чайник, налил в две кружки чаю, а у третьей остановился.

— Чай горький. Сахар у нас кончился. Будешь пить?

— У меня есть немного, — ответил Григорий, достал из кармана тряпочку и развернул. — Один кусок остался. Дай нож!

Он расколол сахар черенком, дал каждому понемножку. Пили, положив кусочки за щеку.

В углу проснулся Шарик и стал попискивать. Тракторист сгреб на ладонь сладкие крошки, прошел в угол и радостно произнес:

— Такой маленький, а дерзкий. Лижет сахар, как большой, да еще зубами пальцы мои пробует.

Осчастливленный щенок весело залаял, завилял хвостиком. Янек наблюдал за ним с улыбкой некоторое время, потом принес тулуп, расстелил его на лавке и сказал Григорию:

— Ложись, спи. Остальное я сам доделаю.

Саакашвили расстегнул ремень, разделся и, подложив руку под кудрявую голову, проговорил сонно:

— Сон после работы — хороший сон. Тепло тут, мягко, над головой не капает, а все-таки поспать по-настоящему можно только у нас, в Грузии. Там, бывало, ложишься, ставишь около себя кувшин вина; двери открыты настежь, ночь входит в дом, звезды входят в дом…

— Через дверь или через сон?

— Как звезды входят? И через дверь, и через сон. Это все равно.

В избе наступило молчание. Старик решил закурить, протянул руку за газетой, лежащей у лампы, но не достал. Янек поднялся, чтобы подать ее старику. Бросив взгляд на сложенную бумагу, он вдруг задержал ее на ладони.

— Я возьму ее себе? — спросил он старика.

— Ты что? Курить хочешь?

— Нет, я вам другую газету принесу. Ладно?

— Ладно, — согласился охотник.

Янек спрятал газету на груди, в тот самый карман, где лежали тигриные уши. Посмотрел, не нужно ли еще чего сделать в избе, но старик махнул рукой, показывая, что он может идти.

Теперь он был наедине с трактором в пустом сарае. Заложил новые вкладыши в подшипник, смазал их маслом, поставил на место и, крутнув два раза рукояткой, снова вынул. При свете лампы он увидел, какие части серебристого сплава точно подходят к форме коленчатого вала: в углублениях остались следы масла. Острым плоским ножиком он снимал аккуратные, тонкие стружки мягкого металла, подгоняя части друг к другу.

Эту операцию он терпеливо проделал во второй, третий и пятый раз, пока вся поверхность не стала гладкой и чистой, равномерно покрытой тоненькой пленкой масла. Его так и подмывало заглянуть в ту газету, которая была спрятана у него в кармане, потому что в избе он прочитал всего два слова из того, что его заинтересовало, но он решил, что сделает это только после работы, когда все закончит…

Дождь утих, и сквозь щель в крыше теперь стал виден острый рог молодого месяца, повисшего над горами. Янек задумался. Тот ли самый это месяц, что несколько лет назад касался верхушек мачт на судах, стоявших в порту? Тот ли это месяц, который отражался в водах залива и Вислы, рукавами сбегающей в море?

Тихо скрипнули от ветра двери сарая. Этот скрип заставил Янека вздрогнуть и отвлечься от своих умелей. Он снова залез под трактор, в последний раз поставил подшипники. Подвесил картер, залил масло. Запустив мотор, дал поработать ему на малых оборотах. Потом выключил зажигание, подождал, пока стечет лишняя смазка, и через отверстие просунул руку в картер, пальцами нащупал подшипник, чтобы определить, не греется ли он. Все было в порядке.

Когда-то, в то время, которое Янек называл словом «раньше», он в таких случаях подходил к отцу и говорил: «Готово». И тогда отец вставал и шел смотреть. Проверял придирчиво, независимо от того, был ли это медвежонок, которому Янек пришил новую лапу, модель самолета или велосипед. Потом он выпрямлялся и с улыбкой, светившейся в его серых глазах, протягивал сыну руку и говорил: «Хорошая работа».

Так было «раньше». С тех пор как Янек остался один, минуло уже почти четыре года. Он вдруг почувствовал, как устал за эту бессонную ночь, как болит шея после борьбы с Григорием. Невесело улыбнувшись самому себе, Янек подумал, разбудил ли Григория шум мотора, или он спит крепко и сладко, так, как спят у них в Грузии, и к нему во сне спустились с далекого неба грузинские звезды.

На дворе похолодало, и у самой земли, под деревьями, под изгородью, бесшумно полз от реки предутренний туман.

В сенях Янек погасил лампу, понюхал ладони, которые все еще пахли металлом, маслом и керосином, хотя он и мыл их долго. Осторожно придерживая дверь за скобу, чтобы не заскрипели петли, он на носках вошел в избу. Подойдя к печке, щепкой, обугленной с одного конца, сгреб в сторону с красных головешек пепел, достал из кармана газету и осторожно развернул ее.

С правой стороны газеты, внизу, как раз в том месте, которое его больше всего интересовало, не хватало клочка. Приблизив к глазам газету, Янек придвинулся к тлеющим углям и, почувствовав на лице исходящее от них тепло, стал читать.

— Янек!

Он вздрогнул. Значит, старик не спит.

— Что, Ефим Семеныч?

— Прочитай вслух. Этот спит без задних ног, его не разбудишь.

Янек заколебался. Почувствовал, как кровь прилила к голове, словно его застали на месте преступления. Прошла томительная минута, прежде чем он овладел собой и начал читать:

— «Сообщение о согласии Советского правительства на формирование польской дивизии… — Конца заголовка не было, а потом мелким шрифтом шло: — Совет Народных Комиссаров СССР удовлетворил ходатайство Союза польских патриотов в СССР о формировании на территории СССР польской дивизии имени Тадеуша Костюшко для совместной с Красной Армией борьбы против немецких захватчиков. Формирование польской дивизии уже…»

Янек отодвинулся от углей, медленно сложил газету и произнес:

— Это все. Немного не хватает, оторвано.

Снова в избе воцарилась тишина, только слышно было, как ровно и спокойно дышит Григорий Саакашвили, тракторист из Грузии, да время от времени тревожно попискивает во сне Шарик, тоскуя, видимо, по материнскому теплу Муры, которая так внезапно исчезла из его жизни. Молчание длилось долго. Наконец старик спросил:

— Останешься, пока я на ноги не встану?

Янек подошел к нему, присел на край лавки, застланной шкурами.

— Останусь.

— До первого снега заживет, а тогда я уж смогу сам ходить, не задержу… — Охотник говорил медленно, неторопливо. — Считай, уже почти два года, как мой Ваня на войну ушел. Постарше тебя был, да ты помнишь его… Только пуле все равно, кто старше, кто моложе… А удерживать тебя не стану.

Старик положил шершавую широкую ладонь на колено Янека и замолчал.

— Пора Григория будить. За окнами уже сереет, — сказал Янек.

— Пора, — согласился старик.

Но Янек не двинулся с места и, продолжая сидеть, неподвижно смотрел на угасающий в печке жар.

— Ефим Семеныч, я к вам, может, вернусь потом, после войны. У меня ведь никого…

— Брось… — спокойно возразил старик. — Матери нет, а отец, глядишь, еще найдется… Как уходить будешь, дам тебе рукавицы в дорогу, теплые, мягкие, из енота сшитые… А уж коли случится, что отца не сыщешь, все едино не вернешься, со своими останешься. Газета, что читал, для тебя не простой клочок бумаги, а ровно крик диких гусей осенью. Тут уж ничего не поделаешь, в свою сторону лететь надо.

### 3. Эшелоны идут на запад

Эшелон стоял на высокой насыпи. За хвостом состава горели станционные фонари, светились желтым светом два окна, а у самых вагонов — только темная синь ночи да неровный, дрожащий блеск звезд. В голове состава пыхтел локомотив, выбрасывая султаны дыма; тонкие, извивающиеся, они казались вырезанными из смятой промокательной бумаги. На рельсы падал свет из открытых колосников топки, вишневыми кругами обрисовывая колеса. Слышно было спокойное посапывание пара и хруст гравия под сапогами часовых, вышагивающих вдоль состава.

Угловатые, прямоугольные силуэты товарных вагонов вырисовывались на фоне неба. Только на крыше первого и последнего торчали нацеленные куда-то вверх, словно выпрямленные пальцы поднятых рук, стволы счетверенных зенитных пулеметов. У каждого дежурили по два бойца. Один из них, несший вахту на крыше хвостового вагона, сейчас сидел и тихонько наигрывал на губной гармошке.

Далеко впереди, почти у горизонта, мигнул красный свет сигнала, исчез и вдруг стал зеленым. Паровоз сразу же откликнулся на этот сигнал басом, словно пароход в порту, засопел, и по всей цепи вагонов передался звонкий металлический рывок, натянувший сцепку. Часовые бросились к приоткрытым дверям, вскакивали на подножки и влезали в вагоны. Снизу было видно, как дрогнули колеса, круглые отверстия в них сдвинулись с места — и поезд отправился дальше, в свой путь.

Как раз в этот момент в кустах на насыпи кто-то тихо свистнул. Два силуэта — человека и собаки — быстро метнулись к поезду. С минуту они бежали вдоль медленно идущего состава, потом человек подхватил собаку, подбросил ее вверх, прыгнул сам, ухватился за металлическую скобу, подтянулся на руках и сразу же исчез в темноте за стенкой вагона.

В вагоне на деревянных, в три этажа, нарах, сколоченных из неструганых досок, спали люди. Слышалось ритмичное посапывание. Пахло сукном, табаком и металлом — характерным армейским запахом.

Только один боец, видимо дежурный, сидел посреди вагона на сундучке у печурки. Он был в шинели; из-за плеча выглядывал ствол винтовки, оканчивавшийся узким четырехгранным штыком. Дежурный был занят делом: подбрасывал щепки в открытую дверцу жестяной «козы». Услышав шум у дверей, он даже не повернул головы, спросил только:

— Ты, что ли, Ваня?

— Я, — невнятно буркнул вошедший.

— И что ты за человек? Вечно опаздываешь. Смотри, когда-нибудь отстанешь… Если уж умудришься застрять где-нибудь, давай, но только не в мое дежурство…

Боец еще долго ворчал себе под нос, но тот, кого он принял за Ивана, не отвечал. На нижней наре, у самого края, было как раз одно место, и вошедший быстро улегся, укрывшись полой шинели соседа. Спящий боец пробормотал что-то во сне, отодвинулся, освобождая место, и повернулся на другой бок. Зашуршало сено. Воспользовавшись этим, поздний пассажир выдернул из-под себя порядочную охапку сухой травы, сунул быстро вниз, под нары, и шепнул тихо:

— Здесь, Шарик, здесь… Лежать.


Поезд сначала замедлил ход, словно утомившись от неустанного бега, а потом затормозил и замер на месте. Где-то в голове эшелона весело подала голос труба. Едва она умолкла, как ей ответил стук и скрежет отодвигаемых дверей. В вагоны вместе с холодным ветром ворвался серый рассвет, а громкие и властные звуки побудки стали еще слышнее.

Красноармейцы вскакивали, натягивали брюки и сапоги и, прогоняя зевками остатки сна, выпрыгивали на полотно.

Трава была седая от инея, шелестела под сапогами, как давно не бритая щетина. Бойцы сбегали с насыпи, разбивая каблуками тонкую корку льда, умывались водой из рва у дороги. Они дурачились, брызгались водой, громко вскрикивая, когда ледяная вода попадала на кожу. Потом все долго растирали лицо, спину и грудь полотняными полотенцами, пока кожа не становилась красной, и снова бежали наверх, перебрасываясь шутками, спихивая вниз друг друга, вскакивали в вагоны.

— Да тут внизу кто-то еще спит. Вставай, лентяй!

— Оставь его, он, наверно, с дежурства. Я, когда вставал, свою шинель ему оставил, пусть спит под ней…

Вдоль поезда дежурные разносили термосы — зеленые овальные коробки на два ведра каждый. Подав их в вагон, они бежали дальше.

— Ну-ка, Федя, открути крышку! Поглядим, что принесли!

— На, смотри. Думаешь, вареники в сметане?

— Елки-палки, опять каша! — крикнул рослый краснолицый Федор.

— Борщ да каша — пища наша.

Паровоз свистнул отрывисто, словно предупреждая, потом дал длинный сигнал, и поезд медленно тронулся.

Кто-то из сидевших на самой верхней полке высоким тенором запел, подражая голосу оперного артиста: «Пшено, пшено, пшено, пшено! Оно на радость нам дано!»

Бойцы разразились смехом, потому что в действительности в этой песне поется о вине, которое приносит радость, а не о пшенной каше. Позвякивая в такт песне котелками, они выстраивались в очередь к термосу.

— Эй ты! Есть тоже не будешь? — обратился к спящему толстощекий Федор, потянув за полу шинели. — Как хочешь, можешь спать, а я твою порцию… — Он не договорил, с минуту стоял с открытым от удивления ртом, а потом заорал: — Ребята, чужой! Елки-палки, и собака тут какая-то!

Чужой уже давно не спал: его разбудила труба. Но ему хотелось оттянуть минуту, когда его обнаружат. Пусть бы это произошло не во время остановки поезда. Разоблаченный вскочил с нар и встал у стены. К его ногам прижалась собака, еще молодая, но уже довольно крупная, с волчьей мордой и косматой шерстью пепельного цвета, чуть темнее вдоль спины.

— Ты кто?

Оба молчали — и парнишка, и собака.

— Тебя спрашиваю, ты кто?

Ответа не последовало. Со всего вагона собрались бойцы, окружив неизвестного, и с любопытством ожидали, что будет дальше. Задние выглядывали из-за спин товарищей.

— Эшелон воинский, а тут какой-то тип пробрался. Не будешь говорить, живо за дверь вытолкаем.

Собака оскалила зубы, шерсть на ней встала дыбом.

Рослый, тучный Федор, не обращая на нее внимания, схватил парнишку за плечо. И вдруг — удивительное дело! — в то же мгновение боец оказался лежащим на нарах в сене, а собака держала в зубах вырванный кусок полы шинели. Мальчишка, нанеся удар, который свалил Федора с ног, снова отодвинулся в угол вагона и прижался спиной к стенке.

— Ах, ты так? Значит, головой, елки-палки, как бык, бодаешься? — закричал толстощекий, вскакивая и стискивая кулаки.

— Оставь его!

В проходе между нарами и стеной показался старшина с гвардейским значком на выгоревшей гимнастерке. Остановившись перед мальчишкой, он с минуту внимательно оглядывал его, потом пригладил ладонью усы цвета спелой пшеницы и спокойно заговорил:

— Приходишь в гости непрошеным. Тебя спрашивают, а ты не отвечаешь. Не годится. Если так дальше пойдет, то твоя собака всему взводу шинели порвет. Ты со всеми хочешь драться? Мы на фронт едем, а ты?

— Я тоже.

Старшина чуть улыбнулся.

— Понимаю. Но детей, да еще с собаками, в армию не берут.

— Ничего себе дитятко! Так головой мне в брюхо дал, что до сих пор не проходит, — пожаловался возмущенный Федор.

— Погоди! — остановил его старшина и снова обратился к пареньку: — А если уж собрался на войну, то должен был обратиться в военкомат. Там тебя бы измерили, взвесили, спросили, что и как, бумагу бы выдали. А самовольно нельзя.

Собака, успокоенная тихим, ровным голосом старшины, придвинулась на полшага вперед, понюхала голенище старшинского сапога и, вильнув два раза хвостом, вернулась на прежнее место.

Янек подумал, что в этих советах старшины нет ничего нового. Он и сам знал, что нужно действовать через военкомат. Да только там в бумагах записано, с какого он года. Не мог же Янек сказать об этом старшине!

— Ничего не говоришь, но думаю, ты меня понимаешь, — продолжал усач, не смущаясь тем, что пока в ответ не услышал ничего вразумительного. — Из дому удрал, мать небось плачет, не знает, где ты. Придется поворачивать обратно, брат.

— Нет у меня матери.

— А где она?

— Гитлеровцы убили.

У старшины дрогнули усы; он помолчал, словно задумавшись, потом спросил утвердительной интонацией:

— Отец на фронте?..

— Погиб на войне четыре года назад.

— Тогда же еще не было войны.

— Была, в Польше. Я хочу в польскую армию. Уже третий день еду.

— Зайцем?

— Да. А с вами со вчерашнего вечера.

— У тебя есть какая-нибудь бумага?

— Да какая там бумага! Высадить его, и все! — пыхтел разозленный Федор.

— Вы, товарищ рядовой, не вмешивайтесь, когда старшина роты говорит. Кто вчера вечером на остановке дежурил? Я спрашиваю, кто?

— Я, товарищ старшина.

— Вы как думаете: этот паренек во время вашего дежурства в вагон сел или он со своей собакой прямо с неба сюда свалился?

Толстощекий не ответил и спрятался за спину других. Тем временем Янек достал из кармана аккуратно сложенную газету и подал ее старшине. Тот повертел ее в руках, осмотрел, потом так же старательно и ровно сложил и вернул Янеку.

— Мы газеты читаем, все знаем, но ты же сам понимаешь, нужна бумага, какой-нибудь официальный документ.

Янек вытащил удостоверение, выданное охотничьей артелью, в которой он состоял вместе с Ефимом Семеновичем.

— Ты что ж, стало быть, охотник?

— Эй ты, охотник! — озорно крикнул один из бойцов. — Интересно, на кого ты охотишься, на лягушек или на тигров?

В вагоне грохнул смех.

Янек не ответил. Снова засунул руку в карман и на открытой ладони показал всем большое косматое ухо. Смех оборвался, стало тихо.

— И правда, тигр. Ну ладно, — первым заговорил старшина. — Мы тут болтаем, а каша стынет. Пока дайте поесть парнишке и собаке, а там видно будет.

Все расселись на нижних нарах и стали есть деревянными ложками жирную пшенную кашу. Старшина роты отломил от своей пайки хлеба четвертушку и подал Янеку. Поезд, стуча колесами на стыках рельсов, проносился мимо небольших станций, подавая короткие свистки. Через приоткрытые двери вагона была видна зеленая, тянущаяся до самого горизонта тайга, плотная, как войлок.

Янек встал, подошел к Федору и, показав на лежащую около него шинель, сказал:

— Дайте, я зашью.

Тот с минуту подумал, потом кивнул:

— Бери.

Все, кто сидел поближе, видели, как паренек снял шапку, отмотал нитку, вынул из подкладки иголку и аккуратными стежками стал с изнанки пришивать оторванный клочок сукна.

— Ловко это у тебя получается. Как только прибудешь на фронт, так тебя сразу главным портным назначат, — пошутил тот самый боец, который спрашивал про лягушек и тигров.

— Кончайте языками чесать, — прервал разговоры старшина. — Не теряйте времени даром. Через час буду проверять оружие.

Бойцы поднимались один за другим, подходили к пирамиде в углу вагона, разбирали винтовки и автоматы, рассаживались поудобнее в разных местах.

— Я бы вычистил это, — тронул Янек старшину за рукав и показал на оружие со стальной воронкой на конце ствола, круглым диском наверху и с двумя тонкими сошками.

— Это «РП», ручной пулемет. Знаком с ним? — спросил старшина.

— Нет, — ответил Янек откровенно. — Но вообще-то я люблю оружие.

— Ну-ка неси его сюда, я тебе сейчас все покажу.

Быстрыми, ловкими движениями он разобрал и собрал затвор, потом еще раз разобрал и снова собрал.

— Теперь сможешь сам?

— Попробую.

Первый раз получилось неважно, а потом дело пошло быстрей. Янек подошел к ящику, стоящему посредине вагона, и взял оттуда ветошь и жестяную масленку. Не торопясь, так же, как это проделывал сотни раз в доме у реки, у подножия Кедровой, он начал чистить пулемет.

Шарик, который сначала был очень недоволен тем, что у него отобрали клочок солдатской шипели, теперь повеселел и стал бегать вокруг, виляя хвостом. Когда беготня ему надоела, он взял в зубы шапку Янека и сел напротив, тихо скуля.

— Чего это он? — спросил старшина.

— Думает, что на охоту пойдем.

— Это он верно думает, только охота наша на зверя покрупнее, и совсем не для детишек.

Он погладил собаку по голове. Шарик не возражал, поняв, что его хозяин в этом человеке со строгим голосом обрел друга. Старшина задумался на минуту, потом добавил:

— Хороший человек из тебя получится. — И похлопал Янека по спине.

Снова замедлился перестук колес. Поезд начал убавлять ход, машинист два раза просигналил, вагоны тряхнуло на стрелке, и эшелон подошел к станции. Слева и справа стояли другие составы, на путях сновали люди в форме. Немного дальше виднелась широкая водная гладь — это было озеро, простиравшееся до самого горизонта.

И снова вдоль вагона забегали дежурные, останавливались на минуту возле каждого и раздавали сложенные вчетверо пачки газет. Бойцы брали их, делили, разворачивали широкие листы, переговариваясь между собой:

— Прочитаешь — не прячь. Разделим на четверых, а то бумаги на курево уже нет.

Федор подошел к Янеку и, хлопнув ладонью по газете, показал ему:

— Смотри-ка, охотник, тут есть кое-что и для тебя: «Первая польская дивизия имени Тадеуша Костюшко получила первое боевое крещение в бою под Ленино». Раньше нужно было ехать, а теперь уж опоздал к началу. Без тебя начали, а ты в это время бойцов союзной армии головой в живот бьешь, собак на них натравливаешь.

— Не сердитесь, — попросил Янек. — Как-то так вышло. Возьмите меня с собой. Я буду вам помогать оружие чистить, на посту с собакой стоять могу. Мы никого не пропустим…

— Подожди меня здесь, — приказал ему старшина роты. — Я схожу к командиру, узнаю, как с тобой дальше быть.

Сказать было легко: «Схожу, узнаю», а выполнить это намерение оказалось не так просто. Случилось непредвиденное: куда-то запропастилась меховая ушанка старшины.

— Что за беспорядки? — разозлился он не на шутку и взъерошил усы. — Дежурный, где у вас глаза? Немедленно найти шапку!

Сначала стал искать дежурный, потом весь взвод. Но тщетно — шапка как сквозь землю провалилась. Только Янек не двинулся с места. Он все надеялся, что поезд вот-вот отойдет и тогда ему удастся еще немного проехать.

Наконец старшина не вытерпел:

— Пойду без шапки. К моему приходу не найдете — держитесь! — Он погрозил пальцем. Голосом, в котором прозвучали нотки отчаяния, повторил: — Устав нарушаю, но пойду.

Едва он произнес эти слова, как из-под нар выскочил Шарик. Обрадовавшись, что наконец-то ему удастся прогуляться, он замахал хвостом и встал перед старшиной на задние лапы. В зубах он держал ушанку, подавая ее владельцу.

— Ах ты дворняжка несчастная! — разозлился старшина.

— Он не дворняжка, — возразил Янек, — а чистых кровей сибирская овчарка.

— Товарищ старшина, — подал голос Федор, — просто собака недавно в армии и не успела изучить устав.

Все рассмеялись. Старшина роты разгладил мех на шапке, надел ее на голову и, махнув рукой, быстро сбежал вниз по железной лесенке.

Янек хотел выскочить из вагона следом за ним, потому что по опыту знал, чем кончится разговор старшины с командиром, но сделать это ему было нелегко — сразу как-то не получилось, а теперь бойцы не пустили бы. Сейчас они сидели, тесно прижавшись друг к другу, у широко открытых дверей и, глядя на озеро, пели: «Славное море, священный Байкал…»

Старшина вернулся неожиданно быстро. Остановившись на соседнем полотне, он махнул Янеку рукой.

— Пошли, Шарик, опять нас высаживают.

Они протолкались к выходу, соскочили на землю.

— Ты чего нос повесил? — весело спросил старшина роты и, обняв его за плечи, повел за собой. — Ничего, не бойся. Я бы тебя взял, раз уж некуда тебе деваться, да случай удобный подвернулся. Пошли, сам увидишь.

Они подошли к одному из вагонов соседнего эшелона, в дверях которого стояли штатские в ватниках и пальто, в кепках и меховых шапках, а в глубине вагона кто-то даже в шляпе. Один из них стоял на шпалах, на его мохнатой ушанке была пришита черными нитками белая бляшка — орел, вырезанный из консервной банки.

— Вот он, ваш, — сказал старшина человеку в ушанке. — Тоже в польскую армию едет. Доброго тебе пути, паренек, — с этими словами напутствия старшина легонько подтолкнул Янека к дверям вагона. — На фронт попадешь — во все глаза гляди. Может, встретимся.

Тот, у которого на шапке был орел, широко улыбнулся и протянул Янеку руку.

— Меня зовут Елень. Густав Елень.

— Ян Кос, — представился паренек.

— А собаку?

— Шарик.

— Шарик? Это как же по-польски будет?

— Кулька.

— А я сначала подумал, его Серый[1] звать. Что ж, пусть будет Шарик. Все равно. Подвиньтесь, хлопцы, подаю вам нового товарища.

Прежде чем Янек успел сообразить, он уже оказался в воздухе. Елень поднял его без труда над головой и поставил на ноги уже в вагоне. Янек двинулся было, чтобы подхватить собаку, но Шарик сам пружиной взлетел вверх и вскочил в вагон следом за своим хозяином. Янек обернулся, хотел крикнуть, попрощаться со старшиной, но тот был уже далеко. Вот он оглянулся, помахал рукой…

В вагоне пели: «Вила веночки и бросала в волны…»

Янек осмотрелся. С удивлением заметил, что на второй полке, у самого края, сидит не парень, а девушка. Одета в резиновые сапоги, ватные брюки и куртку, на голове мужская шапка зеленого сукна, из-под которой выбивались длинные светлые волосы. А руки у нее были маленькие, узкие, девичьи.

Она улыбнулась Янеку, спросила:

— Ты откуда?

— Из Приморского края…

— А из Польши откуда?

— Из Гданьска.

— А я из Варшавы, Лидкой меня звать.

Янеку показалось, что он услышал сейчас что-то важное. Девушка освободила ему место около себя и продолжала петь «Вила веночки и бросала в волны…».

Он несмело подошел, встал рядом, не отваживаясь сесть. Посмотрел на соседний путь. Из-за голов впереди стоящих увидел вагоны, а в них бойцов в краснозвездных шапках. Вагоны двинулись с места, и в первую минуту нельзя было понять, какой состав тронулся: этот или тот.

«Славное море, священный Байкал!» — неслось оттуда. «Вила веночки и бросала в волны…» — пели рядом.

Слова и мелодии сливались. Янек узнал свой вагон — увидел стоящего в широко открытых дверях толстощекого Федора и старшину, приглаживающего ладонью пушистые усы.

«Как же я его найду на фронте? — подумал Янек. — Я даже не знаю, как его зовут». Потом он увидел пулемет на крыше и буфера последнего вагона.

Елень забрался в вагон и подошел к Янеку.

— Будем друзьями. Называй меня Густликом. Чего загрустил? Мы туда же едем, что и они. Сейчас все эшелоны идут на запад.

### 4. Фокус

Они сидели ровными рядами на досках, прикрепленных к бортам грузовика, подскакивая вместе с ними на выбоинах. Через отверстие в брезенте смотрели, как убегает назад широкая грунтовая дорога, разбитая сотнями колес.

Ноябрьский день был холодный и ясный. Казалось, что иней не только покрыл все до самого горизонта, но и вползает вверх на поблекшее безоблачное небо. Въехали в деревню. У дороги стояли маленькие домики и продолговатый прямоугольник одноэтажного здания школы. Когда она осталась позади, все почувствовали, что машина сворачивает и круто съезжает вниз, меся скатами сырую глину. Только сейчас, когда под ними заскрипел и закачался настил понтонного моста, они увидели высокий берег.

Ветер стал влажным, от реки несло водяную пыль, мелкими капельками оседавшую на лицах. Мост прогибался под тяжестью грузовика. Когда смотрели на понтон, казалось, что он плывет и вместе с ним плывут промерзшие саперы в зеленых шинелях с поднятыми воротниками. Трепетали на ветру укрепленные на шестах небольшие бело-красные флаги, которых так давно не видели.

Янек, как в тумане, помнил: он видел эти флаги в последний раз, когда их отдирали от древка, рвали, швыряли на мостовую штатские в сапогах и в маленьких тирольских шляпах с пером. Это было за два дня до начала войны, как раз в то время, когда отец, вернувшись из школы, попросил мать достать из шкафа его офицерский мундир.

Мать, сидя на стуле, пришивала звездочки, по две на каждый погон. Спросила отца: «А как же твои ученики? Кто их учить будет?» Отец ответил: «Младших уже никто. Сами будут учиться повторять то, что запомнили на уроках. А старшие тоже наденут мундиры».

Янек вытер ладонью мокрую от измороси щеку, смахнул с глаз слезу.

— Колючий ветер, глаза режет, — сказал он, вытирая ладонь о ватник. Посмотрел на Лидку, но не увидел ее лица; отвернувшись, она поправляла волосы. Елень, сидевший у другого борта, изо всех сил тер свои широкие лапищи, так что был слышен хруст суставов.

— Мы уже на месте. Там, где нужно.

Но оказалось, что еще не прибыли на место. Миновали еще одну деревушку, въехали в лес и только здесь остановились между палатками.

— Вылезай, дальше поезд не пойдет! — крикнул шофер из кабинки.

Спрыгивая на землю, они читали натянутый между двумя соснами транспарант у входа в лагерь. Это было нелегко, потому что они видели его с обратной стороны и читали по слогам справа налево: «Здравствуй, вчерашний скиталец, а сегодня — солдат».

У двух сосен, которые заменяли ворота, стоял часовой с винтовкой на плече. Его обступили тесным кругом, внимательно осматривали ботинки с обмотками, шинель, на которой пуговицы были не какие-нибудь, а металлические, с гербом, потом остановили взгляд на конфедератке с простроченным и потемневшим от времени орлом. Орел был не такой, как раньше — неуклюжий, широкий, но видно, что польский[2].

— Да вы что уставились? — удивился часовой. — Солдата не видели? Идите на обед, а то «купцы» приедут, заберут вас и останетесь вы не жравши…

Часового послушали, пошли к кухне. Он оказался прав: едва успели похлебать суп (само собой, пшенный, но, правда, с мясом), как подъехал грузовик и из него вылез молодой парень с суровой миной на лице. Если бы не звездочки на погонах, то и но догадаешься, что это офицер.

— Граждане солдаты, кто хочет в танковые войска? — обратился он к вновь прибывшим.

Вскоре офицер уже сидел за столом в палатке, а они, вновь прибывшие, по одному входили внутрь, снимая куртки и рубашки, чтобы их осмотрел доктор и чтобы можно было записаться в танкисты.

Янек позже других покончил с едой, потому что пришлось долго убеждать повара, что Шарик тоже прибыл в армию. Когда Янек подошел к палатке, Елень уже выходил из нее. Волосы его были взъерошены, широкая улыбка играла на губах, ватник расстегнут.

— Янек, иди же быстрее. Меня уже записали, и ты тоже просись в танкисты.

— Мне бы хотелось вместе с тобой, но придется идти, куда прикажут.

— Ты не дожидайся, когда тебе прикажут. Сам себе прикажи, так лучше будет. Я уже записался. Меня сперва спросили, почему я хочу к ним, а я говорю, что уже служил танкистом. Спрашивают, где. А я отвечаю: у немца, силой взяли. Спрашивают, что дальше было, ну а я говорю: связал своих швабов и с танком на другую сторону, к русским. Они не верят, спрашивают: «Их же четверо, а ты один. Как тебе удалось?» Ну, тут я схватил за руку того, что пишет, и того, что спрашивает, доктора и еще двух сестер в белых халатах да как сдавил их всех вместе. Отпустил, только когда они взмолились. Говорят, создается танковая бригада имени Героев Вестерплятте.

Лицо Янека вдруг побледнело, он схватил Еленя за рукав и срывающимся голосом спросил:

— Как ты сказал?

— Как слыхал: Вестерплятте. Это те, кто первыми в Гданьске оборонялись. Слыхал, наверно? Янек… Ты куда?..

Но Янек уже входил в палатку. Часовой придержал его за плечо.

— Погоди немного, там девушка.

Выйдя из палатки, Лидка весело улыбнулась и поделилась своей радостью с Янеком:

— Приняли. Им нужны радистки.

Янек шагнул внутрь. Доктор кивнул в его сторону и сразу заворчал:

— Раздевайся быстрее, хлопец. Времени у нас нет.

Он осмотрел Янека, приставил стетоскоп к груди, спросил, здоров ли.

— Здоров.

— Подойдите сюда, — усталым голосом произнес хорунжий[3]. — Имя?

— Ян.

— Фамилия?

— Кос.

— Откуда родом?

— Из Гданьска.

— А сейчас откуда прибыл?

— Из Приморского края.

— Далеко тебя занесло. Год рождения?

— Двадцать шестой.

— Документы?

Янек подал свое удостоверение, в котором говорилось, что такой-то охотился на склонах горы Кедровой, за три сезона добыл столько-то шкурок, выполнял план на столько-то процентов.

— Тут не написано, когда ты родился. Так с какого ты все-таки года?

— Я уже сказал.

— Не обманешь. У нас же глаза есть. Служба наша тяжелая, пойдешь куда-нибудь еще.

В этот момент пола палатки приподнялась и появилась мохнатая собачья морда. Шарик влез внутрь и сел на задние лапы у ног своего хозяина.

— Это еще что за новости? Что здесь нужно этой собаке? Твоя?

— Моя.

— Ну хватит. Танковая бригада — это тебе не зоопарк. Можешь идти.

Янек вышел к сразу же свернул за палатку, чтобы избежать вопросов товарищей. С опущенной головой он ходил взад-вперед. Шарик понял, что что-то не так, убежал вперед, возвратился назад и начал подпрыгивать, приглашая Янека поиграть. Увидев, что сейчас Янеку не до этого, он лизнул его в руку, опустил хвост и медленно поплелся за ним.

Так они ходили довольно долго, но вот наконец Янек решительно свернул в сторону и подошел прямо к коренастому шоферу, сидевшему на подножке грузовика.

— Добрый день.

— Привет, — ответил водитель, не вставая, видимо решив показать, что он уже старый солдат. — Вихура[4].

— Откуда? Едва дует, — удивился Янек.

— Да нет, я Вихура. Фамилия такая. А ты?

— Кос[5].

— Где? — отплатил шофер той же монетой и при этом посмотрел на ветки дерева.

— Это я. Фамилия такая. А как того хорунжего фамилия, что принимает?

— Я даже не знаю. Звать Зенеком, — бросил шофер небрежно, боясь показать, что он только позавчера прибыл в бригаду и почти ничего не успел узнать.

— Хорошая у тебя машина.

— Хорошая. А это твоя собака?

— Да. Если любишь собак, можешь погладить его, он не укусит. Сядь, Шарик.

Шарик исполнил приказ и с неохотой позволил потрепать себя за уши. Повернув голову, он смотрел, куда пошел его хозяин.

А Янек тем временем постучал рукой по крыльям машины, заглянул под капот, погладил выпуклые стекла фар. Потом на минуту задержался с другой стороны, у задних колес, и, обойдя вокруг машины, вернулся к водителю.

— Хороший грузовичок, и уход, видно, за ним хороший. Где ты научился водить машину?

— Дядя мой таксистом в Варшаве работал и иногда разрешал мне во дворе поводить. В Казахстане обо мне говорили: Вихура — король дорог.

— В Казахстане?

— Да. Хорошая у тебя собака. Ты с нами поедешь?

— Да, только чуть попозже.

Хорунжий Зенек вышел из палатки, зачитал фамилии отобранных и приказал им построиться. С первого раза это не получилось. Тогда он подал команду «Разойдись!», потом еще раз крикнул «В две шеренги становись!» и «Смирно!» и наконец приказал садиться в машину.

Янек, стоя за деревом, видел, что Елень наблюдает за ним, и Лидка тоже посмотрела вокруг, но он остался на месте. Ни к чему было им объяснять, что ему не поверили. В конце концов, обижаться было не на кого, он-то знал, что прибавил себе два года, когда его спросили о возрасте.

Хорунжий с шофером сели в кабину. Заворчал стартер, но мотор не завелся. Янек сидел за деревом и играл с Шариком, который обрадовался, что хозяин повеселел, и хватал его пальцы белыми, острыми зубами. Стартер взвизгнул еще раз, еще и еще. Хорунжий что-то сказал водителю, тот буркнул: «Сейчас», — и, выскочив из кабины, поднял капот, стал копаться в моторе, постукивая ключами.

— Машина же новая, в чем дело? — спросил офицер.

— Если б я знал. Погодите, сейчас поедем.

— Как бы не так, — тихо произнес Янек, дав шлепок Шарику, который забрался ему на спину и пытался лизнуть языком в лицо.

Хорунжий вышел из кабины, а новички, солдаты танковой бригады, пока еще одетые в разнокалиберную гражданскую одежду, вылезли из крытого брезентом кузова.

— Покрутите кто-нибудь ручкой, — попросил шофер.

— Дай-ка сюда эту вертушку, — вызвался Елень.

Янек выглянул из-за дерева и стал смотреть, как его новый приятель присел перед радиатором, рванул рукоятку вверх и потом долго крутил, как шарманку, заставляя содрогаться весь грузовик.

— Хватит, — остановил его шофер. — Черт бы побрал этот гроб!

В этот момент Янек поднялся, подошел поближе и сказал, обращаясь к Вихуре:

— Хорошая машина, только знать нужно, как ее заводить.

— Отстань! — буркнул «король казахстанских дорог».

— Я бы исправил, — сказал Кос офицеру и, не дождавшись ответа, отошел вместе с собакой под дерево.

Прошло еще минут десять, а машина продолжала стоять посреди поляны.

Из палатки вышел доктор и, глядя на грузовик, пошутил:

— Если бы это человек был, я бы помог: аспирину дал или касторового масла…

Хорунжий, заложив руки за спину, нервно ходил взад-вперед по поляне, то и дело поглядывая на часы.

— Уже полчаса здесь торчим, давно пешком бы дошли.

Отчаявшись найти поломку, Вихура сел на траву, уперся локтями в колени и обхватил голову замасленными ладонями.

— Ничего не понимаю. Все вроде на месте, а ехать не хочет.

Янек снова подошел к офицеру:

— Пан хорунжий, я могу починить.

— Давай пробуй.

— А если починю, возьмете с собой?

— Нет, не возьмем… Впрочем, ладно, черт с тобой!

— Нас двое.

— Кто там еще?

— Я и собака.

— А черт, ладно!

Янек подошел к автомашине, за ним шли хорунжий, шофер и все остальные. Несмотря на приказ, они вылезли из кузова.

— Значит, как машина будет налажена, вы нас обоих заберете? — еще раз для верности спросил Янек.

— Посмотрим, — буркнул офицер.

Но Елень, стоявший рядом, загудел басом:

— Так было сказано, все слыхали.

— Вы все садитесь в кузов, а вы, гражданин хорунжий, в кабину.

Янека послушались. Когда все полезли в кузов, а офицер обходил машину спереди, Янек наклонился над Шариком и шепнул ему:

— Ищи, Шарик, ищи. Я потерял.

Шарик, подталкиваемый рукой, бросился под машину.

Янек сел за руль, включил зажигание и нажал на стартер. Мотор зарокотал и заглох. Янек нажал еще раз. Мотор заурчал и ровно заработал на малых оборотах.

— Кос, как ты это сделал? Ну скажи, как? — схватил его за рукав Вихура.

Янек не ответил. Он быстро выбрался из кабины, а Шарик, выскочив из-под колес, радостно замахал хвостом и положил перед Янеком толстый шерстяной шарф.

Янек подхватил Шарика за передние лапы, подал его в кузов, а его самого поднял Елень и втащил внутрь.

— Готово, поехали! — застучали по кабине сидевшие впереди.

Грузовик рванулся с места и покатил. Слышно было, как шофер последовательно переключает скорости и прибавляет газ, пытаясь наверстать потерянное время. Сидящие в кузове то и дело подпрыгивали на выбоинах и колдобинах. А Елень, стиснув обеими руками Янека, так что тот не мог даже двинуться, допытывался, крича ему в самое ухо:

— Как ты это сделал?

— Маленький фокус. Надо только вот тут немного иметь, — постучал Янек пальцем по лбу.

— Говори, как было, а то задушу…

— Пусти!.. Ладно, покажу, медведь чертов.

Густлик отпустил Янека, и тот вытащил из-за пазухи шарф, испачканный сажей.

— Соображаешь?..

— Трубу? Выхлопную трубу? Заткнул? А кто вытащил?

Кос не ответил, только показал пальцем на скамейку, из-под которой выглядывала озорная морда Шарика.

Ехали недолго. Через полчаса грузовик убавил ход, раза два повернул и остановился в лесу. Когда все соскочили на землю, увидели под деревьями низкие, крытые дерном крыши землянок. Из железных труб вился легкий дымок.

— А где же наши танки? — спросил Елень.

— Пока нет, но ты не бойся, будут, — ответил Вихура.

Хорунжий построил всех и двоим левофланговым в шеренге — Янеку и Густлику — приказал:

— Вы пойдете на кухню. Надо наносить целый котел воды и начистить картошки.

### 5. Гуляш

Прежде чем приступить к выполнению полученного приказа, они пошли вместе со всеми в землянку, в которой с этого момента должны были жить. Несколько ступенек, вырытых в земле и укрепленных жердочками, вели внутрь. Двери были двойные, сбитые из досок. Сразу у входа, под окошком, стоял столик, а рядом — пустая пирамида для оружия. Дальше, слева и справа, тянулись двухэтажные нары, на них были соломенные тюфяки, шерстяные одеяла и даже простыни. В глубине, напротив, стояла большая железная печка, сделанная из бочки из-под бензина; в ней жарко пылал огонь.

Елень потянул Янека за руку как раз в ту сторону, и они быстро заняли два места рядом.

— К печке поближе, оно теплей будет. Но наверху лучше, а то внизу тебя гонять будут дрова в печку подкладывать, — объяснял он, как опытный солдат. — И Шарику в уголке постель устроим, там ему никто не помешает.

В землянке они оставили все, что им было не нужно: Елень — набитый доверху вещмешок, а Янек — охотничью торбу и рукавицы. Потом быстро вышли, чтобы не заставлять офицера повторять приказание.

Кухню нашли легко. Уже издалека заметили брезентовый верх, натянутый на столбах, и здоровенный котел на автомобильных колесах с дышлом впереди, с короткой трубой, над которой был установлен жестяной грибок. Рядом лежала куча наколотых дров, а под навесом стояли вкопанный в землю стол и шкаф, сделанные из необтесанных досок.

Навстречу им вышел плотный, лысеющий мужчина средних лет, с двумя нашивками на погонах. Янеку показалось, что форма на поваре слишком просторна для его роста и комплекции. Густлик ткнул товарища в бок, встал по стойке «смирно» и доложил:

— Пан капрал, рядовой Елень и рядовой Кос прибыли в ваше распоряжение.

— Хорошо, хорошо, только зачем так громко кричать? Один — зверь, другой — птица, вот у меня уже и зоопарк[6], — пошутил он. — Ты давай воду таскай, а ты садись и начинай картошку чистить, — распорядился он, подавая Янеку ножик с деревянной ручкой, у которого был отломан конец.

Елень взял два ведра с коромыслом и, придерживая их кончиками пальцев, направился в лес. Между деревьями виднелся длинный колодезный, журавль, косо торчащий вверх.

Янек осмотрел обломок ножа, отложил его в сторону и вытащил из-за пояса ватника свой, охотничий, с узким и длинным лезвием. Уселся поудобнее и, доставая из мешка по две-три картофелины сразу, стал чистить, как когда-то его учил Ефим Семенович. Нож держал неподвижно, только пальцы снизу быстро поворачивали картофелину. Одна за другой, белые, скользкие от выступающего крахмала, они с бульканьем падали в большой котел, до половины наполненный водой.

Повар стоял сбоку и внимательно наблюдал.

— Ловко. Будешь стараться, возьму тебя поваренком. С капралом Лободзким не пропадешь, хлопче, — сказал он, похлопав Коса по плечу.

Из-под стола донеслось короткое ворчание.

— А это что? Собака на кухне? Не успел оглянуться, а она тут как тут. Пошла вон!

— Оставь, — перебил его Янек, — это моя. Иди сюда, Шарик.

Он отвел Шарика под дерево, выбрал место, где было побольше осыпавшейся хвои, приказал ему лежать, а сам вернулся к своей работе. Очищенные картофелины снова полетели одна за другой в котел.

Изумленный повар молчал с минуту, а потом, перейдя к противоположной стороне стола, повернулся к Янеку и заявил:

— Ты мне не тыкай, мы с тобой свиней вместе не пасли. — Он подождал еще немного, но, не услышав ответа, строго спросил: — Ты что молчишь? Надо отвечать: «Слушаюсь, гражданин капрал!»

Янек отложил в сторону нож и картофелину, встал и произнес:

— Слушаюсь, гражданин капрал.

Лободзкий пожал плечами и пошел к котлу. Увидев, что Елень уже выливает из ведер воду, сказал:

— Осторожно, не разлей, а то лужа будет.

Янек продолжал чистить картошку. Руки у него замерзли от влажных очистков и прикосновения к холодному металлу, а в глубине души поднимался протест. Совсем иначе представлял он себе армию: подогнанный мундир, оружие, стрельба, танки… А вместо этого все началось с картошки, глупых замечаний и бессмысленного повторения «Слушаюсь, гражданин капрал». От холода и злости он еще быстрее заработал пальцами, ожесточенно снимал кожуру, швырял картофелины в воду. Каждые десять минут он слышал, как Елень, бренча пустыми ведрами, быстрым шагом направляется к колодцу, а затем возвращается, что-то насвистывая, и выливает воду из ведер в котел.

Повар достал из шкафа банки с консервами, расставил их на столе по четыре в ряд, пересчитал. Елень повесил ведра и коромысло на гвозди.

— Готово, пан капрал. Могу помочь чистить картошку.

— Ты свое дело сделал. Хочешь, помогай, а не хочешь, не надо.

Повар отвернулся, опять стал рыться в шкафу и достал с нижней полки большую кость с остатками мяса на ней. Елень присел рядом с Косом и принялся чистить картошку. Оба, не прерывая работы, наблюдали, как повар отошел от стола и свистнул, показав кость Шарику. Тот не двинулся с места и даже не повернул головы.

— Ого, какой гордый, — произнес озадаченно Лободзкий.

Он направился к дереву, под которым лежал Шарик, и сунул ему кость под нос, но тот не взял ее.

— Слушай, ты, Скворец или Дрозд, или как там тебя звать!.. — крикнул он Косу. — Что это твой пес такой гордый? Под нос ему сую, а он не берет. Может, он уже чего стащил и насытился? — проворчал повар, вернувшись на кухню. — На, отнеси ему сам.

Янек взял кость, отнес, и Шарик с аппетитом стал рвать остатки мяса, дробить мосол крепкими коренными зубами.

— Ишь, бестия, как челюстями работает. — Повар присел на край скамейки, продолжая наблюдать за Шариком. — Живи, Кос, со мной в согласии, оба не пропадете: и ты, и собака твоя. Только помните, кто вас кормит.

Кос ничего не ответил. Лободзкий взял банку с солью и отошел к котлу.

— Ты чего, Янек, нос повесил, повар тебе не по душе пришелся? — спросил Елень.

— Повар и вообще…

— В армии так уж заведено: нет мамы, кругом сами.

— Эй вы, скоро там закончите? — крикнул Лободзкий.

— Еще немного осталось, — ответил Елень.

— Наруби еще дров. Сейчас будем растапливать.

— Слушаюсь, пан капрал.

Елень отошел за брезентовый навес, откуда вскоре раздались удары топора. Повар вернулся от котла, отрезал краюху хлеба и, открыв банку с консервами, пальцем намазал на кусок толстый слой. Опершись на стол, он ел, оглядываясь по сторонам. Янек бросил последние картофелины, потрогал их рукой — котел был полон. Вытерев нож о ватник, он вложил его в чехол и посмотрел на повара.

— Чего глазеешь? Голодный? Ты не собака, голову на плечах имеешь, так соображай. Вот бери кусок… Что, не хочется? Ну смотри, как знаешь.

Кос встал и твердым голосом произнес:

— Консервы для всех…

— Не обеднеют. Где едят сто, там двое наедятся. — Капрал выскреб ножом остатки жира и мяса, пальцем вытер края банки и аккуратно поставил ее посреди других выстроенных в ряд банок вверх дном, так что она казалась целой, как и остальные.

— Ты же человек, у тебя голова на плечах. Значит, соображать должен: придут проверять закладку продуктов в котел, смотри не заикнись, а то тебе это боком выйдет. — Говоря так, капрал намазал остатки мяса на надрезанную буханку и примерялся ножом отрезать кусок потолще.

Янек шагнул вперед:

— Оставь!

— Ты, сопляк! — Повар даже покраснел от злости. — Хватит умничать! Сам собаке носил кость с мясом.

— Это вы мне дали.

— Посмотрите на него! А собаке кто давал: я или ты? — Капрал поднес ко рту кусок хлеба с мясом.

— Оставь, — повторил Кос.

— Сейчас вот как огрею! — Отложив хлеб, повар схватил здоровенный, как миска, черпак, насаженный на метровой длины ручку.

Елень, привлеченный криком, выглянул из-за навеса.

— Вы меня звали, пан капрал?

Янек взял со стола порожнюю банку и, повернувшись к Густлику, показал ему на вырезанное дно.

Лободзкий поднял руку, хотел схватить Коса, но Елень в два прыжка очутился между ними.

— Убери руку, дурень, — угрожающе произнес он.

Повар, увидев в руках Густлика топор, отскочил как ошпаренный, а в следующее же мгновение споткнулся, вцепившись ногой за край скамейки, и с размаху сел в котел с картошкой.

— А, холера, я вас… — Он не докончил своей угрозы и остолбенело уставился в сторону навеса.

Они проследили за его взглядом и увидели плотного мужчину в зеленой полевой конфедератке, из-под которой выбивались черные вьющиеся волосы. Со страхом заметили на погонах серебряную генеральскую змейку и вышитую звезду.

— Вылезайте из этого котла. Что здесь происходит? Кто посадил повара в воду? А почему у вас, рядовой, в руках топор?

Только сейчас Елень заметил, что все еще продолжает сжимать в руке топорище, и понял, почему повар так испугался его. Не смутившись, однако, он положил топор на стол и, сделав шаг вперед, отрапортовал:

— Пан генерал, рядовой Елень докладывает, что повар сам влетел в картошку. Он сам виноват, пан генерал.

Капрал выбрался наконец из котла и, стряхнув рукой воду с брюк, пожаловался:

— Они напали на меня, гражданин генерал.

— Не успели солдатами стать, а уже в нарушители записались? Как же вы посмели поднять руку на капрала?

— Капрал, а мясо жрал, — возразил Елень.

— Какое мясо?

— Да консервы, пан генерал. Вместо того чтобы в котел положить, сам сожрал, — показал Елень на перевернутую пустую банку.

— Как это было? — повернулся генерал к повару.

— Этот малый кости собаке вынес…

— Я спрашиваю, кто ел консервы? — Подождав с минуту ответа, генерал крикнул: — Дежурный!

Из ближайшей землянки выбежал солдат с автоматом.

— Заберите его. Доложите начальнику, чтобы он посадил его на десять суток.

Повар хотел что-то сказать, но, видно, передумал и пошел впереди дежурного, снимая на ходу ремень.

— А с вами я тоже еще поговорю, — грозно пообещал командир бригады. — Повара нет, а людям есть надо. Приготовите сами?

— Приготовим, — ответил Елень.

Генерал ушел. Янек и Густлик принялись за дело. Ничего тут трудного не было: вымыли картошку, потом еще раз вымыли в чистой воде, ссыпали в котел, развели огонь и стали подкладывать дрова.

Они видели, как около землянок снуют солдаты, как сменяются часовые, слышали приглушенную, словно идущую из-под земли, песню. Их кухня стояла в стороне, и к ним поэтому никто не заглядывал. Только под вечер, когда уже стало смеркаться, к ним так же неожиданно, как и в первый раз, пришел генерал.

— Будет что поесть?

— Будет, — ответил Елень, а Янек молча кивнул головой.

— Так что у вас тут было с этой собакой? И какие кости ей носили?

Янек рассказал.

— Посадил бы я эту дворняжку вместе с капралом… — Генерал говорил мягким низким голосом. — Где этот злоумышленник? Убежал, наверное?

— Шарик, ко мне! — позвал Янек.

Из-за деревьев прыжками выскочила пепельно-серая овчарка, счастливая, что ей разрешили покинуть место под сосной, что она может быть рядом со своим хозяином и поближе к сытному запаху мяса.

— Шариком зовут? Ничего себе шарик, вон какой вымахал. Ну иди ко мне, иди. Ты уж извини меня, что я тебя за дворняжку принял.

Шарик, посмотрев на протянутую руку чужого человека, заворчал было, но тут же умолк, почувствовав успокаивающее прикосновение руки Янека.

— Я вижу, песик, ты неглуп. Умеешь чужого от своих отличить. А что ты еще умеешь?

Янек отвел собаку подальше от котла и стал демонстрировать то, чему терпеливо учил сына Муры еще тогда, на склонах Кедровой. Шарик ходил, замирал на месте по приказу, ложился и полз, бегал за брошенной палкой, подавал голос.

— Недурно, недурно, — похвалил генерал. — Это все или он еще что-нибудь может?

Янек, не совсем уверенный в том, что полностью Шарик освоился в новой для него обстановке, в окружении многих незнакомых людей, решил все же попробовать показать самое трудное. Он присел рядом с Шариком и, положив руку на его голову, стал объяснять ему:

— Я потерял… Нет у меня… Видишь, нет. След, Шарик, след…

Шарик внимательно посмотрел на своего хозяина, обнюхал его, сделал вокруг него несколько кругов, каждый раз все большего размера, и, учуяв наконец нужный запах, остановился и посмотрел на Янека.

— Хорошо, хорошо. След!

Шарик коротко тявкнул и бросился в лес. Генерал достал из кармана трубку, старательно набил ее табаком. Елень, перекидывая с ладони на ладонь, принес ему из топки маленькую головешку, светившуюся в темноте, как красный фонарик. Генерал молча взял ее и прикурил.

Этого времени Шарику хватило, чтобы выполнить задание. Большими прыжками выскочил он из-за кустов с весело поднятым хвостом, перемахнул через лавку, прислонился передними лапами к Янеку и вытянул морду. В зубах он держал теплые рукавицы, сшитые из шкуры енота.

— Умный пес, — подтвердил генерал. — Я прикажу, чтобы его зачислили в штат бригады. Будет иметь полное право на порцию из котла.

Но больше других радовался успехам Шарика Елень. Забыв об осторожности, он расхвастался:

— О, это такой пес! Это такой пес, что автомашины умеет…

В то же мгновение Янек изо всей силы ткнул его в бок, и Густлик замолчал.

Генерал, однако, не стал допытываться, что Шарик умеет делать с автомашинами, а попросил обоих рассказать, откуда они родом и как попали в армию. Начал Елень. Сперва он описал, как выглядит домик его родителей, стоящий у самого леса на склоне Рувницы, как его отец ходил на работу в Кузню.

— Только в этой Кузне нет кузницы, там завод, и это его Кузней назвали, потому что давно, когда еще дед был живой, там в самом деле была кузница, — объяснил Елень.

Потом он рассказал, как в семнадцать лет встал у парового молота, как отец приучал его к работе, как началась война и пришли немцы. Они объявили, что силезцы не поляки, и взяли его в вермахт, в танковые войска.

— Я тогда еще решил: покажу вам, проклятые, кто такие силезцы. И как только прибыли на фронт…

Может быть, потому, что совсем стемнело и на погонах уже не было видно серебряной змейки и только время от времени показывалось спокойное лицо их собеседника, освещаемое горящей трубкой, Янек тоже осмелел. Он начал свой рассказ с того, как выглядела улочка, на которой он жил в Гданьске, неподалеку от Длинного рынка, рассказал, как пошел в школу, как они с матерью в один из последних дней сентября проводили отца в армию. Затем коротко, чтобы слезы не успели навернуться на глаза, рассказал о том, как погибла его мать под развалинами сожженного дома, как он на грузовике выбрался из Гданьска и потом ехал все дальше и дальше на восток. Он пробирался к тетке, которая жила во Львове, а когда повстречавшиеся ему солдаты сказали, что знали одного поручника Коса, решил разыскать отца. Так и оказался у самого Тихого океана. Был ли то его отец или другой человек с такой же фамилией, Янек так и не узнал. Голодный и разутый, набрел он на старика охотника, которого звали Ефимом Семеновичем. У него и остался Янек, потому что дальше уже негде было искать.

— А ты знаешь, где сражался отец?

— А как же, знаю, недалеко от нашего дома, на Вестерплятте. Там немцы наших солдат окружили и в плен захватили. Но люди рассказывали, что они убежали.

— На Вестерплятте? — повторил генерал. — Ты был там когда-нибудь?

— Был. Вместе с мамой. Через три дня после того, как пришла повестка. Отец был учителем, но он больше не пошел в школу, достал из шкафа свой старый мундир, положил в портфель и распрощался с нами. Он забыл шарф, и мы с мамой отнесли ему: осень была, холодно становилось.

— Ты помнишь, как там все выглядело, на Вестерплятте?

— Давно это было, но я помню. Дом из бревен стоял, а между бревнами кирпич красный проложен. Обыкновенный дом с окнами, одноэтажный, а посредине еще этаж надстроен, только внизу маленькие оконца, как подвальные. Это была бетонная стена с железным перекрытием. Отец вышел к нам, и мы втроем пошли за проволочное заграждение, за ворога, к морю. Там уже только кусты росли на песчаных взгорках, а дальше виднелся мол, длинный, с маяком на мысе.

Янек умолк. Ему казалось, что он еще помнит голубизну неба и яркое солнце того дня. Он зажмурил глаза, чтобы подольше видеть всплывшую в памяти картину, но в этот момент Елень спросил:

— А вы, пан генерал, не были в Тешинской Силезии, в Бескидах?

— Нет, не был. Вообще в Польше не был, но скоро буду там. Вместе с вами. — Он задумался на минуту, потом вдруг спросил: — А как там наш ужин?

— Ой! — спохватился Елень.

Они с Янеком сорвались с места, подхватили ведра, наполненные мясом из консервных банок, и побежали к котлу.

Картошка была уже готова, и Густлик с Янеком стали разминать ее черпаком, перемешивая с мясом.

— Еще немного, и было бы поздно, — облегченно произнес Елень.

— Ну-ка дайте попробовать… Недурно. Теперь выгребайте из топки жар. О Польше говорить нужно, только и о картошке забывать нельзя. Тем более сейчас, когда повар на гауптвахте сидит.

Янек хотел было спросить, что с поваром и что с ним будет дальше, но не отважился. Генерал ушел, а в это время со стороны землянок хорунжий Зенек, который сегодня их набирал в танковую бригаду, отправлял парами новичков к кухне. Елень сбегал к шкафу и вернулся с зажженной лампой.

— Готов ужин? Тогда начинайте раздачу, — распорядился хорунжий.

Янек встал с черпаком на подножке походной кухни, приготовившись накладывать порции в котелки, и сразу чуть ли не первой подошла Лидка. Он не очень-то представлял себе свои обязанности и сейчас зачерпнул сверху — выбирая, где больше жира и мяса. Затем осторожно переложил содержимое черпака в котелок, и тут ему пришло в голову, что он похож на повара, не вообще на повара, а именно на капрала Лободзкого, которого посадили на гауптвахту. Правда, капрал брал для себя, а Янек для кого-то, но разница небольшая.

«Ладно, — решил Янек, — зато себе положу меньше, и одну только картошку, без мяса».

Но ему не удалось выполнить это благородное намерение, потому что Елень схватил его за пояс и опустил на землю:

— Иди отсюда!

Елень стал на подножку и быстро начал, захватывая черпаком равные порции, наполнять котелки: первый — Янеку, а потом — и остальным по очереди.

Кос отошел в сторону, посмотрел, где бы присесть, в увидел сидящую под деревом Лидку. Он подошел к ней, и оба начали молча есть. Но через минуту девушка отложила ложку и стала греть свои ладони о котелок.

— Что, руки замерзли?

— Немного.

— Дай я погрею, — предложил Янек и взял ее руки в свои. Он стал растирать их, слегка массируя.

Девушка отняла руки:

— Спасибо, уже тепло, но они сейчас опять замерзнут.

— А я еще погрею, — весело сказал Янек.

Он вдруг вспомнил о принесенных Шариком из землянки рукавицах, теплых, самых теплых на свете рукавицах из шкуры енота. Янек достал их из-за пазухи и подарил девушке.

### 6. Три десятки

С самого утра друзья отправились получать винтовки. Они были новенькие, с темными поблескивающими стволами и гладкими прикладами, покрытыми коричневым лаком, сквозь который были видны кольца — жилы деревьев, пошедших на производство оружия.

— Янек, запомни номер своей винтовки. Чтоб ночью, если разбудят, мог его назвать. Ты, к примеру, можешь забыть, как твою дивчину зовут, а этот номер обязан помнить.

Елень посмотрел на своего младшего товарища и тут же замолчал; он вспомнил, что уже три недели, как Лидка уехала из бригады на курсы радиотелеграфисток. Прощаясь, она обещала Янеку писать. Елень знал, что она не пишет. Он бы сразу заметил, если бы письмо пришло. Везде: на учениях, в очереди у кухни, на нарах в землянке — они с Янеком были вместе с рассвета до ночи и с ночи до следующего утра. Спали, укрываясь двумя одеялами. В общем, Елень не мог не знать, что Лидка не пишет и что Янек не забывает о ней и все чаще задумывается по вечерам.

Неделю назад они получили форму. Сначала пошли в баню, там оставили свою старую гражданскую одежду. Затем их выпускали через другие двери по одному в чем мать родила, а там начальник вещевого склада выдавал новое обмундирование. Янеку посчастливилось: в кармане гимнастерки он нашел небольшой, в полстраницы, листок, вырванный из тетради. Неизвестная женщина, которая шила форму, написала на нем четыре слова: «Польскому солдату на счастье». И больше ничего, только эти четыре слова.

Они пытались представить, какие у нее волосы, темные или светлые; какая она, молодая или, может быть, в матери им годится. Ни подписи, ни адреса на листке не было. Янек опечалился: получил письмо, но без обратного адреса, а на адрес, который он специально записал Лидке в ее записную книжку, письмо все не приходило.

Ему, конечно, больше хотелось получить Лидкино письмо, но он устыдился сказать об этом вслух: ведь он бы обидел ту, которая, работая на фабрике по десяти, а то и по двенадцати часов, проводив брата или сына на фронт, нашла время послать листок с пожеланием счастья не известному ей польскому солдату.

Начальник склада подобрал им обмундирование как раз такое, какое нужно: для Еленя — попросторнее в плечах, а для Коса — поуже. Правда, голенища у сапог, которые получил Янек, были довольно широкими. За три пачки махорки сапожник сделал их по ноге.

В тот день, когда получали оружие, после завтрака не было никаких занятий. Около десяти часов было объявлено построение, затем все промаршировали к поляне. На ней лежал снег, пушистый, белый, какой выпадает только ночью. День выдался на диво теплый. Офицеры выстраивали подходившие подразделения, так что получался один общий строй в форме подковы. Солдаты впервые увидели, как их много прибыло за это время. В двух шеренгах собралось более пятисот парней — целый танковый полк. Тихо переговариваясь друг с другом, все ждали.

И вдруг оказалось, что капрал Лободзкий, повар, с которым Елень и Кос столкнулись в первый же день, стоит тут же, впереди них.

— Выпустили вас, пан капрал?

Лободзкий бросил на них взгляд и ничего не ответил. Тогда Елень опустил на его плечо свою тяжелую руку, и тот обернулся, заморгал.

— Чего еще?

— Как же это вас отпустили? — переспросил Густлик, не снимая руки с плеча капрала.

Повар покраснел, но тут же овладел собой и спокойно ответил:

— Я обещал генералу…

— А не обманешь?

— Не тебе слово давал.

— Но, капрал! — сказал Густлик, снимая с плеча капрала руку. По тону, каким произнес эти два слова Елень, трудно было понять, что в них звучало: предостережение или доверие.

— Я бы не выпустил его, — шепнул Янек.

Елень наклонился к нему и так же тихо сказал:

— Нужно верить. С человеком всякое в жизни случается. Может, его кто обкрадывал, и он теперь… А если бы и мне не поверили? А ведь верят.

Офицеры выступили перед шеренгой и, стоя вполоборота к строю подразделений, подали команду:

— Смирно! На пле-чо! На кра-ул!

С той стороны, куда подкова строя была обращена вогнутой стороной, подошел генерал. Он спокойным шагом двигался вдоль зеленых, неподвижно застывших рот, внимательно вглядываясь в лица. Затем останавливался, брал под козырек и здоровался:

— Здравствуйте, ребята!

— Здравия желаем, гражданин генерал! — хором отвечала рота.

Когда генерал проходил мимо Еленя и Коса, обоим показалось, что он узнал их и словно тень улыбки пробежала по его лицу. Слова приветствия звучали глуше, удалялись вместе с командиром бригады к другому флангу подковы. Густлик и Янек видели, как генерал возвращается с фланга. Вот он вышел на середину, встал перед строем по стойке «смирно» и низким, сильным голосом подал команду:

— Оружие… к но-ге!.. К присяге!

Глухо стукнули сброшенные с плеча винтовки. Солдаты сняли шапки, подняли вверх два пальца правой руки.

— Присягаю земле польской и народу польскому… — выделяя каждое слово, отчетливо произнес генерал и сделал паузу.

Все повторили хором:

— Присягаю земле польской и народу польскому…

Подождали, когда командир произнесет следующие слова присяги, и повторяли дальше:

— …честно выполнять обязанности солдата в лагере, в походе, в бою, всегда и везде… строго хранить военную тайну, беспрекословно выполнять приказы командиров…

Над шеренгами в ноябрьском небе клубился легкий пар.

— Присягаю на верность своему союзнику, Советскому Союзу, который дал мне в руки оружие для борьбы с общим врагом, присягаю на верность братской Красной Армии…

Высоко в небе, с южной стороны, появился едва заметный, похожий на серебряное коромысло, самолет. До слуха долетело ровное, высокое, похожее на осиное, гудение мотора. На таком удалении нельзя было увидеть, чей это самолет, но все знали, что на крыльях у него красные звезды, что он патрулирует в морозной голубизне над землей, на которой они стояли.

— Клянусь быть преданным Знамени моей бригады и лозунгу отцов наших, на нем начертанном: «За Вашу свободу и нашу!»[7]

Церемония принятия присяги окончилась, но командир не подавал команды расходиться, и все стояли, словно прислушиваясь к наступившей тишине и надеясь, что издалека, быть может, от самой Вислы, придет эхо. С Оки дул ветер, срывая снежную пыль с веток сосен.

Никто их не спрашивал, сдержат ли они клятву. Может быть, потому, что ответ предстояло держать не словом, а ратным делом.


День проходил торжественно, празднично. Занятий никаких не было. Перед обедом всем выдали в жестяных кружках по сто граммов водки. Янек хотел попробовать, какой у нее вкус, но Елень придержал его за руку:

— Погоди, парень. Когда будут давать молоко, я тебе свое отдам, а это тебе ни к чему. Я за твое здоровье выпью.

После обеда почти все отправились на футбольный матч, который, как гласила афиша, должен был состояться на спортивной площадке корпуса между командами пехотной дивизии имени Генрика Домбровското и артиллерийской бригады имени Юзефа Бема. А некоторые, пользуясь затишьем, писали в землянках письма.

Янек и Густлик, которым писать было некому, а вместе с ними и Шарик отправились прогуляться к Оке. Шарику тоже нужно было отдохнуть, потому что он все утро сидел в землянке, привязанный на шнурке за ошейник. Ошейник был новый, из белой кожи, украшенный металлическими заклепками из гвоздей. Его сшил тот же сапожник, который суживал Янеку голенища сапог. За эту работу Янек и Густлик отдали ему еще три пачки махорки, которой им совсем не было жалко, потому что оба не курили, однако получали ее наравне со всеми.

Они вышли на пологий заснеженный берег. Шарик ошалело носился по берегу, кувыркался в снегу, а они смотрели на серую воду, еще свободную ото льда, но уже схваченную тонкой коркой у берегов. Об этой реке в одной песенке пелось: «Течет, течет Ока, как Висла, широка, как Висла, глубока».

Наверное, обоим одновременно пришли на память эти слова, потому что Янек произнес вслух:

— Висла шире, намного шире. Разве что только один рукав считать.

— Э, не скажи, — возразил Елень. — От моего дома до Вислы будет не дальше, чем вон до той дороги. Я целое лето ходил в Кузню и всегда перебирался на другой берег но камням, потому что через мост было дальше. Конечно, весной или после дождей она разливается, но и то такая широкая не бывает.

Каждый помнил свою Вислу: один — широкую, другой — узкую, но все же правда была в этой песенке. Может быть, эта правда — сосны, может, песок, скрытый теперь снегом, или высокий берег, размытый течением на той стороне. А может, для прибывших сюда солдат в шапках с орлом сама земля постаралась походить на польскую и напомнить им родину.

— Вот мы и стали танкистами после присяги.

— Солдатами — да, а танкистами… Когда же нам дадут эти танки?

Шарик, резвившийся в снегу, вдруг замер неподвижно, взъерошил шерсть и навострил уши.

— Кого ты там учуял?

Пес тявкнул коротко, но с места не двинулся.

— Да погоди ты, тише. — Елень пригнулся, прислонив к уху ладонь.

Сначала они ощутили докатившееся издалека легкое дрожание земли, которое не исчезало, а все приближалось, усиливалось. И вот уже хорошо слышен гул, сопровождаемый отчетливым звонким лязгом металла. Оба зашагали от реки, поднялись на пригорок. Шарик шел позади настороженный, медленно переставляя лапы.

Грохот становился все сильнее, приближаясь со стороны леса, через который шла дорога к лагерю. Янек и Густлик вдруг заметили, как между деревьями промелькнул овальной формы, подавшийся вперед какой-то непонятный силуэт, и тут же на поле выскочил танк, скрытый с боков фонтанами грязи и снега. За ним — второй, третий, пятый. Они шли с короткими интервалами друг за другом, ревя моторами, похожие на слонов, устремившихся в атаку с вытянутыми вперед хоботами.

— Танки…

— Танки!

Янек и Густлик, высказав вслух эту «оригинальную» мысль, сорвались с места и побежали напрямик, обгоняемые Шариком, в сторону лагеря. Мокрый снег прилипал к сапогам, сдерживая бег, так что они сильно запыхались, прежде чем пересекли поле. Остановились, перевели дух и быстро зашагали, увидев издалека, как от застывшей в неподвижности колонны отделился человек, подошел к генералу и отдал ему рапорт, а затем повернулся и флажками подал сигнал стоящим на дороге машинам.

Танки снова взревели моторами и двинулись теперь уже медленно; как послушные животные, ползли они между деревьями, разворачивались на месте и останавливались в ровной шеренге, один возле другого.

Когда Янек и Густлик подошли поближе, последний танк пристроился к остальным и выключил мотор. Запахло металлом, маслом, гарью и землей, перемешанной со снегом и превратившейся в грязь. Везде у машин стояли люди в темно-синих комбинезонах, надетых поверх ватников и перетянутых кожаными ремнями.

— Вот это да! — восхищенно произнес Янек.

— Сила! — ответил ему Густлик.

Шарик, который в жизни ничего подобного не видел, стоял в нескольких шагах позади них, спрятавшись на всякий случай за сосну. Вздыбив шерсть на спине, он нюхал воздух своим чутким черным носом. Кос и Елень подошли к ближайшей машине, внимательно стали осматривать ее, дотрагиваясь руками до брони.

— Осторожно, а то сломаешь.

Из-за танка вышел стройный смуглолицый мужчина с непокрытой светловолосой кудрявой головой. В руке он держал черный шлем танкиста. Под комбинезоном, расстегнутым сверху, они увидели советскую офицерскую форму.

— Вместе будем служить, товарищ? — спросил Густлик. — Или вы только танки пригнали?

— Пригнали. Если удастся, доведем до самого Берлина. Такой приказ. Я, когда вышел из госпиталя, хотел вернуться в свою часть, а мне приказывают: «Вы, лейтенант Василий Семенов, будете союзников учить».

Лейтенант неожиданно весело и звонко рассмеялся. Потом протянул руку, предлагая знакомиться.

Называя свои имена, они с удивлением заметили, что у лейтенанта один глаз голубого цвета, а другой черный как смола.

— Ну что ж, буду вас учить, пока не научитесь лучше меня с ними обращаться.

Внутри машины что-то стукнуло, заскрипело, и через передний люк танка стал выбираться механик. Сначала они увидели его голову, затем чумазое лицо и наконец плечи. В то же мгновение Шарик весело гавкнул, подбежал к механику и, опершись передними лапами о броню, лизнул танкиста в лицо.

— Что за порядки, черт побери! Только нос высунул, а тут собаки сразу целоваться лезут. У нас в Грузии…

— Григорий! — закричал Янек.

Танкист, наполовину уже вылезший из люка, замер, разглядывая Коса.

— Да, я Григорий Саакашвили. А ты?..

— Собака тебя узнала, помнит, как ты ей сахар давал. А меня не узнаешь?

— Янек! Товарищ лейтенант, я его знаю. Это ж мой друг. Мы еще с ним дрались, здорово дрались, пока не сообразили, что война общая — и его, и моя.

— Гора с горой не сходятся, а человек… — резюмировал лейтенант и, снова весело рассмеявшись, добавил: — Но я ничего не понимаю.

— Я тоже ничего, — согласился с ним Елень.

Янек в нескольких словах объяснил, в чем дело, и Саакашвили подтвердил сказанное Янеком, а потом подробно и красочно рассказал, как его взяли в армию, направили на завод учиться водить и ремонтировать танки, как был выпущен такой замечательный танк, что все сказали: «От Камчатки до Тбилиси никто так здорово не водит танк. Пусть наш Григорий едет на этом танке к полякам и покажет все, что умеет».

— Я с тобой, Григорий, в твоем экипаже буду. Хочешь?

— И я с вами, — добавил Елень.

— А меня, командира танка, что же не спрашиваете? — вмешался лейтенант. — Не знаю, подойдете вы или нет. Надо еще показать, что вы умеете. Саакашвили, как он вам уже сам рассказал, водитель первого класса. Покажи-ка им, Григорий, что ты можешь.

— С гвоздем?

Лейтенант кивнул.

Механик бросился к машине. Минуту спустя он через открытый люк подал Семенову огромный заржавленный гвоздь в полпальца толщиной и с ладонь длиной. Лейтенант взял гвоздь. Провожаемый удивленными взглядами Еленя и Коса, он подошел к ближайшей сосне и воткнул гвоздь острием в кору.

— Отойдем-ка немного в сторону, — предложил он своим новым знакомым, затем повернулся к танку и крикнул: — Готово! Не забудь башню повернуть.

С грохотом закрылся люк. С минуту было тихо, затем взвизгнул стартер и заработал мотор. Башня, послушная невидимой руке, легко повернулась и замерла. Ствол пушки смотрел назад. Рокот мотора немного усилился, гусеницы дрогнули, и танк, набирая скорость, двинулся прямо на дерево.

— Сломает! — крикнул Янек.

Однако не сломал. В полуметре от сосны танк притормозил, с разгону стукнул лобовой броней по гвоздю и всей тридцатитонной массой вогнал его в ствол, как в масло. Затем качнулся и задним ходом осторожно отошел на свое место, равняясь по остальным.

Сосна еще дрожала, сбрасывая с себя пласты снега и бурые иглы, когда они втроем подошли поближе и увидели, что кора совсем не содрана, а ржавая шляпка гвоздя выступает на пять миллиметров от поверхности ствола.

— Ну и как? — спросил лейтенант.

Григорий открыл люк, быстро выскочил и подбежал к ним.

— В тигра нужно так стрелять, чтобы шкуру не попортить. Так и на танке ездить надо, — хвастливо заявил он, весь сияя.

— Тонкая работа! Вот что значит старый вояка, — с уважением подтвердил Елень.

— Григорий старый вояка? Да он и на фронте не был. Еще года не прошло, как форму носит, — засмеялся Семенов.

— А вы, товарищ лейтенант, разве от рождения танкист? — спросил Янек.

— От рождения мы все одинаковые — сыновья у матери с отцом. Я никогда не был кадровым военным. Пока война не началась. Я… — Он замолчал и снова рассмеялся своим заразительным звонким смехом, сощурив разноцветные глаза. — Посмотрите-ка на небо, на облако… Вон на то высокое, такое белое, как в молоке выкупанное, солнцем насквозь просвеченное. Знаете, как оно называется? Цирростратус. А еще вам могу сказать о нем, что через день, самое большее через два, оно принесет нам перемену погоды и снег. Видите теперь, какой из меня танкист? Специалист по облакам… — Он замолчал на минуту, глядя на удивленные лица парней, а потом сказал: — Ну хорошо, мы показали, что умеем. Григорий умеет водить танк, я гадаю по облакам, а вы?

Елень еще раз внимательно осмотрел гвоздь, а затем молча ухватился за него пальцами. Рука его начала ритмично дергаться влево-вправо, влево-вправо. Под кожей вздулись голубоватые вены. Казалось, что дергается только рука, но через минуту гвоздь начал вылезать из дерева и наконец выскочил. Елень взял его в обе руки и без всякого усилия свернул в колечко.

— У нас в Грузии был один такой, коня поднимал. У тебя нет в Грузии родственников? — спросил Саакашвили.

Лейтенант, держа гвоздь на ладони, легонько подбросил его.

— Кто знает, может, ты и сгодился бы в наш экипаж, но вот твой товарищ… Больно уж ты молод, — повернулся он к Янеку. — Лучше бы тебе где-нибудь при штабе быть… В танке жизнь трудная. Это не то что в поле на тракторе кататься. — Он улыбнулся и добавил: — Тебе, пожалуй, легче три десятки выбить из винтовки, чем стать членом нашего экипажа.

— Хорошо. А если попаду? Завтра у нас как раз стрельбы. Пойдете с нами?

— Пойду.

— А возьмете?

— Посмотрим.

— Товарищ лейтенант, — вмешался Саакашвили, подмигнув Косу, — раз слово сказано, с губ слетело, то теперь уж нечего гнаться за ним, как кошка за воробьем…


Бригада стреляла с самого утра, и эхо сухих винтовочных выстрелов разносилось по лесу. Но только к полудню подошла очередь выходить на огневой рубеж роте, в которую был зачислен Янек. Первыми начали правофланговые, самые высокие. Елень выбил двадцать четыре очка из тридцати возможных, и его фамилия была второй в списке лучших стрелков, сразу же после хорунжего Зенека, который выбил десятку, девятку и восьмерку.

Поручник[8] Семенов и плютоновый[9] Саакашвили (оба были уже в новой, польской форме, потому и звания их теперь стали тоже польскими) терпеливо ждали с самого утра, хотя в лесу было сыро и холодно. Небо, как и предсказывал вчера Василий, было затянуто снеговыми свинцовыми облаками. Когда настала очередь Янека, они подошли поближе и стали смотреть, как парнишка устраивается на огневом рубеже, Григорий успел рассказать о Янеке все, что знал, и Семенов пожалел о своей вчерашней шутке. Как он не мог догадаться сразу, что его обводят вокруг пальца! Но теперь уже было поздно.

Янек зарядил винтовку. Шарик, прибежавший сюда с самого утра, возбужденный непрерывным грохотом выстрелов, нетерпеливо ожидал момента, когда его хозяин пустит в дело свое оружие, чтобы потом можно было принести ему добычу, которой он пока не чуял, но в существовании которой был уверен: где стреляют, там должна быть какая-нибудь дичь.

Янек прижался щекой к холодному прикладу, через прорезь прицела поймал на мушку черный кружок в центре мишени.

«Спокойно, спокойно, — приказал он мысленно себе. — Предположим, что это глаза тигра».

Вдох, выдох, спусковой крючок плавно нажимается, глаза широко открыты. Выстрел прозвучал, как и следовало, неожиданно, и Янек обрадовался, что оружие в его руках ведет себя спокойно, что отдача у него меньше, чем у штуцера Ефима Семеновича.

Янек выкинул пустую гильзу, снова закрыл затвор. Один за другим сделал еще два выстрела. Ждал, не вставая, пока не закончат соседи, а потом, после осмотра оружия, вместе со всеми направился к мишеням.

Шарик побежал впереди. За ним шагал Семенов, чуть сзади — Елень, а дальше — Саакашвили. Каждый старался издалека разглядеть черные пробоины на белом фоне. Янек отстал на несколько шагов от всех. Когда подошел, те уже стояли, склонившись над мишенью.

— Молодец! — похвалил поручник, выпрямляясь. — Две десятки. Если бы третью пулю в молоко не послал…

— Должно быть три, — возразил Янек.

«Ого», — мысленно произнес офицер и почувствовал себя задетым за живое: паренек, с виду такой симпатичный, оказывается, самоуверенный малый.

— Две десятки тоже неплохо, — успокаивал Янека Григорий.

Янек осмотрел мишень. В середине черного кружка было два отверстия: одно — прямо в центре, другое — чуть правее и ниже. Он молча зашел за мишень, где находилась обрывистая насыпь пулеуловителя, опустился на колени и стал просеивать землю между пальцами, тряся ладонью так же, как старатели в поисках золота трясут решетом.

Песок высыпался на землю, а между пальцами оставались сплющенные свинцовые пули. Янек отбрасывал их в сторону, отыскивая те, которые были нужны.

Шарик пытался помочь Янеку в его поисках: уносил палки, обнюхивал вокруг землю. Ему даже удалось стащить рулон бумажных мишеней; он очень этим гордился и долго не хотел их отдавать дежурившим на стрельбище солдатам.

Наконец Кос встал и подал на вытянутой руке три металлических, неравномерно разбитых кусочка — то, что когда-то было пулями. Поручник взял их на ладонь, поочередно ощупал пальцами и произнес:

— Да, ты прав, все теплые. Значит, две прошли одна за другой. Не знал я, что ты такой снайпер.

— Возьмете?

— Возьму.

— С собакой?

— С собакой. Только тебе еще нужно будет научиться петь.

— Как это петь?

— Твое место в танке будет внизу справа, рядом с механиком. Нам нужен стрелок-радист. Ты должен научиться петь по радио: та-ти-та, та-та-та, ти-ти-ти… — Семенов негромко пропел фамилию Янека сигналами азбуки Морзе.

### 7. Обманутые надежды

Письмо шло долго. Оно было треугольное, сложенное из тетрадного листка наподобие того, как мальчишки складывают бумажного голубя. Голубь, выпущенный из руки, не долетит дальше, чем до противоположной стороны улицы, а с письмом было по-другому: получив марку и штемпель на почте, оно совершило путешествие в несколько тысяч километров, дойдя до самой Москвы.

Здесь, однако, случилась задержка. Письмо отложили, потому что помимо имени и фамилии на нем было только два слова, написанных крупными печатными буквами: «Польская армия». Потом на московском почтамте кто-то порылся в толстых секретных тетрадях и дописал на треугольнике в самом низу пятизначное число — номер полевой почты штаба.

Письмо продолжило путешествие до Селецких военных лагерей на Оке, но пришло в тот момент, когда солдаты уже оставили землянки и совершали марш к станции с винтовками, орудиями, танками и автомашинами. Письмо все же взяли, и вскоре оно очутилось в почтовом вагоне, в котором было много других почтовых отправлений, и допутешествовало до занесенной снегом деревушки под Смоленском. Здесь молодой солдат, прочитав на конверте фамилию, обратился к коллеге:

— Кто знает, где такой служит? Гражданин сержант[10], может, отослать обратно?

Сержант, уже немолодой седоволосый мужчина, впервые надевший солдатскую форму со скрещенными рожками на воротнике, через руки которого прошло не одно письмо, ничуть не был обескуражен.

— Отослать? Письма так сразу не отсылают, а тем более так далеко, к самому Тихому океану. Написать «адресат не найден» легко, а принять на свою совесть мысли и заботы, доверенные почте, трудно. Нужно искать.

Вечером при свете бензиновой коптилки старый письмоносец написал несколько листков с запросом в 1-ю пехотную дивизию, во 2-ю пехотную дивизию, в 1-ю артиллерийскую бригаду, в 1-й отдельный минометный полк, в 4-й истребительно-противотанковый артиллерийский полк, в 5-й тяжелый артиллерийский полк и во многие другие части. Само собой, он писал не названия частей, ведь этого во время войны делать нельзя, а одни только номера полевой почты. И в каждом листке он спрашивал об одном: «Служит ли у вас?..»

Треугольник лег на полку дожидаться своего часа. Когда же пришел самый важный, подтверждающий ответ, вся почта была уже упакована, мешки погружены на машины: 1-я польская армия отправлялась на Украину, где фронт ближе всего подходил к польским границам.

Поэтому-то письмо дошло до места назначения только весной, когда уже деревья и поля оделись в зеленый наряд. Треугольный конверт с многочисленными штемпелями выглядел как мундир ветерана, украшенный орденами за десятки сражений. Письмоносец танковой бригады с удавлением повертел письмо в руках и собрался было отнести его обратно, но тут подвернулся удобный случай.

— Гражданин плютоновый, погодите минуточку, тут вам письмо.

— Мне? Маленькое письмо — большая радость, — удовлетворенно заключил Саакашвили, перекладывая в левую руку топливный насос, который он получил на складе роты технического обеспечения.

— Да не вам письмо — капралу[11] Косу. Но это ведь ваш экипаж, так что все равно. Вас ведь так и называют — четыре танкиста и собака.

— Благодарю от имени героического экипажа. — Григорий наклонился, взял письмо, положил его в нагрудный карман, чтобы не измялось, и пошел к своему танку.

В это время поручник Семенов и капрал Елень лежали под деревом, растянувшись на траве, и вели разговор.

— Дзенкуе, пани, бардзо дзенкуе.

— Дзенкую, пани, бардзо дзенкую, — старательно повторял Василий.

— Не «дзенкую», а «дзенкуе».

Рядом с ними лежал Шарик, держал в вытянутых лапах шишку и грыз ее. Кто не знал его, подумал бы, что это взрослая собака: такой он был сильный и большой. Но экипаж-то знал, что он еще щенок и любит поиграть.

Увидев приближающегося механика, Елень сел и закричал:

— Я думал, ты совсем пропал. Принес?

— Принес, только не новый. Новых насосов нет. Но этот не самый плохой. Поставлю, и машина будет на ходу. — Он посмотрел за танк, стоявший рядом с глубоким окопом, и, не увидев Коса, закричал на весь лес: — Янек!

— Тихо, не кричи. Собака здесь, а хозяина нет. Занят. — И поручник показал рукой назад.

У опушки леса виднелось распаханное поле, а дальше — перелесок на взгорке, над которым торчала антенна штабной радиостанции бригады. У перелеска на фоне голубого неба выделялись два силуэта — парня и девушки.

— Раз так, тогда все ясно, — кивнул Саакашвили. — Я предпочитаю смотреть за танком. Позаботишься о нем — он никогда не подведет тебя. Как это у вас по-польски говорится: «Машина — то не дивчина».

— Верно, так говорится, — важно, с профессорским видом, подтвердил Елень и предложил: — Тебе помочь надо, Гжесь, так я помогу. Пусть себе хлопец спокойно поговорит, а мы без него как-нибудь управимся.


Янек не слышал, как его окликнули. Может, потому, что было далеко, может, причиной было охватившее его волнение, а может, очень уж он задумался, так как искал слова и не находил их. Лидка стояла в двух шагах, вопросительно глядя на него. Она сейчас совсем не была похожа на ту, прежнюю, в ватнике. На ней была хорошо сидевшая юбка, ладные хромовые офицерские сапожки, из-под юбки выглядывали колени в шелковых чулках.

— Ты мне хотел что-то сказать. Я слушаю.

— Долго тебя не было, мы уже тоже курсы обучения прошли. У нас в экипаже Василий и Гжесь, ты их не знаешь, они прибыли, когда тебя уже не было. Василий — это наш поручник. Страшно интересный: один глаз у него голубой, а другой черный. Он метеоролог, по облакам гадает, погоду предсказывает… А Гжесь, он вовсе не Гжесь, его по-настоящему звать Григорий Саакашвили, но нам так больше нравится. Третий — Густлик Елень, тот, что с нами ехал, а я четвертый. Мы хотим, чтобы наш экипаж… Потому что наш танк в подчинении у командира бригады, у генерала.

Он говорил все быстрей, подобно тому, как сбегающего с крутой горы человека несет не собственная воля, а скорость. Он не знал, как остановиться, говорил не то, что хотел, и чувствовал, что девушка слушает безучастно.

— Очень долго тебя не было… — проговорил он вдруг и замолчал.

— Курсы трудные, потом практика была, — говорила Лидка небрежно. — Это совсем не то, что в танке. Радиостанция штаба работает для всей бригады, и командованию армии докладывать нужно. Ты и половины того не знаешь, чему нас учили. — При этих словах она скосила глаза и посмотрела на свой погон с тремя нашивками плютонового.

— Ты совсем не писала.

— Я даже маме в Сибирь только два письма послала. Некогда было. Всю неделю занятия, а каждую субботу и воскресенье танцы. Знаешь, я таким успехом пользовалась… — Лидка поправила волосы. — Ты чего так тяжело вздыхаешь?

В этих последних словах можно было почувствовать и холод и тепло. Как зеленый цвет включает в себя желтый и голубой, так и в этих словах можно было уловить два различных оттенка. Янек принял за настоящий тот тон, какой ему хотелось.

«Мне ведь уже шестнадцать, полных шестнадцать… — подумал он. — А она и не знает, думает, что восемнадцать».

Янек взял девушку за руку, но Лидка отвела ладонь.

— Без фамильярностей.

— Я так… Помнишь, как я тебе руки грел?.. Там, около кухни? Ты тогда другая была.

— Погоди, — сказала она и побежала к радиофургону. Вернулась с рукавицами. — Возвращаю тебе твой подарок. Тогда они грели, а теперь весна и вообще… другое время. Можешь забрать их.

— Нет, зачем же? Я же… Лидка, погоди!

Она отвернулась и пошла к перелеску. Янек сделал несколько шагов вслед за ней, но вдруг со стороны лагеря взревела сирена: короткий сигнал — длинный, короткий — длинный.

Тревога!

Янек повернулся на месте и со всех ног побежал вниз с пригорка к своему танку. Когда Кос появился между деревьями, Елень уже прыгнул в башню. Мотор завелся от стартера, из выхлопных труб вылетели первые клубы черного дыма. Через открытый люк механика Янек просунул голову вперед и по коленям Григория прополз на свое место.

Шарик, уже освоившийся с танком и привыкший к всевозможным сигналам, лежал в углу на старом ватнике, у правой ноги своего хозяина. Янек уселся, натянул на голову шлемофон и, почувствовав, как машина трогается с места, прислонился к броне. Быстро пристегнул головные телефоны, подключил их к рации. В эфире послышался обычный треск, шум, свист. Плавными движениями ручки Янек настроился на волну бригадной радиостанции.

— Ти-ти-ти-ти-та, ти-ти-ти-ти-та, ти-ти-ти-ти-та, — попискивали сигналы азбуки Морзе.

Янек не различал отдельных звуков, а схватывал всю мелодию и сразу же переводил ее на обычный язык. Он застегнул на шее ларингофон. Два черных малюсеньких микрофончика прижались к гортани — они «не слышали» рокота мотора, лязганья гусениц, но зато старательно улавливали каждый звук, выходящий из самого горла. Янек переключился на танковое переговорное устройство и доложил командиру танка:

— Четыреста сорок четыре.

— Понял, три четверки, — ответили наушники голосом Семенова. — Водитель, выезжай на дорогу у леса; остановишься на одной линии с мостиком.

Люки были закрыты, танк шел по разъезженной колее, вздрагивая и покачиваясь на выбоинах; втиснутые в стальную броню, люди тоже покачивались и вздрагивали, составляя с танком одно целое. Не сразу привыкли они к этому единственному способу уберечь себя от столкновения со всей массой находящихся внутри машины твердых предметов. Их учил этому Семенов. Труднее всего приходилось Шарику, которому нельзя было объяснить все это словами. Он учился на опыте — получая шишки. Сначала Шарик даже ворчал на танк, обижался, пытался кусать броню, зато теперь и он, как заправский танкист, сидел в переднем углу машины, прислонясь к броне.

Наблюдение за местностью велось из башни — сверху лучше видно. Обычно Кос пользовался своим прицелом, чтобы знать, где они находятся, но сегодня он не смотрел в прицел. На душе у него было тяжело, горло сжимали спазмы. Он и в самом деле не мог бы сказать, где они, думая лишь об одном: неужели можно ударить словом?

Танк шел по нескончаемой, с бесчисленными поворотами дороге, проделанной гусеницами других танков, останавливался, снова срывался с места, поворачивался, но Янек не обращал на это внимания. Дел у него не было, потому что наушники молчали.

После объявления тревоги, так же как и в боевых условиях, сейчас царила радиотишина. «Противник» не должен был их слышать, не должен был знать, что боевые машины, несущие на себе семидесятишестимиллиметровые пушки и к каждой из них по сто снарядов, приближаются к его переднему краю обороны. Команды на марше передавались от танка к танку сигнальными флажками, и постороннему наблюдателю показалось бы, что железные существа переговариваются между собой жестами.

Танки остановились в лесу под низко висящими ветвями ольховника, между стволами берез, и мотор умолк. Это вывело Янека из состояния задумчивости. Командир с механиком отправились на разведку местности, где предстояло наступать. Густлик присел на снарядных ящиках, загородивших все днище, посмотрел вниз, что там делается впереди у Янека, но ничего не сказал и, взяв автомат, встал у танка на пост, хотя сегодня была не его очередь.

Выходя из танка, он закрыл верхний люк, только через открытый передний люк можно было видеть ветки деревьев. Молодые листья еще не утратили нежного оттенка; солнце, рассыпавшись между ними на сотни маленьких кружочков, передвигалось по сиденью механика в такт порывам ветра.

Вернулся Саакашвили. Спустя минуту подошел поручник, приказал поставить танковые часы по своим и коротко объяснил задачу:

— Наступаем с пехотой. Осторожно, потому что солдаты не нашего батальона, не привыкли еще к танкам. Проход через окопы обозначен белой тесьмой. Сигнал будет передан по радио. Главное, чтобы двинуться одновременно, легко.

Оставалось ждать еще десять минут. Василий достал из кармана перочинный нож, отрезал сломанную танком тонкую березовую веточку и, обернувшись к Еленю, стал обрывать листки, старательно выговаривая по-польски:

— Коха… люби… шануе… — Он задумался, потом рассмеялся и спросил: — А дальше как?

— Не хце мне… Только как бы ни хотела, все равно на березе не гадают, нужно на акации.

Все заняли свои места в танке. Саакашвили завел мотор, поставил на малые обороты. Янек надел наушники; он почти не воспринимал гула мотора, а слышал только, как в них что-то посвистывает, словно шум далекого ветра. Он знал, что теперь ему нужно быть очень внимательным и не пропустить приказ. Ему хотелось услышать только один голос, о котором он тосковал. И вдруг его желание стало действительностью: совсем рядом, у самого уха, певуче, как это делают все радисты на свете, отозвалась Лидка:

— «Клен», «Дуб», «Граб», вперед!

«Граб» — это касалось их.

— «Клен», «Дуб», «Граб», вперед!

Он слушал как зачарованный, и ему казалось, что последнее слово, зашифрованное название танкового взвода управления, девушка выговаривала более мягко, тепло и сердечно.

— «Клен», «Дуб», «Граб»… — только теперь он словно очнулся и быстро переключился на танковое переговорное устройство. Все четверо услышали последнее слово: — Вперед!

Григорий выжал сцепление, включил первую скорость, плавно начал снимать ногу с педали сцепления. Янек почувствовал, как натянулись гусеницы, как дрогнула вместе с ними масса стали. Через прицел он увидел сначала зелень листвы, просвеченную солнцем, потом мигание света, и наконец весь кружок прицела залило сиянием — танк выехал на поле.

Их обошли остальные машины, впереди клубилась пыль. Шли ходко, чтобы догнать передние машины. Механик переключал скорости, прибавлял газ. Когда они входили в пылевую завесу из мелкого, поднятого в воздух и взвихренного песка, скорость возросла до сорока километров. Сбоку, с левой стороны, показались фигурки трех солдат, тащивших станковый пулемет. Саакашвили резко потянул рычаг на себя, чтобы не наехать на них, свернул чуть в сторону и в окончательно сгустившейся пыли вынужден был убавить ход.

— Невозможная пыль, скорость маленькая, — услышали все его короткую информацию.

— Внимание, белая тесьма правее, — предупредил голос Семенова.

— Она справа, вижу, — подтвердил Григорий.

Танк вздрогнул, переезжая через окоп, выехал на луг, и только сейчас они увидели остальные машины метрах в двухстах впереди. В интервалах между ними короткими перебежками продвигались пехотинцы. Атака развивалась немного левее.

Григорий хотел изменить направление, но луг оказался пересечен рвом, и он продолжал вести танк прямо, высматривая удобное место для объезда. В это время ров, как назло, поворачивал вправо, вынуждая еще больше отклониться от направления атаки в сторону низкого темно-зеленого луга, заросшего татарником. Сочная, буйная зелень наводила на мысль о болоте.

— Внимание, перед нами вода, — спокойно произнес командир. — Перейдешь через ров левее?

— Надо остановиться и посмотреть.

— Времени нет.

— Разреши тогда перемахнуть через него с ходу, — попросил Григорий.

— Разрешаю.

Машина стала разворачиваться влево. Правая гусеница подминала траву, вдавливала ее в землю. Взревел мотор, преодолевая боковое сопротивление, и танк пошел прямо на ров. Скорость была небольшая. Но раньше чем гусеницы коснулись противоположной стенки рва, машина осела и, ударив передом, подмяла под себя груду земли. Попробовали еще раз выскочить с разгона, но гусеницы только исколошматили всю траву. Танк сел на брюхо и замер. С минуту еще бессильно вращались ведущие колеса, скребли по гладким колеям траки.

Семенов подал команду:

— Мотор — стоп! Механик — на месте, остальные — из машины!

Нижний люк был заблокирован, и они один за другим выбрались через верхний, скользнув по броне на траву, в грязь. Хотя бой был не настоящим и никто не стрелял, Василий с самого начала учил своих подчиненных выходить из машины только таким способом.

Укрываясь за танком, они сняли буксирный трос. Елень ухватился за толстое дубовое бревно, которое они возили с собой, закрепляя на крыле, и потащил его к переду танка.

Действовали молча: каждый знал, что ему делать. Не впервые приходилось им вытаскивать машины из болота. Бревно нужно было сейчас прикрепить тросом поперек к обеим гусеницам так, чтобы оно не сорвалось под тяжестью тридцати тонн. Все это приходилось проделывать, лежа на траве. Когда со всеми приготовлениями было покончено, поручник поднялся и, встав напротив люка механика, показал обеими руками, что можно ехать.

Зарокотал мотор. Отбежав в сторону, они смотрели, как медленно начинают ползти гусеницы, вдавливают бревно в грязь, тянут его под себя вниз. Прошла минута, и уже казалось, что и это не поможет, как вдруг дрогнула антенна на башне, сама башня, мотор заревел басом и стальной зверь двинулся сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее вверх и вперед.

Елень забежал вперед, подождал, когда Семенов подал ему знак, что бревно появилось сзади, сложил перед собой руки крест-накрест, и танк остановился.

Засучив рукава, они высвободили трос, сняли бревно, закрепили снова и то и другое на танке, вымазавшись в липкой торфянистой грязи.

— В машину!

Вытерев паклей грязь с рук, забрались в танк, завяли свои места. Едва Янек успел подключить свой шлемофон к рации, как услышал в наушниках их собственное шифрованное название:

— «Граб-один», «Граб-один», вы слышите?

В этом голосе он без труда узнал баритон генерала.

Их танк, стоящий на открытом лугу, можно было заметить издалека, и невидимый командир бригады достал до них «длинной рукой» радиоволн.

— Я — «Граб-один», вас слышу.

— Вы проиграли этот бой, — ответили наушники. — Ждите на месте. Наши уже закончили учения, сейчас вернутся. Можно выйти из машины.

Кос переключился на переговорное устройство я в тот момент, когда механик уже хотел трогать, передал поручнику приказ генерала.

— Выключай мотор! — скомандовал Семенов и открыл верхние люки.

Они могли выйти из машины, растянуться в траве на солнце, но почему-то никто не торопился сделать это. Василий и Густлик присели на ящиках со снарядами по обе стороны основания орудия. Григорий повернулся на своем сиденье лицом к спинке. А Янек, только сейчас почувствовав, что все это время ему мешали возвращенные Лидкой енотовые рукавицы, вытащил их, теперь уже совсем ненужные, из-за пояса и швырнул в угол, где было место Шарика. Он сдвинул один наушник, чтобы слышать, о чем говорят остальные, но поворачиваться не стал.

— Черт побери! Проиграли. Сам генерал сказал: «Граб-один», вы проиграли». И все из-за этого проклятущего рва, — злился Густлик.

— Вроде прокисшим вином опился. Тьфу! А если б в бою? Значит, на одну пушку меньше, на два пулемета, на целый танк… Нехорошо, когда конь под джигитом перед битвой падает; нехорошо, когда танк в болоте сидит. — Григорий теребил свои черные волосы. — Нехороший ров, стенки мягкие, как из теста. Сзади едешь, пыль глаза застилает. Если б не эта пыль, мы бы левее рва вышли и все хорошо было бы. А-а, все равно: много говорить, мало говорить, а виноват плютоновый Саакашвили.

— Погоди. Признание — это еще не доказательство вины, — возразил Семенов и спросил, неизвестно к кому обращаясь, то ли к себе, то ли к кому-то из членов экипажа: — А откуда эта пыль взялась?

— Да те, черти, выскочили раньше времени, как на пожар понеслись.

— Они раньше или мы позже? — продолжал поручник.

— Они-то вовремя, а мы позже, потому и пыль, — сказал механик, помолчал немного и спросил: — Радио барахлило, что ли? Может, прием плохой был?

— Нет, я слышал, хорошо слышал с самого начала…

Поручник, словно не обращая внимания на то, что говорит радист, достал из внутреннего кармана большие плоские часы на цепочке, повернул их циферблатом вниз и ногтем открыл крышку. На ней ровными буквами было выгравировано: «Тацинская» и дата «24.12.1942».

— Видите?

— Надпись, — сказал Янек и наклонился, чтобы прочесть.

— Надпись не важна. Не об этом речь. — Семенов закрыл крышку пальцем.

— А что смотреть? Часы как часы, — пожал Елень плечами.

— Кировские часы, — подтвердил Саакашвили. — Хорошие часы.

Поручник вынул из-под клапана кармана иголку и, осторожно приблизив ее к механизму, остановил маятник. Маленькое колесико из серебристого металла замерло, а вместе с ним и все остальные, большие и поменьше, соединенные друг с другом зубчиками. Тиканье прекратилась, и все ощутили тишину. Смотрели еще с минуту на часы, ничего не понимая. Елень открыл рот, закрыл опять, потом наконец произнес:

— Стоят.

— Вот именно, — подтвердил Семенов. — Стоило только на секунду удержать одно маленькое колесико, как часы остановились.

Саакашвили перестал теребить волосы, посмотрел на свои руки и вернулся к механизмам, будто его там вдруг что-то заинтересовало.

Елень понял немного позже, в чем дело, и, вспомнив, что Кос не договорил, повернулся к нему.

— Ты говорил, что с самого начала хорошо слышал. Ну и что, говори дальше, — разозлился он вдруг. — Успокой пса, чего он там бесится в своей берлоге и зубами рвет?

Елень отстранил Янека левой рукой, прижал Шарика и вырвал у него из пасти рукавицы, которые он грыз. Вернулся на свое место, освещаемое сверху, через открытый люк, солнцем.

— Ты ведь такие же Лидке на зиму дал, а это у тебя другие?

— Нет, те самые.

— Как это те самые?

— Ладно, нечего здесь сидеть! — распорядился Семенов. — Экипаж, выходи из машины!

Механик лязгнул замком переднего люка и выпрыгнул наружу, кувырнувшись в траве. За ним последовали Кос и Шарик, довольный тем, что учения закончились.

Командир и Елень выбрались через верхний люк. Густлик все не мог успокоиться, он обошел вокруг танка и опять начал:

— Как же это получилось?..

Саакашвили ткнул его в бок, давая понять, чтобы он замолчал наконец. Потом вдруг что-то вспомнил, полез в карман гимнастерки и крикнул:

— Ай-я-яй! Слушай, Янек, сейчас ты будешь плясать. У меня кое-что есть для тебя. Знаешь что? Письмо!

— От Лидки? — просиял Кос и тут же подумал, как несправедлив он был, выговаривая девушке за то, что она не писала. Может, оттого она и обиделась.

— Можешь не плясать, — нахмурился вдруг грузин. — На!

Янек увидел потрепанный треугольник, весь в штемпелях и номерах полевых почт. Передаваемый много раз из рук в руки, он измялся, запачкался. Узнав руку, подписавшую адрес, Янек подумал, что штемпеля похожи на следы грязи на сапогах охотника, возвращающегося из тайги, по которым можно определить, где он охотился. Янек отошел за танк, уселся у гусеницы и развернул листок.

«Ян Станиславович! — прочитал он. — Поздравляю тебя с Новым, 1944 годом. Надумал я справиться о твоем здоровье и делах твоих. У нас снега глубокие, зверя много. От сына моего Ивана письмо пришло из госпиталя. Лежит он, в ногу раненный. Вылечится, на фронт вернется. Хотя ты и не родной мне, а я так думаю, вроде я вас двоих проводил на войну, а на войне пули злые летают врага нашего, фашиста германского, Гитлера проклятущего, чтоб его черти забрали. Напиши мне про себя и про Шарика, щенка Муры. Напиши, с тобой он или нет, а может, тебе его где оставить пришлось? Береги себя, чтобы домой здоровый и невредимый вернулся. Остаюсь твой Ефим Семеныч».

Кос сложил письмо, спрятал в карман, встал и пошел к остальным. Хотелось ему поделиться с другими, рассказать, как его обманули и как он сам обманул другого человека, забыл о нем, хотя обязан был помнить.

Но, пока шел, передумал. Бывает так, что у человека все в жизни запутается и нужно тогда ему самому все распутать и во всем разобраться. Тут и самые верные друзья не помогут. Однако, решив так, Янек через минуту снова не был уверен, прав ли он.

Густлик и Григорий лежали на траве рядом. Саакашвили допытывался, у Еленя:

— Ну не будь ты таким вредным, придумай мне какое-нибудь место, чтобы я знал, откуда я родом. Придем в Польшу, люди спросят: «Из каких мест, солдат?» А что я им отвечу? Объяснять, откуда и как, это очень уж долго, времени не хватит. Ты мне подбери какое-нибудь место хорошее в ваших краях и расскажи, какие там горы или реки, какой лес, какие дома стоят. А когда меня спросят, я уж буду знать, что ответить.

Шарик, резвившийся на лугу, подбежал к Янеку и стал ласкаться у его ног.

Василий стоял, опершись рукой о лобовую броню танка, шаря рукой в кармане брюк. Наконец вытащил оттуда испачканный кусок сахару и протянул его на ладони Косу:

— На тебе вот, чтоб во рту не так горько было. Ишь нахмурился, как грозовая туча.

Янек взял сахар, неуверенно улыбнулся и спросил:

— Часы уже ходят? Подтолкнул колесико?

Поручник прищурил правый глаз, и его взгляд стал совсем голубым.

— Да. Кажется, да. Теперь будут ходить как нужно.

Со стороны полигона из-за горизонта стали выползать танки. Рядом с ними колонной шла пехота, возвращавшаяся с учений в лагерь.

### 8. Переход

Так уж сложилось, что первая не учебная, а настоящая боевая тревога, по которой танковая бригада отправилась на фронт, была объявлена 15 июля, как раз в годовщину Грюнвальдской битвы. Это, конечно, было случайное совпадение, но иногда и случай значит многое.

Марш продолжался весь день. Танки, замаскированные ветвями под гигантские кусты, шли длинной колонной, и со стороны могло показаться, что это лес с корнями оторвался от земли и двинулся на запад. Но всего этого не видели польские танкисты, укрытые броней, окутанные пылью, словно рыцарским плащом. С воздуха, летя над облаками, похожими на цветную капусту, этот марш прикрывали юркие истребители.

Танкисты шли на фронт не одни.

Некогда, ровно 534 года назад, к Грюнвальду шло рыцарство польское и литовское, а с ним — смоленские полки.

Сейчас в широкой волне советского моря в том же направлении навстречу гитлеровским дивизиям шли представители всех национальностей, населяющих огромную страну, раскинувшуюся от Балтики до Тихого океана. Об этом можно было скорее догадаться, чем отличить их друг от друга. Темноволосые, круглолицые украинцы из выжженных фашистами полей пшеницы и из залитых водой шахт Донбасса. Белорусы, светловолосые, высокие, из выжженных полей ржи, из темно-зеленых лесов, из городов, превращенных в руины. Шли посланцы воинственного Кавказа — Грузии, Армении, Азербайджана. Шли узкоглазые татары, смуглолицые узбеки и казахи. И конечно, русские, самые многочисленные, первые среди равных.

В этом море, словно река или поток, отличающийся лишь цветом воды, а не направлением, плыли польские батареи, артиллерийские дивизионы и бригады, которые первыми должны были подать голос.

Корпуса и армии все ближе и ближе подходили к фронту. Все сильнее сжималась пружина, набирая силы, чтобы прорвать проволочные заграждения противника, многочисленные линии окопов, бетонных дотов.

Не отыскать, не заметить в этой массе отдельный танк, в котором едут четыре танкиста и собака. А вызывать «Граб-один» нельзя: в эфире царит строжайшая радиотишина. Только пушки у линии фронта грохочут, выпуская снаряды, чтобы заглушить идущий издалека рев моторов, шум надвигающегося прилива.

Пройдет еще три дня нарастающей, становящейся с каждым часом все более грозной тишины, и наконец, словно зародившаяся далеко в море гигантская волна, которая неумолимо обрушится на берег и взметнется пенными гребнями, грянет атакующий девятый вал. Едва забрезжит рассвет, как по сигналу на призывный залп гвардейских минометов «катюш» отзовутся тысячи орудийных стволов 1-го Белорусского фронта, который вскоре станет уже польским фронтом, и двинет все на запад. Нет, не все. Только те дивизии, которые, как острые копья, нанесут удар первыми.

Когда все дороги, все тропинки и поля, изрезанные этими тропинками, были запружены людьми, пушками и танками, радио принесло в бригаду воззвание — Манифест Польского Комитета Национального Освобождения. Первые его слова были для всех как дыхание близкой родины. А пока танкисты находятся здесь под надежной защитой фронта, на безлюдной, выжженной земле, где не увидишь ни деревушки, ни даже хаты, только иногда — пепелище да одиноко торчащую печную трубу. И на каждом шагу — воронки от снарядов, как оспины, оставленные эпидемией войны; всюду — искореженный, обгоревший металл: мертвые орудия, уткнувшиеся стволами в землю. Отсюда вслед за теми, кто первыми форсировали Западный Буг, должны были двинуться и эти танкисты, готовые нанести удар, когда у тех, что впереди, притупится оружие и ряды их поредеют в боях.

И вот теперь они выступают. По разъезженной дороге ползет та же самая танковая колонна, только ветки на танках заменены более свежими. Люди стоят в открытых люках, лица их темны от пыли, но все же среди них можно узнать Семенова, Еленя и Коса, до пояса высунувшихся из башни. Саакашвили сидит внизу, ведет машину, следя за дорогой через открытый передний люк. Как раз сейчас они проезжают мимо группы сожженных «тигров», которые, видно, пробовали контратаковать и попали под снаряды орудий.

— Вон сколько наклепали этих гадов! — восхищается, стараясь перекричать рев моторов, Янек.

Семенов кивает головой, а через минуту взглядом показывает в другую сторону. В стороне от дороги у разрушенной печной трубы стоит Т—34, на ходу остановленный вражеским снарядом. Башня с опущенным стволом, как склоненная на плечо голова мертвого человека, броня покрыта серой копотью и совсем темная звезда. «Такой, как наш, — думает Янек, внезапно почувствовав разлившийся в груди холод испуга. — Что же за люди воевали в нем и погибли?»

Следуя примеру Семенова, он поднимает руку, отдает честь. Слева, параллельно танкам, идет колонна пехоты. То тут, то там видны зеленые брезентовые крыши грузовиков, тянущих орудия. Печет июльское солнце. Белые кучевые облака висят в небе рядами, вытягиваясь в полосы поперек направления марша.

Внезапно, где-то впереди, оживает треск выстрелов. Перестук автоматического оружия быстро приближается, бежит словно огонь по фитилю. Отчетливо, звонко лают противотанковые ружья. Гудят сигналы танков.

— В машину! Люки закрыть!

Танкисты стремительно соскальзывают вниз, захлопывают замки. Янек, вскочив в башню, хватается за ручки перископа, отводит его, чтобы сквозь окуляры увидеть небо.

Сначала весь прямоугольник заливает голубизна, потом появляется белый кусок облака, его сменяет более темный фон, и наконец вот они: один и другой следом за ним, немного сбоку. Летят низко, прямо над дорогой, стремительно вырастают на глазах — овалы фюзеляжей, круги пропеллеров, крылья, изогнутые, как распластанная перевернутая буква «М», а внизу колеса шасси, похожие на ноги, обутые в лапти. Даже здесь, внутри машины, слышен рев самолетов, а потом с боков и сзади раздаются взрывы бомб. Самолеты удаляются, их рев утихает, и сердце наполняет радость, что опасность миновала.

Гудение мотора, лязганье гусениц — эти звуки кажутся теперь почти такими же ласковыми, как журчание воды в ручье. И именно в это мгновение танк вдруг приподнимается, содрогается, свет в перископе краснеет, раздается страшный грохот. Янека швыряет вниз на механика, и не понятно, как Шарик оказывается у них на коленях. Мотор глохнет, танк замирает.

— Целы?.. Целы, спрашиваю? — слышится из наушников беспокойный голос поручника.

Да, все целы, только оглушены, а собака не скрывает страха. Янек, глядя на нее, перестает удивляться и начинает ощущать испуг.

— Выйти из машины на левый борт, — звучит приказ, не давая времени на раздумывание.

И вот уже они стоят на земле, смотрят на свой замерший у дороги танк и сорванную гусеницу, которая растянулась сзади, как длинный уж, ощетинившись на спине зубами.

— Съехал, Гриша. Рука у тебя дрогнула, — спокойно констатирует Семенов.

И в самом деле, танк стоит в добрых трех метрах за линией красных флажков, обозначающих правую сторону дороги. Один флажок, опрокинутый, торчит из-под разорванной гусеницы.

— Я увидел, что летят, ну и вверх посмотрел…

— Нельзя. На наше счастье, это была не противотанковая мина, а какая-то послабее. Янек, в машину, к пулемету! Не глазей по сторонам, это уже не учения. Григорий, ты тоже садись на место, а мы с тобой, Густлик, за дело.

Двух человек, чтобы натянуть тяжеленную стальную гусеницу, мало. Мимо них проносятся десятки машин, проходят тысячи людей, из которых каждый мог бы прийти на помощь, но колонне нельзя останавливаться. Нельзя из-за одного танка задерживаться остальным. Если надо, пострадавший экипаж может вызвать помощь: ранеными займутся санитары, поврежденными танками — рота технического обеспечения, идущая в хвосте колонны. А если справятся сами — тем лучше, но нельзя задерживать других.

Стальной трос уже накручен на ведущее колесо, его конец зацеплен за гусеницу. Семенов выбегает и останавливается впереди танка, чтобы подать знак механику, что тот может потихоньку двигаться правым бортом. Елень, сбросив с себя комбинезон, форму, рубашку, по пояс обнаженный, ухватился за конец металлического ужа и теперь, когда звенья начинают вздрагивать, направляет его куда нужно. Кос, сидящий пока без дела со своим ручным пулеметом, перекладывает его в левую руку, чтобы помочь Густлику.

И в этот момент спереди, с запада, с той стороны, куда они двигаются сейчас вслед за солнцем, снова доносится нарастающий треск пальбы. Янек бежит за танк, устанавливает сошки пулемета на броне и, щурясь, всматривается в небо. Из-за кучевого облака, словно из засады, снова появляются две машины, резко ныряют вниз. Может, это те самые, может, другие. Упираясь ногами в песок, Янек прижимает приклад к щеке и ведет стволом. Когда самолеты увеличиваются до размеров ястреба, Янек выбирает первый, что поближе, ловит на мушку, берет упреждение немного выше центра серебристого круга пропеллера, целится туда, где через какие-то мгновения будет находиться защищенный прозрачным фонарем кабины летчик.

Янек чувствует, как со лба на щеки скатываются капли пота. Вой стервятника и свист ветра, разрываемого крыльями, становятся все невыносимее, вызывают спазмы в горле. У носа самолета начинают мигать огоньки выстрелов. В то же мгновение Янек нажимает на спуск, видит рыжую трассу, переносит ее чуть ниже.

Слева и справа перекрещиваются строчки огня советской пехоты. Стоном отзывается кусаемый вражескими пулями металл танка, взметываются фонтанчики песка. На какую-то долю секунды пикировщик показывает свое желтое брюхо и два черных креста. Самолет сбивается с курса, делает полубочку, и вдруг в нескольких сотнях метров гремит взрыв, вырастает облако черного дыма.

Янек с пулеметом в руках бежит к Семенову, дергает его за рукав и спрашивает:

— Это я?

Тот отодвигает его в сторону и говорит спокойно:

— За дело, время уходит.

Над колонной молниями проносятся два остроносых истребителя со звездами на крыльях.

Снова ревет мотор танка, гусеница ползет по песку, протискивается под ведущее колесо, и наконец первый зуб захватывает ее. Семенов поднимает вторую руку вверх и кричит:

— Обоими, обоими бортами!

Танк сдвигается, вползает на гусеницу, и теперь только остается сменить разбитый трак, соединить гусеницу в разорванном месте. Это уже работа Еленя. Василий щипцами держит болт, а Густлик стучит по нему тяжелым молотком.

Кос стоит у танка и, как бы не веря своим глазам, дотрагивается пальцами до вмятин на броне.

— Поцарапал только поверху. Для начала хватит, а потом таких отметин станет больше, — объясняет ему поручник.

Наконец они убирают трос, инструменты, и снова звучит команда:

— В машину!

Все это длится недолго, но колонна за это время уже уходит вперед, и, когда они трогаются с места, им приходится сбоку протискиваться между тягачами, которые везут тяжелые орудия с длинными стволами. Теперь они едут одни среди артиллеристов.

Кос установил на место пулемет, правой рукой треплет Шарика, которому очень уж нудно в темном углу, и не перестает думать все о том же: «Я сбил или не я?.. Если бы отец видел…»

Так проходит, наверное, час. Елень выводит из задумчивости Коса, наклоняется к нему и показывает рукой, чтобы он перебрался на другую сторону башни, где сидит командир.

Лицо Василия покрыто пылью, по которой струйки пота проложили извилистые бороздки. Поручник трогает парня за плечо, притягивает к себе и прямо в ухо громко говорит:

— Я не знаю, ты или нет. Понял? Не знаю. В него все палили, все, но важно, что ты глаза не закрыл, не испугался. Это мне нравится. Молодец!

Василий уже не держит Янека за плечи, а обнимает, прижимает к груди и целует в щеку, а потом кричит:

— Оботрись, я тебя вымазал!

Елень, который вылез на башню и сидит, болтая ногами, стучит по броне и кричит:

— Ребята, речку видно и мост! Это, наверно, Буг?

Все трое наверху. Речка небольшая, извилистая, берега заросли вербой и ольхой.

— И верно, вроде Буг.

Они уже на подходе к мосту, не больше чем в полусотне метров от него, когда девушка в темно-синем берете предостерегающе поднимает красный флажок, а желтым категорически указывает в сторону. Саакашвили вовсе не хочется сворачивать, и танк продолжает двигаться прямо на девушку-регулировщицу, но та не боится его, хорошо знает, что она здесь самый главный человек. Она делает несколько шагов навстречу и стучит черенком по броне, как канарейка клювом по шкуре слона. Правда, пропорция несколько другая: танк весит столько же, сколько весят десять слонов.

Вынужденные отъехать в сторону и остановиться, они с сожалением смотрят, как орудия одно за другим переправляются на другой берег.

— И что она нас выгнала?

— Не наша очередь, — объясняет Василий. — Будем стоять здесь, пока эти не проедут. Может, ты, Густлик, уговорил бы как-нибудь ее. Скажи, что братья-поляки и еще там чего-нибудь…

Елень спрыгнул на землю, подошел к регулировщице и, вытянувшись, отдал ей честь.

— Милая девушка, пропусти нас.

— Не могу, нельзя. Вот эти пройдут, может, будет место.

— Наши уже на другой стороне. Мы же поляки. Домой возвращаемся. Кто теперь первым имеет право?..

— Ты. Даже поцеловать тебя могу, если хочешь, а танк пропустить — нет.

Елень покраснел и вернулся. Вскарабкался на броню, развел руками:

— Строгая девчонка! Как овчар, что только своих овец пропускает.

Снизу в башню поднялся Саакашвили и вмешался в разговор:

— Эх ты, джигит, девчонки испугался, убежал! Что же теперь будет? До вечера тут торчать, что ли?

— Знаете что? Есть одна мысль, — перебил вдруг его Янек и, наклонившись к остальным, стал что-то негромко объяснять, хотя их и так никто не подслушивал.

— Ну как, Василий, согласен?

— Согласен.

— Гражданин поручник, — вытянулся по-уставному Кос, — докладываю: отправляюсь на выполнение боевого задания!

Он полез в глубь танка и через минуту выскочил через передний люк вместе с Шариком. Наученный опытом, Янек сначала осмотрелся, нет ли где поблизости красных флажков, обозначающих границу минного поля, затем облюбовал себе пригорок с торчащим на нем кустарником в нескольких метрах от дороги.

Танкисты наблюдали с башни за начинавшимся представлением. Шарик для начала несколько раз принес палку, потом нашел зарытый Янеком в песок носовой платок, о котором, судя по слишком темному его цвету, трудно было бы сказать, можно ли его использовать по назначению.

Несколько красноармейцев и саперов-мостовиков обратили внимание на парнишку с собакой. Переговариваясь между собой и показывая пальцами в их сторону, они наконец подошли, чтобы получше все рассмотреть. Группа зрителей быстро росла. Всем было весело. Кто-то крикнул, чтобы сделали шире круг, потому что никто не прозрачный. Слышались замечания и различные советы, что делать Янеку, когда собака не сразу понимала, чего от нее хотят. Потом кто-то принес щуп — длинную палку с проволокой на конце, которой пользуются при поиске мин, и тут Шарик отличился прыжками через нее.

Из фургона радиостанции, антенна которой торчала из кустов невдалеке, вышел полковник в летной форме и тоже стал приглядываться. Девушка-регулировщица все чаще поворачивала голову в ту сторону и улыбалась.

Никто не обратил внимания на то, что из выхлопных труб танка вылетают белые клубочки дыма. Мотора не было слышно — его заглушали артиллерийские тягачи, все еще продолжавшие переправляться через мост. Бойцы, облепив орудие, будто воробьи на ветках, тоже смотрели в сторону Янека и махали подъезжающим сзади, показывая им, что происходит на пригорке под ольховником. Водитель одного из тягачей засмотрелся и сбавил ход. Этого только и нужно было.

Четыреста пятьдесят лошадиных сил рванули во всю мощь, танк взбежал по насыпи, проскочил вперед, и вот он уже у моста. Девушка спохватилась, пробежала несколько шагов, но потом махнула рукой и вернулась. Янек проскочил у нее за спиной и бросился догонять танк, а за ним, весело лая, бежал Шарик — пятый и не менее нужный член танкового экипажа.

### 9. Радость и горечь

За Западным Бугом через несколько километров свернули с полевой дороги и выехали на шоссе. Оно было широкое, вымощенное брусчаткой, обсаженное с обеих сторон вербами. За деревьями лежали пестрые поля, нарезанные узко, как полоски из цветной бумаги. Война прошла здесь так быстро, что не успела их выжечь.

— Вот смех! — удивленно восклицал Саакашвили, привыкший к необъятно широким полям в Советском Союзе. — Шагнешь один раз — картошка, шагнешь другой — рожь растет, еще шаг — и в капусту попал.

Не переставая удивляться новому пейзажу, он нажал на сигнал и, неистово гудя, прибавил газу. Тягач, шедший впереди, поспешно свернул вправо, пушка отъехала к самому рву, освобождая дорогу.

Танк, как известно, не подушка, шкура у него достаточно тверда, чтобы любой иного рода «экипаж», движущийся по шоссе, относился к нему с почтением. Они уже начали обгонять орудие, но в этот момент в наушниках раздался щелчок переключателя переговорного устройства, и механик услышал голос Семенова:

— Джигит, сними ногу с газа — и на место в колонне. Не нарушай порядок на марше.

Григорий, выслушав приказ, хоть и с неохотой, но притормозил и теперь тихо, спокойно ехал среди тягачей. Но он не мог долго сдерживать себя и, расстегнув на шее ларингофон, чтобы его никто не слышал, заговорил сам с собой:

— Маршевый порядок, место в колонне… Еду теперь, как старый осел на базар. Подумаешь — тащат трубы, вот и не спешат. А мы, может, там нужны. И всегда эта артиллерия сзади плетется… Тебе передохнуть некогда, а они тут вылезли на башню, ветерком их обдувает, природой любуются…

Последние слова были, конечно, сказаны в адрес не артиллеристов, а остальных членов экипажа, которые, включая и Янека Коса, сидели в открытых люках.

— Природой любуются, а я, как дурак, один внизу. Только и вижу, что эту трубу…

В жизни бывают такие моменты, когда мы, не отваживаясь кому-то что-то высказать прямо в глаза, испытываем потребность высказывать вслух свои мысли наедине, чтобы нас никто не слышал. Чаще всего это случается, когда мы не правы. Григорий сейчас ворчал на артиллерию напрасно. Но кое в чем его сетования имели под собой реальную почву: в самом деле, тот, кто сидит на башне в двух с половиной метрах от земли, конечно, больше видит, чем механик-водитель через свой люк.

— Посмотрите туда, вправо, — показал поручник рукой.

Далеко впереди, в голове артиллерийской колонны, что-то происходило. Тягачи съезжали с дороги, пушки, преодолев придорожный кювет, разбегались по полю, подминая под себя рожь и картофель. В нескольких сотнях метров от шоссе тракторы, как по команде, развернули пушки стволами вперед. Орудийная прислуга спрыгивала на землю, раздвигала станины, оттаскивала передки, готовя батарею к бою.

— Что они делают, зачем? — спросил Янек.

— Посмотри на лес, вон туда, дальше! — крикнул ему Елень.

В поле вклинивался темно-синий кусок бора, тянувшийся до самого горизонта. У самой земли, между деревьями, вспыхивали огоньки, и перед пушками вдруг стали вздыматься клубы пыли, словно неожиданно вырастающие кусты. У орудий хлопотал расчет, командиры батареи стояли чуть позади, подняв вверх правую руку. Один из них вдруг резко махнул, ближайшее орудие сверкнуло огнем, прогремел выстрел.

— Что там за шум? — спросил Саакашвили, снова подключившись к внутреннему телефону.

— Какая-то окруженная группа, — ответил Семенов. — Артиллерия бьет по ним.

Танк шел на небольшой скорости, танкисты чувствовали себя как в передвигающейся театральной ложе. Они смотрели, как новые орудия приближались к месту боя, видели вдали батарею, уже вступившую в бой. Офицер-артиллерист произвел корректировку данных, и вот уже заговорили все четыре орудия, над полем пронесся гром залпов.

Оттуда, из леса, били минометы, перенося свой огонь все ближе и ближе к батарее. Вдруг танкисты увидели, как между пушками взметнулся фонтан разрыва, два канонира упали и ярким пламенем вспыхнул резиновый скат орудийного колеса. Его тут же стали гасить уцелевшие солдаты расчета, бросая на него лопатами землю. Гул собственного мотора не давал возможности слышать крики, все происходило, как в немом фильме.

Свернул в сторону последний шедший перед ними тягач, и неожиданно шоссе опустело.

— Поедем с ними, поможем, а? — предложил Кос.

Словно в ответ на его слова, танк стал сворачивать, направляясь между двумя вербами к более широкому проходу.

— Назад, Григорий, выдерживай направление, прибавь скорость, — спокойно произнес Семенов, а затем, повернувшись к Косу, добавил: — Без приказа нельзя. Окруженные сопротивляются, чтобы задержать темп наступления. Для их ликвидации выделены специальные силы. Это не наше дело, мы должны идти вперед.

Теперь они шли со скоростью больше сорока километров в час, теплый ветер обдувал их лица, выбивал из-под шлемов пряди волос и играл ими. Солнце немилосердно пекло, слепило глаза.

Огневая позиция батарея осталась позади, дорога побежала вниз, спустилась в выемку, и уже ничего не было видно, только слышался гром и грохот, как голос удаляющейся бури. Небо было ясное, почти безоблачное.

Колонну бригады догнали быстро. Сначала обошли автомашины с мотопехотой, минометную роту, истребительно-противотанковую артиллерийскую батарею, обогнали самоходные установки и наконец заняли свое место в походном порядке. На одном из подъемов стали видны все, кто ехали впереди и сзади них, — вся колонна, растянувшаяся по шоссе на пять километров.

В голове колонны флажками был дан сигнал остановиться на привал. Интервал между боевыми машинами сокращался, они останавливались, съезжая на правую сторону. По счастливой случайности танк Семенова остановился прямо в деревне. Из беленых, крытых соломой мазанок, из садов и двориков выбегали люди. Едва танкисты остановились, как тут же их окружили со всех сторон.

Янек и Густлик, спрыгнув на землю, сразу очутились в объятиях. Одна из девушек, стройная, загорелая, в белом с цветочками платье, обняла Коса, поцеловала его в обе щеки и протянула букет георгинов. Оба залились краской и отступили друг от друга на полшага.

Какая-то женщина схватила Янека за рукав:

— Поглядите-ка! Такой молодой и уже воюет!..

— Ребята, а вы откуда сами?

— Я из Устроня, оттуда Висла вытекает… — представился Елень. Он деликатно делал свое дело: шел вдоль плотной стены людей и, не выбирая, всех по очереди, как стояли — девушка, женщина или мужчина, — обнимал и целовал.

— Кто еще? С кем я еще не поздоровался? Уже все? — Он отдышался и вытер пот со лба.

— А этот чернявый чего молчит? — показал старый крестьянин рукой в сторону люка, из которого высунулся по пояс Григорий Саакашвили. — Этот вроде не наш?

— Наш, из-под Сандомира, — убежденно пояснил Елень. — Его отец трубочист, оттого он такой черный. А молчит, потому что от радости онемел.

— Машина — то не дивчина, — произнес по-польски Григорий одну из немногих фраз, которую хорошо выучил, и на всякий случай опять нырнул в танк, спрятавшись за броней.

— Какая же теперь Польша будет? — спросил старик.

— Народная Польша, — пояснил Янек.

— Это как же будет?

— Заводы возьмут рабочие, а землю панскую — крестьяне.

— За деньги?

— Бесплатно.

— Неужто правда? В восемнадцатом году тоже так обещали, а потом паны наши советы войсками разогнали.

— Теперь армия наша, не разгонят.

— Может, и не разгонят, а может, разгонят.

Крестьянин почесал в голове.

— Молочка попейте. Холодное, прямо из колодца достала, — предложила женщина, зачерпнув из ведра щербатой кружкой, расписанной васильками, и подала танкистам.

Елень выпил одну, другую, попросил третью.

— А вы, часом, не слыхали?.. — осмелился Янек. — Может, был тут в ваших краях поручник Станислав Кос?

Его попросили повторить фамилию, переговорили между собой, повспоминали, но оказалось, что не слыхали о таком.

— А где он воевал, этот поручник?

— На Вестерплятте.

— Э-э, дорогой, так там же никого в живых не осталось. Семь тысяч наших погибло, все до одного…

— Этого не может быть, — возразил Янек. — На Вестерплятте и пятисот-то человек, наверно, не было.

— Это так только говорится, а если посчитать, то по-другому получается…

Подросток в коротких штанишках пролез через дыру в плетне на шоссе, таща за собой сломанную ветку, красную от созревших черешен, и бросил ее на башню танка. Василий подхватил ветку на лету, помахал мальчишке рукой и сказал:

— Большое спасибо…

— А наш командир подумал сейчас, в чьем саду хлопец эту ветку сломал, — произнес Елень.

Из люка механика высунулась лохматая собачья морда.

— О боже, и собаку с собой возят! И она в армии служит?

— А как же! Шарый, к ноге! — Янек махнул ему рукой, и пес, радостный, выскочил на шоссе.

— Даже собаку привезли… Польскую, — пошло по кругу. — Слышите, как лает? Прямо, как мой Азор.

— Дорогу, дайте дорогу, пропустите Марпинову!

Гомон постепенно утих. Двое подвели под руки старую женщину, с морщинистым лицом, с бельмами на глазах. Она медленно переступала, держа руки вытянутыми крест-накрест перед собой. Люди умолкли, и было слышно, как она шепотом повторяет:

— Хлопцы наши, солдаты, сыночки…

— Она не видит, — объяснил старый крестьянин, тот самый, который не поверил, что Саакашвили родом из-под Сандомира. — Вон туда поглядите, там вторая от края ее халупа стояла, а теперь ее нет. Гитлер спалил. Дайте ей руками пощупать, пусть убедится, что поляки пришли.

Василий с башни бросил полевую фуражку. Кос поймал ее на лету и подал старушке. Та водила ладонями по сукну, по верху, нащупала пальцами металл.

— Орел… Боже милостливый… Наши солдаты! Бог дал, дождались…

— Юлька! — крикнула женщина, выливая остатки молока из ведра в кружку. — Принеси собаке миску картошки, около печки стоит. Да живее, бегом!

Юлька обернулась быстро, а Шарик управился с едой еще быстрее. И как раз вовремя: привал кончился. Впереди подали сигнал флажками, и вдоль колонны понеслось гудение заводимых моторов, нарастающее, как волна.

— В машину!

С места трогались осторожно, чтобы кого-нибудь не задеть. Крестьяне снимали детей с танков, за уши, за вихры вытаскивали из-под гусениц.

Колонна снова шла на запад. Вдалеке, у самого горизонта, были видны башня Люблинского замка и колокольни костелов.

Янек Кос сидел на месте механика, вел танк. Хотя он не верил тому, что семь тысяч погибло на Вестерплятте, ему все-таки стало грустно. Печальный Саакашвили на его сиденье в углу играл с Шариком. Василий из башни соскользнул вниз к ним, присел между сиденьями.

— Механик, чего нос повесил?

— У собаки большая радость, а маленькое огорчение не в счет. Был Шарик, а теперь Шарый — Серый, значит, и все в порядке. А я? По-польски говорить не могу. Как быть? Отец трубочист из-под Сандомира… Какой Саакашвили лучше: настоящий или выдуманный?

— Погоди, сейчас времени нет каждому объяснять по дороге, но люди сами поймут, что к чему, — спокойно продолжал Семенов. — Выучим польских танкистов, войну закончим и домой вернемся… Поймут…

— Когда домой поедем, поймут? Это поздно.

— Может, позже, может, раньше. Сейчас не в этой дело. На фронт едем.


Однако бригада не сразу отправилась на фронт. Танкисты расположились за Люблином и несли в самом городе службу, охраняя заводы и склады, патрулируя днем и ночью на улицах. Были в Люблине жители, которые сразу принимались за работу, не спрашивая о плате, приносили из дому инструменты, ремонтировали двигатели и станки. Этих надо было поддержать. Находились и такие, которые срывали замки с дверей магазинов и складов, брали то, что еще вчера принадлежало немцам, а сегодня, как они считали, не принадлежало никому. Этого нельзя было допускать. Ночью над городом пересекались лучи прожекторов, обшаривавших небо: не крадутся ли по нему чужие самолеты. В ночном городе пересекались маршруты патрулей, осматривавших улицы: не крадется ли по ним кто чужой.

После первых приветливых встреч, цветов, улыбок, радостно протянутых навстречу рук теперь на лицах людей можно было прочитать разное. Одни говорили: «Новая армия — новая власть, землю дает крестьянам». Другие выражали иные мысли: «Новая армия — новая власть, землю у владельцев отбирает».

За несколько часов до освобождения города, в тот момент, когда советские подразделения подошли к первым домам, гитлеровцы уничтожили в Люблинском замке заключенных и заложников. От танковой бригады был направлен для участия в их погребении и отдания последних почестей взвод. Янек хотел тоже идти, просил, чтобы его отпустили, но поручник не разрешил, заявив, что есть дела — нужно танк привести в порядок. А после выяснилось, что и дел-то никаких особых не было, просто, видно, не хотел отпустить, и все.

Так в лагере в различных занятиях прошло, наверное, дня три. И вот однажды, это было после обеда, Кос, который обо всем узнавал первым, прибежал и сообщил своему экипажу:

— Машина отправляется в Майданек. Тот самый грузовик, что кухню возит. Кто хочет, может поехать посмотреть.

— Не хочется, — ответил Семенов. — Насмотрелся один раз такого, потом два дня даже есть не мог.

— А мне бы хотелось там побывать… И на кладбище на обратном пути заглянуть можно… Раз не хотите, можете оставаться…

— Ладно, едем все вместе. Один не поедешь.

Поехали. Проволочное ограждение. Провода. На них белые таблицы с надписями по-немецки, с нарисованными черепами и скрещенными костями. За проволочными ограждениями — длинные низкие бараки, грязные и вонючие. Здесь же огромные склады с грудами человеческих волос, очков, кукол.

Самое страшное здесь — куклы. Одни изящные, в аккуратно сшитых платьицах, с приклеенными ресницами; другие просто тряпичные, с лицом, нарисованным углем. На самом верху кучи — плюшевый мишка без правой лапы и с одним глазом-бусинкой. Эти куклы были страшнее печей, в которых жгли трупы.

Танкисты молча ходили по территории концлагеря. Слова и разговоры казались здесь неуместными.

Если бы сейчас кто-нибудь незнакомый посмотрел на Янека, то не догадался бы, что это солдат, в документах которого было записано, что ему восемнадцать лет, и тем более не догадался бы о том, что этому парню на самом деле всего шестнадцать.

Елень сжал свои огромные руки в кулаки, так что даже пальцы побелели. Григорий что-то шептал по-грузински, а Василий прищурил левый глаз, и его взгляд стал темным, как облачная ночь.

Около лагерной канцелярии они встретили человека в полосатой, в заплатах, одежде узника, с номером на ней.

— Вы здесь были? — спросил Янек.

— Был.

— Многих людей знали?

— Многих, но в основном только по номерам, редко по фамилии.

Янек больше ни о чем не стал спрашивать. Они вернулись к воротам. Еще издали услышали тоскливый вой — это Шарик, привязанный за ошейник к кабине грузовика, выражал неудовольствие и беспокойство, наверное, чувствовал в воздухе запах смерти.

Взобравшись в кузов машины, они увидели в углу повара, капрала Лободзкого. Сюда он ехал в кабине, а сейчас вышел из лагеря раньше других и теперь, сидя под брезентом, отвернувшись, плакал.

— Что с тобой? — спросил Елень.

— Оставь, — ефрейтор из мотопехоты потянул Густлика за рукав. — Он ведь из Люблина. Нашел здесь пустой дом. Даже не пустой, а хуже: чужие люди в нем живут. А его семьи нет больше. Их, наверно, забрали и прямо сюда…

Грузовик тронулся и покатил по ровному шоссе к городу. И чем дальше они отъезжали от ограждения из колючей проволоки, тем, казалось, больше солнца попадало под брезентовый верх кузова, тем энергичнее и смелей трепал его ветер. В Люблине уже привыкли к присутствию воинских частей, но и сейчас жители все так же горячо приветствовали воинов, махали рукой проезжавшему грузовику с солдатами. Некоторые, правда, проходили мимо с равнодушным видом, озабоченные своими делами.

Город был невелик, вскоре он остался позади. Машина свернула на полевую дорогу, ведущую к фольварку, вокруг которого в рощицах и зарослях кустарника стояли танки.

Проехали светло-зеленую березовую рощу, подступавшую прямо к дороге. В этот момент Елень спросил:

— Ну как, вылезаем? Это уже здесь…

— Не стоит, — отрицательно покрутил головой Кос.

— Ты же хотел!.. — удивился Густлик.

Как всегда, распорядился Василий. Он энергично постучал по железной крыше кабины. Шофер притормозил, остановился, и Семенов подал команду:

— Экипаж, из машины!

Спрыгнули все — четыре танкиста и Шарик. Грузовик покатил дальше, а они пошли по тропинке вдоль опушки березняка в ту сторону, где виднелась невысокая каменная стена с открытыми сейчас железными воротами. Навстречу им вышел сгорбленный человек в спецовке, вымазанной в глине.

— Вы к кому?

— А ты кто? — спросил его тоже не очень любезно Елень.

— Я могильщик, — ответил тот, сменив тон.

— Мы к тем, кто похоронен здесь в сентябре тридцать девятого…

— А, так это просто, прямо вот по аллейке. Нигде сворачивать не надо, пойдете прямо посредине до самого конца кладбища. Они там в два ряда под стеной лежат, на песочке.

Могильщик бросил взгляд на Шарика, который прыжками выскочил из березовой рощицы, подбежал к танкистам и стал ласкаться.

— Эта собака с вами? — забеспокоился он. — С собакой нельзя, это же кладбище. — Глаза его забегали, лицо стало красным то ли от охватившего его гнева, то ли от возмущения. — Тут люди лежат на освященной земле, вечный покой дал им господь…

— Хорошо, он останется здесь, — сказал Кос и, проводив Шарика к воротам, в тень, приказал: — Стереги!

Сняв полевые фуражки, они вступили на кладбище и зашагали по широкой аллее, проходившей посредине. Здесь было тихо-тихо, только птички несмело перекликались в ветвях деревьев, ветер шелестел листьями и позвякивал жестяными венками. Солнце клонилось к закату, слепило глаза и окрашивало розовым белые каменные плиты.

На полпути они увидели старую березу, которую срезал снаряд на высоте метров двух от земли. Ее крона лежала наискось, опершись вершиной на могилы, листья высохли, но еще не пожелтели. Дальше, там, где снаряд упал, светлела желтым песком воронка, виднелась неровная щербина в стене.

Могилы солдат Сентября были низенькие, неприметные, отрытые ровными шеренгами, и напоминали выстроившийся взвод. Кресты тоже одинаковые, похожие друг на друга, сбитые гвоздями из стволов деревьев, даже не очищенных от коры.

Все четверо шли вдоль этой шеренги, наклонялись, чтобы прочитать на деревянных таблицах размытые дождями надписи, ладонью заслоняясь от лучей заходящего солнца. Надписи были короткие: «Неизвестный», «Неизвестный», потом какая-то фамилия, снова «Неизвестный», опять фамилия. У последней Янек выпрямился и тихо произнес:

— Нет.

— Если бы был, то плохо, а раз нет, то хорошо, — высказался Саакашвили. — Нечего печалиться. Здесь отца не нашел, — значит, живого найдешь. Слушай, Янек, я тебе что расскажу, а ты внимательно слушай и левым и правым ухом…

Он потянул Коса за руку под стену, где оба присели в тени, подогнув под себя ноги, как это делают в горных селениях все грузины, когда собираются поговорить под стенами своих домов. Григорий начал:

— У нас в Грузии рассказывают такую легенду: жили на свете девушка и парень, крепко любили друг друга. Подарил однажды парень девушке перстень. И вот как-то шли они по горам. Слева — скала, справа — пропасть глубокая, а тропинка узкая. Девушка оперлась рукой о скалу, зацепилась за камень перстнем, он упал, покатился по тропинке в пропасть. Жалко было девушке перстень, жалко было парню девушку. По козьим тропкам спустился он на самое дно ущелья, где горный поток бушевал, где камни, перемолотые водой, лежали, как зернышки. Искал он упрямо, терпеливо. Искал год, искал другой, искал третий…

Не зная, сколько времени молодец из грузинской легенды будет искать перстень своей невесты, танкисты присели рядом с Григорием на песке, а он продолжал:

— …Искал много лет. Ущелье большое, а перстень маленький. И все-таки нашел. Потому что если очень захочешь, то найдешь. Пришел он к своей девушке в дом, взглянул на нее и увидел: ждала она его, уже седая стала, сгорбилась. Печально посмотрела на парня и сказала: «Зачем теперь нам этот перстень, если жизнь, как поток, унеслась в далекое море и в источнике времени уже совсем мало воды осталось». Так сказала она и медленно надела перстень на палец. И только это сделала она, как оба сразу помолодели — и он и она. Смотрит парень на девушку: щеки румяные, губы как гранат, волосы черны, как крыло ворона на снегу. — Саакашвили встал, обнял Янека за плечи и закончил: — Кто хочет найти, тот находит, да еще в награду судьба на часах его жизни время назад переводит.

— Нам пора, скоро вечер, — напомнил Василий, засмеявшись, и все четверо быстро зашагали назад.

Ворота кладбища были прикрыты, могильщик куда-то пропал, но самое удивительное — исчез и Шарик.

— А где наш Шарик? — забеспокоился Григорий. — Уж не украл ли его этот человек?

— Ну нет, скорее Шарик его украдет, чем он Шарика, — возразил Елень.

Янек присел на корточки, прикрывая рукой глаза от солнца, оглянулся вокруг.

— Да вон он, никуда не делся, — обрадовался Янек, — только застыл на месте, вроде учуял что-то, все равно как зверя какого-то выследил.

— Посвисти, — посоветовал Густлик.

— Погоди, — остановил его Василий. — Приготовьте оружие.

У командира и механика были пистолеты, а у Янека и Густлика — автоматы. Они передвинули их на грудь, сняли затворы с предохранителей. Елень недовольно буркнул:

— По усопшим, что ли, стрелять будем?

— Посмотрим. Осторожность не мешает, — спокойно ответил ему Семенов и приказал: — Вы вдвоем идите по левой стороне аллеи, а мы с Янеком — по правой. Укрываться за могилами, соблюдать дистанцию. Когда подам знак, натравишь собаку.

Удивленные этим приказом, они все же осторожно пошли, пригибаясь к земле, быстро перебегая от дерева к дереву, от могилы к могиле.

Шарик неподвижно стоял на выпрямленных ногах, уставившись на большой склеп, сложенный из обтесанных плит песчаника, похожий на часовню. На самом верху стоял ангел с отбитой рукой. По обеим сторонам склепа в стенах имелись оконца, спереди — толстая решетка, сделанная, наверное, у деревенского кузнеца. За решеткой виднелась плита с остатками позолоченной надгробной надписи.

Василий подал знак рукой, но Кос не послушал. Вместо того чтобы натравить Шарика, он шепнул ему: «Стереги!», и тот неохотно опустился на землю за широкой могилой. Янек подполз к командиру и шепотом сообщил:

— Решетка отодвинута, на камне земля от подошвы сапога. Там есть человек.

Словно в подтверждение этих слов внутри склепа метнулась тень, скрипнули заржавевшие петли, и оттуда вышел могильщик. Жмуря глаза от света, он увидел собаку и солдат и покачал головой:

— Панове здесь, а собирались у стены смотреть. Видно, песик привел сюда. Хороший песик. Панове, может, еще чего хотели?

Шарик оскалился, показывая клыки, и зарычал.

— Если ничего больше не нужно, тогда пойдемте, панове, а то ночь уже близко и кладбище закрывать пора.

Шарик снова зарычал, оглянулся на Янека и два раза пролаял на могильщика.

— Кто там еще внутри есть? — спросил Кос.

— Внутри? Никого нет, — ответил могильщик, не оглянувшись, и зашагал к центральной аллее.

Навстречу ему нерешительно двинулся Елень.

— Там еще кто-то есть, — повторил Янек.

Он сделал шаг вперед, к решетке, и в то же мгновение из оконца склепа грохнул выстрел. Пуля просвистела рядом, сбила жестяной венок с соседней могилы.

Все четверо бросились на землю. Василий выстрелил первым и крикнул:

— Огонь!

Затрещали два автомата, но в ответ неожиданно ударил пулемет, очередями прижал нападающих к земле.

— Осторожно! — крикнул Елень. Он метнул гранату, и сильный взрыв всколыхнул воздух, сорвал с верхушки склепа надбитого ангела. Едва дым рассеялся, они подняли голову, чтобы снова открыть огонь, но увидели, что те, из-за решетки, высунули на штыке клочок белой тряпки.

— А ну вылазь! — крикнул Елень и повторил по-немецки: — Раус!

Команду поняли, и вот один за другим из склепа вышли семь немцев и побросали оружие на землю.

— Все? Алле? — опять переспросил по-немецки Густлик.

Подняв руки вверх, они закивали.

— Нет, не все, — сказал Василий. — Могильщик, наверно, уже успел удрать.

— Далеко не уйдет, — возразил Кос. — Догнать, Шарик, догнать!

Овчарка бросилась в погоню, а немцы тем временем вышли на аллейку, терпеливо ожидая, что будет дальше. Елень собрал оружие, забросил трофеи за спину, как вязанку дров. Вышли за ворота в поле и там увидели могильщика, лежащего на земле. Шарик сидел над ним и, обнажив клыки, тихо рычал.

— К ноге, Шарик! — приказал Кос. — А ты вставай!

— Он не укусит? — спросил испуганно тот.

— Нет.

— Так ты, сатанинское отродье, с немцами якшаешься? — Елень подошел и свободной рукой ударил могильщика наотмашь. Тот мягко повалился на землю.

— Ты что делаешь? — резко крикнул Семенов, и глаза его потемнели. — Безоружного пленного…

Янек побледнел. Неожиданный удар Еленя и столь же неожиданный окрик командира вывели его из равновесия.

— Зачем их всех вести? — закричал он высоким, срывающимся голосом. — Ведь это же они собирали волосы и куклы… А этот, сволочь, почему он с ними? Почему? Он же поляк!

— Поляки разные бывают. Я бы его первого убил, — буркнул Густлик.

— Капрал Елень, капрал Кос! — резко оборвал их поручник. Но никакого приказа не последовало. Командир лишь мягко, по-своему, как это мог только он, спросил; — Хотите быть похожими на них?

Пройдя по опушке березовой рощицы, вышли на дорогу и повернули к фольварку. Впереди в строгом порядке, один за другим, шествовали немцы и могильщик, держа руки сплетенными сзади на шее. Шарик бегал вокруг них, то слева, то справа, точь-в-точь как овчарка, стерегущая стадо. Все для него было абсолютно ясно и просто.

Василий, шагая с пистолетом в руке, смотрел себе под ноги и думал о том, что ненависть заразна, как чума или оспа. Играть бы Янеку в волейбол, пропускать занятия, подсказывать на уроках, учиться, по вечерам провожать девчонку домой, держась с ней за руки, украдкой целоваться в тени деревьев. А все по-другому. Он не играет в волейбол, не учится, он хочет стрелять и убивать.

Янек тоже шел с опущенной головой. Он смотрел на сапоги шагающих впереди немцев; видя, как они неуверенно ступают, осторожно ставят ноги, думал, что сейчас они не такие, какими были тогда, в Гданьске, когда гремели каблуками по мостовой и орали под барабанную дробь: «Ди штрассе фрай ден браунен батальонен!» («Дорогу коричневым батальонам!») Сегодня они больше похожи на людей, но…

— Может, это они убили мою мать и отца? — прошептал он тихо, не глядя на Семенова.

— А может, и моего отца, — произнес в ответ Василий.

Кос умолк. Впервые он услышал, что у Василия нет отца, хотя столько времени они уже вместе, столько дней провели в одном танке, столько ночей спали рядом друг с другом. И как-то так получалось, что они расспрашивали его только о случаях из его боевой жизни или об облаках и о том, какую погоду они предвещают. А ведь он был хорошим товарищем, всегда мог дать правильный совет, помочь или утешить, когда нужно. И они даже не задумывались над тем, от кого он получает письма, а от кого не получает.

Фольварк был уже недалеко. Люди, жившие в этом имении, увидели приближающуюся процессию и стали кричать:

— Швабов, швабов ведут!

— Кос, зайди слева, Григорий, — справа, — приказал поручник. — Смотрите, чтоб жители на них не набросились и не перебили.

С минуту шли в молчании, затем Семенов еще раз скомандовал:

— Шире шаг! Наши, кажется, выступают. Видно, что машины на дороге в колонну выстраиваются.

Действительно, сквозь клубы можно было рассмотреть плоские силуэты танков, которые в оранжевом отсвете лучей заходящего солнца, казалось, покрылись ржавчиной.

### 10. Западная граница

Колонна шла ночью с потушенными фарами, между машинами выдерживался большой интервал. Мчались сквозь мрак с низким ревом, гремя стальной чешуей, словно длинный, пятикилометровый дракон из волшебной сказки или, скорее, как всадники, закованные в латы, едущие освободить землю от дракона.

Проезжали через темные деревни, без единого огонька в окнах, хотя и не спавшие. Люди глядели им вслед из-за плетней и из окон домов, махали им платками и шапками, бросали им, невидимым, хотя известным и близким, на дорогу цветы, лишенные ночной темнотой красок, но тем прекраснее, потому что их цвет танкисты могли определить по запаху.

До полуночи танк вел Саакашвили. Янеку Василий приказал спать. Кос отнесся к этому со всей серьезностью. Раньше, в самом начале, он не мог понять, как можно засыпать по приказу и пробуждаться по команде, Как можно видеть сны в гудящем мотором танке. Но он научился этому, а самое главное, он понял, что нельзя просыпаться до подъема, нельзя вставать позже, чтобы потом не спешить, нельзя перед сном помечтать с открытыми глазами в темноте, потому что время рассчитано и силы рассчитаны. Время и силы принадлежат не тебе, а экипажу, танку, танковой бригаде.

Сейчас он спал, но часто просыпался и снова впадал в дремоту. Не то наяву, не то во сне виделась ему Польша как мечта и Польша как правда, как действительность. Первая была прекрасной, не было в ней людей, подобных могильщику и тем, кто в Люблине отворачивал лицо, чтобы не смотреть на солдат. Вторая была намного грубее. Не такая дружелюбная. Он не мог определить и решить, какая из них лучше. Когда засыпал, более близкой казалась ему та, из грез; когда просыпался и ощущал под спиной металл, кожу сиденья, а прямо перед собой гладкий приклад пулемета, когда через открытый люк лились на него запахи полей, лучшей казалась ему эта, другая, более трудная, зато настоящая.

Он радовался тому, что они едут на фронт, где окопы четко отделяют друзей от врагов, добро от зла. Вместе с тем к этой радости примешивался страх, пока не за себя, не за свое хрупкое тело, а за то, подойдет ли он экипажу, не подведет ли, как во время учений, на которых генерал сказал: «Вы проиграли бой», а Василий показывал часы.

Они ненадолго остановились в открытом поле, среди лугов. Как лишенные ветвей и коры стволы деревьев, торчали, нацелившись в небо, орудия зенитных батарей. Казалось, здесь вырос целый лес. Саакашвили обежал вокруг танка, ощупал руками бандажи на роликах — не перетерлись ли, затем вернулся, и они поехали дальше.

Янек сидел за рычагами управления, а Григорий, заняв его место, свернулся в клубок. Подложив под голову ватник, он заснул крепким сном. Через открытый люк, словно через двери дома в горах Кавказа, входили звезды в танк и к нему в сон.

Мотор работал ровно, гладкое шоссе было пустынно. Нужно было только следить за красным огоньком стоп-сигнала на танке, идущем впереди. Кос сидел почти неподвижно. Иногда только легким движением рычага изменял направление — повороты попадались редко.

Вспомнился Янеку один давнишний вечер. Он возвращался с матерью и отцом с прогулки на моторной лодке в Пуцкой бухте. Так же, как и сейчас, ровно гудел мотор, и, как сейчас, легкий ветерок обдувал его разгоряченное лицо. Они с матерью сидели на носу лодки и смотрели на приближающиеся огни Гданьска. Внезапно с какого-то военного корабля взлетела ракета, и Янек испугался, вздрогнул. Мать прижала его к себе покрепче: «Не бойся. Пока ты с нами, ничего с тобой не случится». А отец сказал: «Что за нежности! Всегда он с нами не будет. Он не должен ничего бояться, даже когда будет один».

В груди неожиданно поднялась волна грусти. Он знал, что матери нет в живых и отец погиб. До сих пор Янек не отыскал никаких следов отца, даже приблизительно не установил, что же с ним все-таки стало. Сейчас он один, затерянный в этой ночи. Ведет танк к линии фронта, навстречу сражениям. И если он погибнет, то никто, абсолютно никто…

— Как дела, Янек? — раздался в наушниках голос Семенова.

— Все в порядке. Температура воды и масла нормальная…

— Я не о том спрашиваю. Как в остальном?

— Спасибо. Все хорошо.

Перед рассветом они снова поменялись местами. Теперь уже Янек погрузился в сон, глубокий, тяжелый. Засыпая, он чувствовал только затвердевшие от напряжения мышцы плеч и ног.

В предрассветных сумерках танки въехали в лес, и, прежде чем небо из темно-синего сделалось голубым, а деревья вновь обрели украденное воровкой ночью зеленое одеяние, остановились под ветвями сосен и замерли. Моторы замолчали один за другим, в лесу постепенно воцарилась тишина, а с запада, откуда-то совсем близко, начал доноситься нервный грохот орудий и минометов. В паузах слышался сухой треск очередей. Время от времени сверху волной налетал рокот моторов и внезапно обрушивался ревом рвущихся бомб. Но даже их не слышал Кос. Он спал, уткнувшись лицом в шерсть Шарика, который, боясь его разбудить, одну лапу неподвижно держал поднятой вверх.

— Янек, Янек, вставай! Спишь, как старый солдат. Просыпайся и вылезай. Генерал пришел.

На этот раз сбор проходил не как обычно. Никто не строился в шеренги, все садились группами в тени, прислонившись спиной к стволам деревьев; генерал стоял около толстой прямой сосны, курил трубку и спокойно ожидал, когда все соберутся.

Глядя на танки, которые укрыл лес, на своих танкистов, он мысленно прикидывал, какую грозную силу представляют восемьдесят пар боевых машин и свыше двух тысяч вооруженных людей, которыми командовал.

Почти сорок лет назад его отца царские жандармы схватили на баррикадах Лодзи. Высланный вместе с семьей, он оказался далеко от родины, в Сибири. Родителям не пришлось дождаться, зато их сын теперь возвращался на родину, да к тому же не с каким-нибудь там пустячным приданым.

От плацдарма на западном берегу Вислы до Варшавы шестьдесят километров, а в ста километрах от него — Лодзь. Конечно, удар будет нанесен не сразу, нужно сосредоточить силы. Сейчас главное заключалось в том, чтобы удержать этот клочок земли, который является своеобразным трамплином. А когда фронт придет в движение, генералу хотелось бы быть со своей бригадой на острие бронированной стрелы, прогрохотать гусеницами по булыжной мостовой — по ней когда-то его отец ходил на прядильную фабрику, а потом из этого же булыжника строил баррикады в дни революции.

Генерал увидел, что подошел последний экипаж, затянулся еще раз, выпустив клуб дыма, выбил пепел из трубки о каблук сапога и сделал полшага вперед. Косой утренний луч солнца, такой же светлый, но еще не такой горячий, как в полдень, только что выкупавшийся в росе, упал ему на плечи и волосы.

Янек только сейчас заметил, что на командире новенький, хорошо сидящий, может быть впервые надетый, мундир. Серебряные змейки на рукавах и погонах блестели, еще не припудренные пылью.

«Как на праздник…» — подумал Янек.

— Праздник у нас сегодня, ребята, — заговорил генерал. — Идем за Вислу…

Неожиданно послышался нарастающий свист, затем бульканье разрываемого над головой воздуха. За лесом, в стороне дороги, по которой еще недавно двигались танки, блеснул огонь, прогремели взрывы. Летевшую над деревьями ворону подбросило вверх, завертело, и она, похожая на черный крест, бессильно упала на землю, убитая взрывом.

Генерал, не обернувшись, спокойно продолжал:

— За Вислой советские гвардейцы захватили плацдарм. Гитлеровцы бросили против них одну дивизию, другую. Их остановили. Тогда они бросили третью, танковую, названную именем Германа Геринга. Там сейчас, ребята, тяжело, очень тяжело. — Генерал на минуту умолк: не хотел говорить, что в этой дивизии в три раза больше танков и в семь раз — людей по сравнению с польской танковой бригадой. — Немец беспрерывно бомбит переправы, бьет из артиллерии, бросает все новые и новые силы в бой и прижимает гвардейцев к реке. Командование могло бы послать на помощь одно из советских танковых соединений, но как раз сейчас ни одного нет под рукой. Командование фронта посылает на плацдарм нас. Так оно, конечно, и должно быть, потому что оттуда дорога ведет к Варшаве… Знаю, для многих это будет первый бой. Но я верю вам. Знаю, вы будете достойны имени гвардейцев, не ударите лицом в грязь. Готовьте машины, скоро двинемся к переправе.

Минуту спустя вверху, приближаясь, стал нарастать беспокойный низкий рокот моторов; затем захлопали зенитки, и над головой появились бомбардировщики, стремительно размыкая строй. С противоположной стороны, от солнца, к ним соскальзывали остроклювые «ястребки» — истребители. До земли дошел треск, будто рвали полотно. Один из самолетов задымил, а остальные, еще не выйдя на цель, разом высыпали свои бомбы.

Металлические капли замелькали на солнце, стремительно разрастаясь в размерах. Они обрушились на землю, и все задрожало вокруг, заходило ходуном. Бомбы упали за лесом. Горячее дуновение принесло грохот разрывов и смрад тротила. В косых лучах солнца завертелись пыль и комья земли.

— Скоро на переправу, — повторял генерал, оставаясь стоять на том же месте. — Идем на ту сторону. Запомните, назад пути нет. Где мы — там граница родины. Это все.

Он отряхнул с рукава пыль, пошел вперед, но вдруг остановился и позвал поручника Семенова.

— Танки командования переправляются за первой ротой. Вы пойдете к деревушке Острув, где остановится штаб бригады, будете находиться в резерве. Если понадобится, пошлем вас на помощь.

— Ясно, товарищ генерал.

— Хорошо… А как там Янек? — спросил он. — О том сбитом самолете и о пленных я уже знаю. Об озорстве на мосту не хочу знать. Присматривай за парнишкой, чтобы беды какой не случилось… Зелен еще и горяч очень… И еще одно: пойдем со мной к машине, я дам тебе для него шлемофон. У меня есть другой. В нем хорошие наушники. Надо, чтобы связь с вами была лучше, чем на учениях.

Несколькими минутами позже Янек уже примерял генеральский подарок. Шлемофон был ему впору, будто специально для него изготовлен, но радоваться было некогда: весь экипаж готовил машину к бою. За время многочисленных переходов, маршей и остановок в машине набралось много ненужного барахла. Сейчас все это они выбрасывали, чтобы ничего не болталось в танке, чтобы просторней и свободней в нем было, не мешало в бою, чтобы как можно меньше пищи для огня осталось внутри. Только для Шарика после непродолжительного спора оставили в углу ватник.

Проверили еще раз оружие, боеприпасы, мотор. Даже старый топливный насос, который они поставили вроде бы временно перед учениями, и тот работал исправно.

После обеда дел никаких не было. Все четверо забрались под танк, улеглись на траве. Стоял августовский зной; к полудню он пробрался и под деревья, но здесь, между гусеницами, было немного прохладней: продувал сквознячок.

Лежа на спине, Янек смотрел на плоское днище танка, к которому пристали комья земли. Вокруг круглого аварийного люка ползал жук.

— В конце сорок второго года, а точнее, семнадцатого декабря двадцать четвертый танковый корпус, в котором я служил, форсировал Дон под Верхним Мамоном и был введен в прорыв, — начал Василий, откусывая сладкий желтоватый кончик стебелька сорванной травинки.

— Погоди! — перебили его сразу все трое, перевернулись со спины на живот, подползли поближе, чтобы лучше видеть и слышать. — Теперь рассказывай.

— Мы быстро продвигались вперед, громили все, что преграждало нам путь. За пять дней танки отмахали двести сорок километров. Двадцать третьего декабря сильные группы гитлеровцев попробовали нас остановить, но мы их смяли и вечером захватили Скосырскую. Было разбито много машин, потеряли много людей; мотострелковая бригада осталась сзади, не хватало горючего в боеприпасов…

— Вы имели право отходить, собрать силы. Машина не человек, без горючего не тронется, — заметил Саакашвили.

— Мы тоже так думали, — улыбнулся Семенов, — но командир, генерал-майор Баданов, решил иначе. В два часа ночи мы снова пошли вперед, проделали тридцать километров и в половине восьмого утра по сигналу залпа дивизиона гвардейских минометов внезапно атаковали станицу Тацинскую. На станции захватили состав цистерн с горючим и пятьдесят самолетов, огромные продовольственные склады, а на аэродроме — до трехсот пятидесяти самолетов — бомбардировщиков, истребителей и транспортных, которые не успели подняться. В этот день немцы вышли нам в тыл.

— Нужно было все разбить, сжечь и уходить, — заявил Елень.

— Надо было удержать то, что заняли, — возразил Семенов. — Тацинская находится у железной дороги, которая ведет с запада к Сталинграду. Мы вгрызлись в землю и оборонялись. Гитлеровцы бросили против нас соединения, которые должны были с запада идти на помощь Паулюсу, и атаковали беспрерывно. На третий день к нам прорвались три автоцистерны с горючим и шесть грузовиков с боеприпасами под прикрытием пяти тридцатьчетверок, подошла мотострелковая бригада. Бои становились все жарче, но когда над землей торчит только одна башня танка, то попасть в него нелегко. Продержались мы четыре дня и только на пятый ночью по приказу штаба армии после внезапного удара вышли из окружения уже как второй гвардейский Тацинский танковый корпус. Это наименование нам присвоили за овладение Тацинской…

— Наименование и часы, — напомнил Саакашвили. — На твоих часах есть надпись…

— Да, такой корпус — это сила, — задумчиво произнес Янек.

— Сила, — согласился Василий, — но не по численности. Двадцать восьмого декабря в Тацинской у нас было тридцать девять средних танков Т—34 и пятнадцать легких Т—70, а это всего половина нынешнего состава нашей бригады… Я рассказываю вам об этом потому, что, может быть, уже сегодня мы произведем первые выстрелы по врагу.

Поручник поднял голову от травы и своими разноцветными глазами посмотрел на лица товарищей.

— Ребята, помните о двух вещах, самых главных для танкиста, — медленно произнес командир, старательно выговаривая каждое слово. — В наступлении все дело решает скорость. Как тронулся с места, гони вовсю вперед, не оглядывайся по сторонам, не мешкай. Ищи врага там, где он тебя не ждет… А в обороне — зарывайся в землю по уши, подпускай врага поближе и бей наверняка…

Все трое смотрели на него с вниманием, а Елень даже потихоньку шевелил губами, видно повторяя про себя эти советы.

— В общем, скоро все это нам придется испытать в деле, — рассмеялся звонко Василий. — А пока воспользуемся моментом и попробуем немного вздремнуть. Неизвестно, когда еще поспать придется.

Он закрыл глаза и спокойно, ровно задышал. Со стороны переправ долетали звуки разрывов, за Вислой нервно погромыхивала артиллерия. Янек Кос пробовал думать то об одном, то о другом, но ритм дыхания спящих товарищей путал его мысли, и вскоре он сам уснул.

Встали на закате, сполоснули лицо водой из ведра, надели комбинезоны, затянув их поясами. Вестовые, перебегавшие от машины к машине, вместе с приказом принесли новости:

— Мост разбит… Первая рота переправляется на пароме. Двух телефонистов ранило… Где-то, наверно, прячется немецкий наблюдатель и по радио корректирует огонь… Танки взвода управления на переправу!

Остатки дневного света еще держались на рыжей коре сосен, но внизу все быстрее разливался мрак, мигали зеленым и красным светом сигнальные фонари. Ехали сначала по опушке леса, затем через мостик, дорога вошла в ивняк, извиваясь по сыпучему песку. По скату сползли вниз, миновав скелет сожженного грузовика и разбитое, поваленное набок орудие без колес. Потянуло речной сыростью.

Василий подал команду:

— С машины!

Втроем пошли вперед к помосту из не очищенных от коры стволов, а за ними сапер с фонариком в руке, пятясь, показывал дорогу механику. Саакашвили действовал уверенно, осторожно подвел танк к помосту и плавно въехал на паром. Танк хорунжего Зенека уже стоял впереди слева, а их машине определили место сзади справа — так они и стояли на пароме, как два черных знака на карточной двойке пик. Едва умолк мотор, затарахтела моторная лодка, натянула стальной трос, который, продолжая дрожать, ударил еще несколько раз по воде. Между помостом и паромом стала расширяться полоса воды.

Паром был сделан из двух барж, соединенных друг с другом. Кроме танков на него погрузились взвод автоматчиков и отделение противотанковых ружей, потом вскочили несколько советских солдат, тащивших ящики с боеприпасами. Все молчали, словно разговор мог выдать их врагу, а молчание могло оградить от опасности.

Восточный берег уже растворился в темноте, а очертания западного можно было только угадывать по черным вершинам тополей, вырисовывавшимся на фоне рыжего от пожаров неба. Вверху просвистели два снаряда, с шумом плюхнулись в воду, но далеко в стороне от парома, южнее. Из реки поднялись вертикальные фонтаны, на несколько мгновений освещенные взрывами.

С запада к Висле стал приближаться гул моторов бомбардировщиков. По нарастающему и гаснущему вою определили, что это не наши.

— Чтоб вас разорвало, антихристы проклятые, — выругался Елень.

С обоих берегов открыла огонь артиллерия. Словно ошалевшие куры, снесшие яйцо, затарахтели скорострельные 37-миллиметровые зенитки. Они посылали вверх зеленые и красные бусинки очередей, которые мчались сначала отвесно по прямым линиям, а затем, устав от полета, устремлялись вниз, гасли короткими вспышками. Басом, как тяжелые цепы по гумну, били зенитные 85-миллиметровые орудия. Путь их снарядов невозможно было проследить, но вокруг самолетов, теперь уже видимых простым глазом, неожиданно возникали колючие клубочки огня, облачка черного дыма.

Люди на пароме, плывущем по Висле, чувствовали себя, как на дне клетки, вокруг которой сверкало и грохотало. Наверху этой клетки раздался резкий свист, и раньше, чем люди услышали взрыв, за паромом вскипела вода, обрушилась всей массой на настил, разлетелась брызгами. Янек загреб воздух руками, как пловец, которого неожиданно по голове ударяет волна, помост стал уходить у него из-под ног, и он крепко ухватился за гусеницу, чтобы не свалиться за борт. С другой стороны танка к тему подбежали Василий, Густлик и хорунжий Зенек.

— Цел?

— Цел.

— Как мокрая курица, — рассмеялся хорунжий. — С такими молокососами одни хлопоты. Я вот расскажу Лидке, пусть она позабавится.

— А ты, Янек, здорово вымок, — перебил Зенека Семенов. — До нас не достало. Снимай-ка с себя все… Все, все. Елень, выжимай, только осторожно, а то порвешь на клочки, медведь. И клади к мотору, высохнет быстрее. Григорий!

— Что такое?

— Давай запасной комбинезон! Видишь, «люфтваффе» нам Янека выкупала. Давно уже такой чистый не был.

Самолеты, сбросив бомбы, удалились. От моста, который продолжали наводить саперы, доносились крики и перестук топоров. Ярким пламенем пылал на восточном берегу подбитый грузовик. Видно было людей, лопатами бросавших на него песок. Кто-то на пароме закурил цигарку, кто-то другой ворчал на него, а тот оправдывался, утверждая, что теперь немец не так скоро прилетит.

Моторная лодка деловито тарахтела, таща натянутый трос. Паром продолжал продвигаться вперед, наискось против течения. Уже замаячили на западном песчаном берегу густые заросли кустарника и показался темный прямоугольный силуэт пристани, к которой плыл паром.

У самого берега немного сбавили ход. Саперы с носа кормы бросали канаты, которые на лету подхватывали их товарищи и привязывали к колышкам.

— Готово, высаживайся!

Первыми побежали пехотинцы, потом танки один за другим медленно сползли на сушу, а мимо них в противоположную сторону шли раненые, спешили успеть на паром, пока происходит высадка. Санитары несли раненых, укладывали их тесно друг к другу. Лиц не было видно, белели только руки, ноги или головы, а иногда широким пятном мелькала перевязанная грудь. Лязг гусениц заглушал слова, ухо улавливало только отдельные проклятия, стоны, обрывки фраз.

— Этого оставить. Уже умер. Здесь похороним.

— Фриц прет, как дурной, ни с чем не считается…

— Держались полдня, а потом невмоготу стало.

— Осторожно, союзники, смотрите, чтоб вас не поцарапали.

— Из нашей роты всего четырнадцать…

Экипажи заняли свои места в машинах, и на броне тесно, один возле другого, разместились автоматчики.

— Эй, смотрите, а то там форма сушится.

— Сам смотри, чтоб нас не замочил.

Паром прибился к острову. Проскочив по нему наискось, танк Василия вышел к мелководному рукаву реки, въехал в воду, которая почти подобралась к люку механика. Затем Саакашвили повел машину на крутую дамбу, сооруженную против наводнения, съехал на другую сторону и остановился под старыми тополями.

— Здесь ожидать?

— Здесь.

Елень снял подсушившийся комбинезон Янека, и тот, не вылезая из танка, переоделся. Может, от этого переодевания ему стало холодно и по телу побежали мурашки. А может, от страха.

Впереди, вдоль всей линии горизонта, пылали зарева пожаров. Одни только набирали силу, горели желтым огнем, как овсяная солома, другие, коричневатого оттенка, уже угасали. Танкистам казалось, что грохот выстрелов несется со всех сторон, что стреляют рядом, что они находятся на клочке земли, не намного большем, чем нужно, чтобы на нем встали два танка, и что за спиной у них река.

Из темноты внезапно выскочили испуганные кони, таща передок, оторванный от повозки. Они пронеслись рядом, зацепились дышлом за ствол и с диким ржанием свалились, запутавшись в собственной упряжи.

Не дальше чем в ста метрах впереди сверкнули огнем стволы, выхватив из темноты странные, согнувшиеся в движении силуэты артиллеристов. Батарея четырежды ударила залпом, а когда умолкла, темнота стала еще гуще.

Неожиданно танкисты услышали поблизости знакомый голос.

— Чьи машины?

— Взвод управления, докладывает поручник Семенов, — ответил Василий генералу.

— Хорошо. Поедете не к Оструву, а прямо на передовую. Берите проводников, они вам покажут дорогу. На марше все время держите со мной связь по радио. Автоматчики и бронебойщики, ко мне.

На броню танка взобрался высокий, стройный боец в каске и плащ-палатке, с автоматом на груди. Он отдал честь, вывернув ладонь наружу, и, пытаясь перекричать гул мотора, доложил:

— Гвардии старшина Черноусов! Поехали?

Поблизости батарея снова ударила один за другим двумя залпами.

— Поручник Семенов. Идите сюда, в башню. Раз надо, значит, поехали. — Включив переговорное устройство, приказал: — Механик, вперед!

Раньше чем Григорий выжал сцепление и включил скорость, все услышали ответ старшины:

— Надо, позарез надо! Если не успеем, моих гусеницами перемелют.

Слова прозвучали грозно, но оба голоса, и генерала, и старшины, выражали такую деловитость и решительность, что Янек, потуже пристегнув наушники, перестал ощущать холод. Ему показалось, что он знает не только командира бригады, но и того другого, советского бойца. Казалось, что он будто уже где-то слышал его. Но сейчас не было времени думать: он должен был все внимание сосредоточить на рации, дежурить в эфире. В ушах то и дело звучал голос Черноусова, которому Семенов дал запасной шлемофон. Казалось, что проводник знает дорогу на память, будто родился здесь, у Вислы.

— Тише, сейчас будет мостик. Теперь газуй… Осторожно, справа глубокий ров. Две воронки от бомб, одна справа, другая слева… Теперь снова газуй на всю.

Танки взвода управления мчались сквозь ночь, не включая фар. Машины можно было заметить только по красным огонькам на броне или, когда танк Семенова спускался ниже, по очертаниям на фоне горизонта. Однако им не суждено было сражаться вместе. Когда въехали в лес, два из них приняли другие проводники, а старшина повел экипаж Василия по холмистой дороге к прямой лесной просеке и, дважды предостерегая: «Тише, тише, помаленьку», завел танк в готовый окоп. На бруствере танкисты увидели силуэты солдат с лопатами, оборудовавших для них огневую позицию.

— Выключай мотор.

Стало тихо. Старшина снял шлемофон, вылез из башни на броню и вполголоса произнес:

— Успели. А тут — как дома у мамы. Гвардейцы-автоматчики прикроют вас с флангов. Можете быть спокойны: ни один гренадер с фаустпатроном не подберется. На той стороне просеки, где гнилушки светятся, стоит наше орудие. Сзади, за вершиной холма, два миномета. А перед вами, кроме фрицев, уже никого больше нет…

Слушая проводника, Янек вспомнил слова командира бригады: «Где мы — там граница родины». Только сейчас он понял смысл этих слов: свободная Польша простирается до того пня на просеке, где стоит советское орудие, до окопа их танка. Впереди — узкая полоска ничейной земли, а дальше на запад — гитлеровцы. Если фашистов отбросят хотя бы на сто метров — освобожденная территория родины увеличится; если же отступят — она станет меньше. Вот она, эта ответственность, которую несут они, четверо друзей-танкистов. Янек подумал тут же, что, может, все-таки не четверо, а пятеро: ведь Шарик тоже член экипажа. Янек улыбнулся и погладил своего друга по голове.

### 11. В засаде

Глубокая прямоугольная выемка защищала корпус танка спереди и с боков до самого основания башни. Ствол пушки торчал над бруствером на две ладони. Василий повел им влево, вправо, проверяя сектор обстрела. Янек освободил ручной пулемет от зажимов, выбрался из танка и забросил за спину подсумок с запасными магазинами.

— Я пойду. Там внизу мне нечего делать. Пойду и буду вас охранять.

Василий подумал, что на своем месте в танке пареньку было бы безопасней, чем где-нибудь еще. Однако он не имел права удерживать его, не имел права лишать позиции пехоты дополнительного пулемета и меткого стрелка.

— Погоди, — остановил он Янека, — ты же не знаешь, куда идти. Я позову Черноусова.

Старшина положил руку на плечо Янеку и повел его в темноте за танк, а потом по ходу сообщения к окопу, который находился у левого борта танка. Огневая позиция была оборудована старательно, отрыта в полный рост в виде дуги, внешней стороной обращенной к противнику. На бруствере была приготовлена площадка для пулемета, на дне окопа стоял деревянный ящик, чтобы можно было присесть или положить магазинные коробки.

— Первым не стреляй. Жди, пока не подам команду или пока остальные не начнут. Здесь засада. Подпустим их поближе и только тогда ударим.

Старшина дотронулся рукой до лица, затененного сверху шлемом, пригладил усы. Это движение показалось Янеку удивительно знакомым. Он сделал полшага, чтобы лучше присмотреться, но не успел, потому что в это время телефонист, сидевший где-то рядом, наверное на дне окопа, произнес:

— «Волга» слушает… Ясно, передаю трубку ноль четвертому.

Старшина обернулся, наклонился и взял трубку.

— Я — ноль четвертый… Да, «кабаны» в лесу… на месте… Да, готовы.

Кос установил свой «Дегтярев» и осмотрелся. Почти ничего не увидел: темень подступала со всех сторон. Единственное, что он мог снизу увидеть на фоне неба, были сосны; высокие, они стеной стояли по обеим сторонам просеки. Просека была шириной не больше тридцати метров, а еще дальше впереди — свободное пространство, похожее на выкорчеванный участок леса, потому что кое-где светлыми пятнами проглядывали прогалины. За этим выкорчеванным участком виднелись очертания новой стены леса, острые, как отколотая грань скалы.

Позиции проходили по пологому скату высоты, местность понижалась в сторону противника. Прямо за лесом бушевал пожар; искры пригоршнями взлетали над деревьями, и от этого внизу становилось еще темней. В окопе горько пахло срезанными корнями и завядшей травой, а справа, со стороны танка, — металлом и маслом.

Янек довольно долго пребывал в одиночестве. Он дождался, когда снова появился узкий отвесный серп месяца, с трудом переползавшего между ветвями сосен влево от просеки. Орудия и минометы подавали голоса с флангов и с тыла и делали это как-то лениво, не спеша.

Неожиданно раздавшийся свист и последовавшие сразу за ним взрывы на выкорчеванном участке заставили Янека вздрогнуть. Сразу местах в шести, а то и больше сверкнул огонь, а потом еще раз, уже ближе. Янек смотрел, перепуганный, не зная, что делать, пока телефонист не потянул его сзади за руку на дно окопа. Янек едва успел схватить пулемет и прикрыть дуло ствола, чтобы туда не набилось песку. Снаряды рвались уже рядом, в воздухе жужжали осколки, но вскоре разрывы переместились дальше за окоп, на вершину высоты.

— Вставай. Перенесли огонь, — толкнул его телефонист.

В воздухе стоял резкий запах тротила и гари, где-то в лесу горел мох.

— Смотри, — советский солдат взмахнул рукой над бруствером.

Янек, напрягая зрение, всмотрелся в мрак и там, где месяц уже осветил часть выкорчеванной поляны, заметил маленькие расплывчатые фигурки, которые, быстро передвигаясь, то исчезали, то появлялись снова. Их становилось все больше, и в каждую следующую секунду они все больше приближались.

Янек установил пулемет, выдвинув его вперед, отвел затвор и дослал первый патрон в патронник.

— Не стреляй, — прошептал телефонист.

Янек увидел, что тот, привязав тесемкой и пояском от шлема телефонную трубку к голове, чтобы освободить руки, готовил винтовку к стрельбе.

Артиллерия уже вела огонь по обратному скату высоты, снаряды с резким свистом проносились прямо над окопом. Косу казалось, что он чувствует на лице дуновение ветра от них. Он никак не мог преодолеть страх и каждый раз втягивал голову в плечи.

Слева в глубине леса вспыхнула жаркая перестрелка. Янек улавливал сухие хлопки винтовок, треск автоматов, деловитый перестук «максимов» и захлебывающиеся очереди немецких пулеметов. Гулко бабахнула танковая пушка.

Почти в ту же минуту из лесу, из-за засеки, наискось взметнулась ракета, и яркий, ослепляющий глаза свет залил все вокруг. Янек и телефонист присели на дне окопа, но и здесь их достал мертвенно-бледный свет ракеты.

— Елки-палки! — воскликнул вдруг телефонист. — Это ты? Значит, ехал, ехал и доехал… А где твоя собака? Помнишь, как она кусок от моей шинели оторвала?

— Это ты, Федор? — обрадовался Янек. — Вот это да! — Он смотрел на улыбающегося толстощекого солдата, того самого, с которым еще в Сибири дрался за место в вагоне.

В небе повисла вторая ракета и стала медленно опускаться, а Федор быстро заговорил, словно спешил закончить раньше, чем ракета погаснет.

— Елки-палки! Встретились все-таки, а? Помнишь, как ты меня боднул?.. У меня прямо защемило внутри, как тебя узнал… Наших уже никого тут нет. Командира убило, когда Вислу форсировали, в роте остались только я да старшина. Помнишь, усатый?..

Ракета погасла, и внезапно они услышали грозный низкий рев моторов.

— После поговорим. Сейчас фриц в атаку полезет.

Через минуту уже ничего не было видно, только еще сильнее заревели моторы. Взлетела красная ракета, вершины деревьев на линии горизонта покачнулись, и на освещенную месяцем поляну выползли черные угловатые коробки. Они быстро двинулись вперед, на глазах вырастая ввысь и вширь. Между ними появились силуэты бегущих фигурок в глубоко надвинутых касках.

— Огонь! — скорее произнес, чем крикнул Черноусов.

Пробудился лес. Огоньки выстрелов замигали между деревьями и над бруствером окопа. Янек слушал их грохот, выбирая цель для пулемета, но затем эти звуки пропали, раздался треск коротких очередей, и Янек всем телом ощутил ритмичное подрагивание своего «Дегтярева», похожее на трепетание вытащенной из воды рыбы. Янек видел пламя у дула ствола и красные черточки трассирующих пуль, которыми он сегодня утром старательно набивал магазины. Заметив, что красная нитка пересекла двигающийся силуэт и цель исчезла, он слегка отводил ствол и снова нажимал на спусковой крючок.

За спиной один за другим охнули два миномета, извергнув в небо свист. В верхней точке траектории свист затих, мины как бы замерли на мгновение, потом ринулись к земле, свистя еще более злобно, и треснули, разметав по поляне огненные брызги.

У орудийных стволов немецких танков загорелись язычки пламени. Отрывистые взрывы и свист заполнили просеку; срезанное дерево сначала наклонилось будто неохотно, а потом, падая все быстрее, рухнуло на землю.

Танки немцев продолжали приближаться. Они уже перестали быть бесформенными коробками. Янек видел перископ на лобовой броне. Сжатый в руках пулемет испуганно прострочил и замолк, выпустив последний патрон. Торопливо меняя магазин, Янек подумал: «Почему наши молчат?»

Слева ударила советская пушка, а секундой позже отозвался укрытый в окопе Т—34. На броне немецкого танка, выползавшего на просеку, сверкнули два огонька и погасли. Он продолжал двигаться вперед; но теперь беспрерывно, раз за разом, по нему били по очереди то гвардейцы, то Василий из своей башни. Неизвестно, после какого выстрела над танком взметнулось высокое пламя, заклубилось вверху, накрыло его колпаком из черной сажи. Горючее из разбитого бака брызнуло в стороны, и танк запылал гигантским факелом.

Свет залил всю засеку. Янек и Федор увидели два других танка, повернувших назад, и вприпрыжку убегавших гренадеров. Янек преследовал их огнем, короткими очередями останавливал их бег. В горящем танке начали рваться боеприпасы, башня сорвалась, упала на землю.

Старшина, пробираясь рядом, положил руку на плечо Косу и крикнул:

— Довольно, побереги патроны!

Не задерживаясь, он подбежал к танку и застучал прикладом по броне.

— Назад!

Танк задом выполз из окопа и, ведомый Черноусовым, отошел метров на сто в тыл. Рядом одновременно отходили пехотинцы, помогая артиллеристам тянуть орудие. У самого гребня высоты остановились около окопов и снова заняли позиции.

— Чего мы отступаем? Не понимаю, — спросил Янек у Федора.

— Погоди немного, скоро поймешь.

— Янек! Янек! — услышал он рядом голос Григория.

— Я здесь. Что случилось?

— Ничего. Василий приказал узнать, где ты. Шарик беспокоится, скулит, зубами за ноги хватает. Иди в танк.

— Я тут останусь.

— Я так и думал. Я тебе новые магазины принес. Давай пустые, я набью их, а то нудно мне сидеть без дела и смотреть, как вы деретесь.

Едва Саакашвили исчез в темноте, заговорила немецкая артиллерия. Она вела огонь не по всему лесу, как до этого, отыскивая цели, а сразу обрушила его на передний край. От снарядов оставались глубокие воронки, деревья вырывались с корнями из земли, вершины сосен падали, как срезанные.

Огневой налет длился минут пять, а может, и десять (время в бою бежит неровным шагом), и снова у противоположной стены леса появились танки, снова двинулась за ними цепь гренадеров, поливая перед собой пространство свинцовым дождем. Когда от оставленных гвардейцами окопов их отделяло несколько десятков метров, когда разорвались первые брошенные немцами гранаты, засада ответила огнем с нового места. Снова танкисты и артиллеристы били попеременно, словно молотом по наковальне, и подожгли еще один танк.

Минуту спустя пламя ослепило Янека, близкий разрыв швырнул его на дно окопа. Он поднялся, смахивая с глаз песок. Орудие гвардейцев молчало, слышно было только пушку Семенова. На границе просеки с засекой появился еще один танк с длинным пушечным стволом. Янек увидел его и узнал в нем «пантеру». Короткой очередью он сразил две тени, бежавшие рядом. В то же мгновение на лобовой броне «пантеры» сверкнул огонь и погас. Танк резко повернулся на месте, тут же получил еще один бронебойный снаряд от Василия и замер.

Кос смотрел в ту сторону, ожидая, когда этот танк загорится, но пламя не вспыхнуло. Зато он увидел, как поднялась крышка и из люка быстро выскочил гитлеровец и спрятался за броней. Янек понял, что теперь нужно делать, и прижался щекой к прикладу пулемета. Второй и третий фашисты появились одновременно и тут же упали, прошитые очередью. Четвертый вылез через нижний люк и исчез за пнем, но не выдержал, бросился бежать и упал после выстрела Янека. Пятого Кос не увидел. Может быть, он убежал раньше, а может, остался в танке.

Атака захлебнулась, все утихло. Бойцы снова продвинулись вперед, на прежние позиции; сначала — пехотинцы, потом — танк Василия. Тут же принялись откапывать засыпанные ходы, осторожно оттаскивали нападавшие толстые ветки, чтобы не затрудняли обзор впереди. Трое солдат остались около разбитой пушки, чтобы похоронить артиллеристов.

Месяц торопливо уплывал на запад. Холодные струи воздуха, опускавшиеся сверху, и влажный запах трав подсказывали Янеку, что рассвет близок.

С противоположной стороны засеки простучала очередь, потом где-то намного левей бабахнула танковая пушка, и снова стало тихо. Даже самолеты, казалось, задремали на аэродромах: небо было пустынное и в нем ни одного звука. За бором догорал пожар.

Старшина подошел к Янеку, прислонился спиной к стенке окопа и закурил толстую самокрутку, пряча огонь в руке. Делая затяжку, он наклонял голову, и тогда Кос видел его лицо, освещенное снизу красным светом цигарки.

— А я тебя в темноте и не распознал. Как все-таки мундир меняет человека. Это уже Федя, телефонист, сказал мне, что знакомого встретил. Значит, настоял на своем? Решил попасть на фронт и попал. — Старшина привычным движением руки пригладил усы. — Я тебе говорил, помнишь, чтобы ты во все глаза глядел, как на фронт прибудешь. Гора с горой не сходится, а человек с человеком… Ну а отца еще не нашел?

— Нет, не нашел… О вас я тоже ни у кого не мог спросить. Я ведь даже вашей фамилии не знал.

— Черноусов моя фамилия. Запомнить легко: усы у меня на самом деле светлые, а по фамилии черные. Расскажи-ка о себе, как живешь, как воюешь.

Янек начал рассказывать об экипаже, о бригаде.

Впереди них небо сделалось темно-синим, а сзади хотя и не начало розоветь, но стало понемногу проясняться, приобретать теплые тона. И тут Янек услышал, как люк танка открылся и кто-то спрыгнул на землю. Он пригнул голову и посмотрел — снизу было лучше видно.

— Гражданин поручник, я здесь, — отозвался Янек, узнав по движениям Василия.

— Янек? Где старшина?

— Я здесь.

— Знаете, мне кажется, стоит посмотреть, что в этой «пантере». Может, удастся чем-нибудь воспользоваться.

— Ясно, товарищ поручник. Сейчас скажу нашим, чтобы случайно не постреляли.

— Хорошо… Пойдешь со мной, Янек. Подползем. Я первый, ты за мной следом.

— Я первый. Я лучше это умею в лесу.

— Ну ладно. Только будь осторожен.

Обойдя свой танк, они стали осторожно красться от дерева к дереву. Добравшись до засеки, легли на землю и некоторое время прислушивались.

Подбитый танк неподвижно чернел в каких-нибудь ста метрах впереди них. Видно было высокую корму, разбитую внизу и задранную вверх, часть повернутой башни, а рядом с танком свернувшуюся, как уж, гусеницу. Немного ближе чернели два вырванных из земли пня и воронка от артиллерийского снаряда.

Янек, чуть приподняв голову, внимательно осматривал местность. Он уже решил, как будет ползти через заросли папоротника, минуя воронку слева от деревьев. Он обернулся и подал знак Василию. Поручник кивнул головой: можно продвигаться.

Янек отправился в нелегкий путь. Держа левой рукой за ствол ручной пулемет, он подтянул колено правой ноги под себя, выбросил вперед правую руку, затем медленно перенес на нее всю тяжесть тела и снова повторил то же движение, только теперь поджал под себя левую ногу, вытянул вперед левую руку с оружием, перенес вес тела на левый бок. Таким способом он преодолел полметра из ста.

Он полз медленно, не торопясь, но ритмично и упорно, так, как учил его Ефим Семенович, когда они подкрадывались к выслеженному зверю на склонах горы Кедровой. Янек ощущал поверхность земли всем телом, выбирал места поровнее, избегая прижимать сухие сучья, которых в лесу всегда много и которые всегда ломаются ночью с громким треском, похожим на выстрел. Он старался сильнее прижаться к земле, голову почти не поднимал. Росистые стебельки травы лизали его в щеки своими влажными язычками.

Вдруг низко, почти над самой головой, просвистел рой пуль, застучал сзади по деревьям. Замерев, Янек слушал, как отлетает от стволов высохшая кора.

«Заметили или случайно стреляли?» — тревожно подумал он.

Выждав еще немного, он слегка приподнял голову и осторожно раздвинул перед собой сухой кустик мышиного гороха. Затрещали стручки. И снова все тихо.

«Значит, не заметили. Стреляют, чтобы не дать захватить себя врасплох или чтобы не заснуть», — подумал Янек.

Он почувствовал прикосновение руки Василия к его сапогу — поручник давал ему знак ползти дальше.

«Все в порядке, — подумал Янек, — зверь бы учуял, а человек не такой бдительный».

Он снова пополз, миновал заросли папоротника, затем пни и наконец, уже ощущая капли пота на лбу, оказался в тени танка. Лежа за разбитой, съежившейся гусеницей, он задержался на минуту и двинулся дальше, освобождая место поручнику.

Янек поднял голову, чтобы посмотреть, близко ли Семенов, и по другую сторону стальных звеньев гусеницы, рядом, увидел человека. Он лежал на спине, правая рука неестественно вывернута и придавлена телом, голова прижата к гусенице, светлые волосы рассыпались по металлу. Было достаточно светло, чтобы разглядеть его моложавое лицо, струйку крови, застывшую в уголке губ, и темную полосу, пересекавшую наискось грудь.

Янек вдруг почувствовал, как горячая волна крови прилила к голове, а к горлу подступила тошнота. Это не было мишенью, силуэтом, безликим бегущим гренадером, пойманным на мушку. Это был человек. Человек, одетый в чужой мундир.

В трех шагах виднелась тень Василия, который подполз вплотную к танку, прижавшись ухом к броне, послушал, что делается внутри, а потом обернулся и шепнул:

— Приготовься прикрыть меня на всякий случай.

Янек собрал все силы, выдвинул пулемет вперед и стал наблюдать за противоположной стеной леса. Краем глаза он все же смог увидеть, как Василий, вытащив нож, взял его в зубы, ухватился руками за высокий борт танка, подтянулся, одним прыжком достиг башни и через открытый люк головой вниз проскользнул внутрь. Он учил их всех пролезать в танк таким способом: при этом тело не отрывается от брони, а, наоборот, прилипает к ней, как улитка к листку.

Кроме шума крови в висках и стука собственного сердца, Янек ничего не слышал. Вокруг царила тишина. Казалось, что она будет длиться очень долго, но прошло, наверное, не больше тридцати — сорока секунд, как внутри танка раздалось постукивание по броне: раз-два-три, пауза, раз-два-три, пауза, раз-два-три.

— Влезай, — услышал он шепот. — Подай пулемет.

Янек перевел предохранитель, подкрался к танку и, укрываясь за его броней, протянул сначала оружие, затем сам взобрался наверх.

— Прыгай, — шепнул Василий.

По примеру своего командира Янек нырнул в люк вниз головой, прямо на плечи Василию. Тот подхватил его на лету и поставил рядом с собой.

— Никого нет. Танк пустой, еще теплый… — тихо произнес командир.

Янек пошатнулся, оперся спиной о пушку. Пот холодил ему лоб, каплями скатывался по спине.

— Что с тобой? — встревожился Василий.

— Немец.

— Где?

— Около гусеницы лежит убитый.

— Тогда все в порядке. Мертвый уже никому зла не причинит, — буркнул поручник.

— Да это же я его из пулемета, прямо в грудь. И теперь он лежит там, молодой такой, светловолосый.

— Понимаю, — вздохнул Василий и с минуту помолчал. — Не мы начали эту войну и не вы. Они начали. Помни о своей матери, о Майданеке, о плюшевом мишке с оторванной лапой и вырванным глазом… Мы вспомним, что они люди, когда закончим войну и отберем у них оружие. Сейчас нельзя, — объяснял он мягко, а потом вдруг, без всякого перехода, добавил резко и твердо: — Внизу, рядом с сиденьем водителя, найди аварийный люк и открой его. Как сделаешь, скажешь.

Янек, шаря руками в темноте, долго искал. Он слышал, как Василий щелкает орудийным затвором, проверяя, в порядке ли он.

— В порядке, — пробормотал он — Ну как там у тебя?

— Сейчас, — отозвался Янек.

Он нащупал наконец ручку, толкнул стальной круг и, просунув голову в отверстие, посмотрел, есть ли необходимый просвет и можно ли выбираться наружу.

— Готово, — сообщил он.

— Теперь сложи все снаряды, чтоб они у тебя все под рукой были.

Танк, видно, уже давно вел бой. Оба убедились в этом, когда проверили ящики и нашли всего двадцать один снаряд. Пересчитали их еще раз, срывая колпачки предохранителей.

— Двадцать один.

— Все равно попробуем. Посмотри пока, куда ему влепили, а то потом не будет времени. — Василий показал Янеку на две пробоины.

Подкалиберный снаряд пробил оба борта. В одно отверстие проникал голубой свет, а сквозь второе, входное, виднелось розовеющее на востоке небо. Снова со стороны немцев застучал пулемет и быстро умолк. Оба припали к перископам. С минуту стояла тишина, потом вдруг между деревьями почти одновременно в двух местах блеснул огонь. Эхо разнесло по лесу гром пушечных выстрелов.

— Наша взяла, вышли как по заказу! — произнес Василий неожиданно громко и приказал: — Заряжай!

Теперь им уже незачем было скрывать свое присутствие. Развернув ствол пушки в ту сторону, откуда стреляли, он припал к прицелу и ждал, когда Янек щелкнет замком затвора.

— Готово, — сказал Кос, закрывая затвор и отпрыгивая в сторону под защиту брони.

Ствол дернулся назад. Возвратный механизм вернул его на место, и из открывшегося замка со звоном выпала дымящаяся гильза.

— Заряжай!

— Готово!

— Заряжай!

— Готово!

Выстрелы следовали один за другим. Снарядов не жалели. После одного из выстрелов Янек припал на мгновение к перископу и увидел, что перед ним, между деревьями, полыхают очаги огня.

— Попал?

Когда выпала очередная гильза, Василий ответил:

— Попал.

Янек считал про себя выстрелы: шестнадцатый… семнадцатый… После девятнадцатого корпус танка вздрогнул. Толчок был настолько сильным, что Кос едва не уронил снаряд.

— Попали! Но броня крепкая, рикошетом пошло! — крикнул Семенов. — Заряжай быстрей!

— Предпоследний.

Василий выстрелил и, нажав на спуск пулемета, выпустил всю ленту.

— Заряжай последний и давай вниз.

Янек закрыл замок затвора и, не дожидаясь выстрела, прыгнул вниз. Тут он вспомнил о пулемете переднего стрелка, снял его, просунул ствол как можно дальше вправо и, нажав на спуск, прострочил наугад, пока хватило патронов.

Затем он свернулся так, как это делают дети, когда хотят перекувырнуться, оперся плечами об опущенную плиту аварийного люка и скатился по ней на землю, лег на живот, быстро выполз из-под танка и остановился только в глубокой колее, оставленной гусеницами. Обернулся, посмотрел назад. Он часто дышал, широко открыв рот, жадно глотая влажный и чистый воздух, выдыхая пороховую гарь, душившую его внутри «пантеры».

Внезапно он оцепенел от страха: через верхний люк и щели под башней выбивался черный дым.

«Все-таки подожгли», — мелькнула у Янека мысль.

Он хотел было броситься на помощь командиру, но в этот момент увидел высунувшуюся из-под танка голову, затем плечи Василия, и вот уже поручник лежал на земле рядом с ним.

— Эх ты, вояка. Мне, что ли, за тобой носить пулемет? — Он протянул ему оружие. — Давай побыстрее отсюда.

Лес на стороне немцев был окутан дымом. Советские пехотинцы строчили из автоматов и пулеметов. Елень и Саакашвили прикрывали отход товарищей огнем из танка. Янек и Василий уже не ползли, а длинными прыжками, от укрытия к укрытию, преодолели открытое пространство, достигли деревьев и уже под их защитой бегом вернулись в окоп.

— Чистая работа, — приветствовал их старшина Черноусов. — Но вам повезло, что фашисты вылезли прямо на передний край. Уже три танка на вас прут, а один — на наших артиллеристов.

Подожженная Семеновым «пантера» все сильнее окутывалась дымом, черные клубы заволакивали засеку, и вдруг танк вспыхнул ярким факелом. И сразу же, будто по сигналу, прекратилась стрельба с обеих сторон.

Небо стало светлым, на востоке порозовело. Лучи солнца упорно пробивались сквозь пелену дыма.

— Василий, ты про пулемет никому не скажешь? — шепнул поручнику Кос.

— Не скажу, — также тихо ответил поручник.

— Не говори.

Янек прочитал похвалу в глазах старшины, стоявшего рядом в окопе, но этого ему было мало. Хотелось еще похвастаться тому, другому солдату, который помнил его еще с осени прошлого года, с того времени, когда он в ватнике и енотовых рукавицах ехал на фронт, имея единственное направление — клочок газеты — и единственную рекомендацию — тигриные уши, спрятанные в кармане на груди. Он хотел похвастаться перед толстощеким Федором, знакомство с которым началось с драки, спросить его, считает ли он и теперь, что он, Янек, не должен быть на фронте, что его нужно отправить домой. Янек выглянул из-за плеча старшины и посмотрел в сторону, где окоп делал поворот.

— Куда пошел телефонист?

Старшина не ответил. Он отступил на два шага от того места, где на дне окопа что-то лежало, накрытое зеленой накидкой, наклонился, приподнял ее. Янек увидел бледное лицо Федора, с синеватыми тенями под глазами.

Черноусов объяснил:

— Как вы начали стрелять из пушки, он вылез на бруствер. Я ему говорю: «Слезай!», а он отвечает: «Посмотрю, как воюет этот парень, который меня тогда боднул…» Немцы вам ответили, и его осколком сразу, под самое сердце…

Янек смотрел, широко раскрыв глаза, и казалось, что он не понимает смысла произносимых Черноусовым слов.

— Как же это?

— Да вот так, просто.

Чувствуя, что слезы набираются под веками, Янек отвернулся.

— Капрал Кос, к машине! — приказал Василий и, пройдя мимо Янека по окопу, шепнул ему: — Вытри щеки, гвардия смотрит.

### 12. Новое задание

В учебнике истории какая-нибудь битва преподносится читателю как шахматная партия, и, возможно, еще проще. Ученик восьмого класса легко подскажет Ганнибалу:

— Пора вводить в бой слонов, послать конницу в обход.

Выслушав совет учеников десятого класса, Наполеон без труда выиграл бы битву под Ватерлоо. Спустя несколько лет после окончания войны мы обычно уже знаем точно о силах и действиях обеих сторон, об огневых позициях артиллерии и коварных оврагах, пересекавших поля.

Но сейчас, когда битва еще в самом разгаре, она напоминает матч боксеров с завязанными глазами. Штабы фронтов и армий приблизительно знают о передвижении дивизий противника. Неустанно действует наземная и воздушная разведка, парашютисты выбрасываются с рациями в тылу врага и ведут наблюдение за его маневрами, партизаны пересылают сведения, служба радиоперехвата расшифровывает секреты врага. Однако уверенность в том, что готовится новый удар, появляется только тогда, когда крупные соединения начнут перегруппировку. Зато в это же время трудно обнаружить более мелкие подразделения — роты и батальоны.

Как узнать, не подходит ли к линии фронта скрытая стеной леса и маскируемая грохотом ведущих огонь батарей рота танков, не приближается ли незаметно мотопехотный батальон? Кто скажет, куда в следующую минуту будет вдруг наведена сотня стволов и на какую цель обрушат свой смертоносный груз подлетающие эскадры бомбардировщиков, в каком направлении и когда будет нанесен удар? Может, на часах вражеского командующего как раз приближается момент, на который назначена атака; может быть, остались до ее начала считанные минуты, а то и секунды?

В определенном месте к определенному времени враг старается сосредоточить превосходящие силы, обрушить массу огня и стали, прорвать фронт обороны и выйти в тыл.

В то время когда где-то стягивается танковый кулак, в других местах проводятся демонстративные атаки или же царит тишина, если только это слово применимо для определения такой обстановки, когда над головой проносятся снаряды и то и дело по брустверу, словно когти коварного тигра, царапают свинцовые струи, выпущенные из автоматического оружия. Так вот, о подобной обстановке в военных сводках обычно сообщается, что на таком-то участке фронта ничего существенного не произошло. И солдаты называют такие дни затишьем.

Именно такое затишье наступило на лесистой высоте, где, заняв позиции вокруг танка поручника Семенова, оборонялась рота, командование которой принял после гибели ее командира гвардии старшина Черноусой. Впереди позиций обороняющихся, невидимый за лесом, догорал пожар. В сторону переправ шли эскадры бомбардировщиков и сбрасывали над Вислой свой груз тротила, проносились со свистом снаряды и разрывались в тылу, блокируя перекрестки дорог. Сзади, где-то в глубине леса, захлебывались пулеметы и грохотали орудия. С противоположной стороны засеки время от времени стреляли, автоматчики и пулеметчики отвечали огнем. А в общем все-таки стояла тишина.

На завтрак танкисты ели консервы и хлеб, запивали несколькими глотками воды. Ее было мало, только двухлитровый термос, привезенный в танке. Становилось все жарче и душнее. Августовское солнце палило, его лучи, проникая сквозь крону деревьев, доставали до самой земли. Небо было блеклое, чуть затянутое дымкой, без единого облачка, и, несмотря на горячие просьбы, членов экипажа, даже Василий не мог обещать им дождя.

В танке остался только Елень, дежуривший у орудия и перископов, а остальные вышли из машины и сидели в глубокой яме, которую вырыли под днищем между гусеницами. Неторопливо ведя разговор, вспоминали ночной бой и выражали беспокойство за судьбу остальных товарищей. Знали только от Черноусова, что другие два танка взвода управления стоят на соседних просеках, что они продержались этой ночью, что один из них, под командованием хорунжего Зенека, того самого, который еще в Сельцах набирал новичков в бригаду, подбил бронетранспортер и поджег немецкий средний танк Т-IV.

Время приближалось к полудню, когда Янек, выглянув из укрытия, махнул рукой товарищам и, схватив ручной пулемет, с которым он теперь уже не расставался ни на секунду, шепнул:

— Смотрите-ка, там кто-то крадется.

Все повернули голову в ту сторону, куда показывал Янек, и увидели, что по ходу сообщения от вершины высоты ползет что-то зеленое, похожее на коробку. В конце хода сообщения это что-то поднялось, и они увидели солдата в каске, с термосом на спине, перебегающего от дерева к дереву.

— Эй, союзники, осторожней, а то обед наш прострелите! — крикнул старшина. — Здравствуй, Маруся!

Бойцы выглянули из окопа и тоже крикнули:

— Здравствуй, Огонек!

Девушка ловко спрыгнула в окоп, сняла термос со спины и автомат с шеи. Все, кто были поближе, уже шли к ней с котелками, доставая из-за голенищ ложки, но она остановила их:

— Погодите, не помрете. Есть у вас кто-нибудь раненый?

Не дожидаясь ответа, она направилась к землянке, где сидели раненные в ночном бою автоматчики. Единственный оставшийся в живых из всего орудийного расчета артиллерист, несмотря на полученное ранение в руку выше локтя, не захотел, чтобы его отправили в госпиталь. Девушка сняла с его руки временную повязку, продезинфицировала рану, быстро и ловко забинтовала ее. И только после того как все раненые были перевязаны, она открутила крышку термоса и стала выдавать порции.

— Танкисты, а вы что, есть не хотите? Вам тоже хватит.

Елень, которого позвали из танка, остановился, пристально посмотрел на Марусю, на ее изогнутые, как монгольский лук, черные брови и вздохнул:

— Если б знал, что такая девушка с бинтами придет, сам бы себя поранил…

Саакашвили нагнулся к дереву, возле которого росли лиловые колокольчики, сорвал несколько цветков и, встав на колени, в одной руке протянул котелок, а в другой — букет.

— Для прекрасной девушки прекрасные цветы.

Маруся ничего не ответила ему, только улыбнулась, но, видно, галантность Григория все же тронула ее сердце.

Когда танкисты выскребали из котелков остатки каши и мяса, она присела на дне их окопа рядом с Янеком Косом. Шарик, обычно недоверчивый к чужим, на этот раз положил ей голову на колени и позволил себя погладить.

— Пожалуй, и для собаки можно наскрести.

Она дала овчарке каши с мясом и очень удивилась тому, что та не ест.

— Возьми, — разрешил Янек Шарику.

— Он, оказывается, не просто симпатичный пес, а и умница, — пришла в восторг Маруся.

Снова сев рядом с Янеком, она сдвинула ремешок из-под подбородка и сняла каску. Янек увидел ее коротко подстриженные цвета свежеочищенных каштанов волосы, рассыпавшиеся по лбу.

— Ну, как дела, пулеметчик? Слыхала я, хвалят тут тебя все. Меня Марусей зовут, а еще Огоньком, потому что я рыжая. А тебя?

— Янек.

— Янек? Красивое имя. — Она дотронулась пальцем до нашивок на погоне. — А это что значит?

— Капрал.

— А по-нашему?

— Младший сержант.

— Понятно. Теперь я вижу, что ты не только младший, а даже совсем еще молоденький сержант.

Григорий вздохнул и, оставив Янека с Марусей, полез в танк. Из окопа высунулся артиллерист с перевязанной рукой.

— Для девчат что новое, то и интересное. Ты чего это, Маруся, только с поляками разговариваешь?

— Я не со всеми. С одним.

— Понравился, что ли?

— Очень. — Она погладила Янека по щеке и сказала: — Ну, мне пора. До свиданья…

Девушка закинула за спину пустой термос, повесила на шею автомат и, по-мальчишески подтянув брюки, отошла. Бойцы провожали ее взглядом, когда она перебегала от дерева к дереву. Потом она спрыгнула в ход сообщения и исчезла из виду.

Не прошло и получаса, как на немецкой стороне послышался рокот танкового мотора, а вслед за этим раздались два орудийных выстрела. Снаряды пронеслись вверху и разорвались на гребне высоты.

— Ответим? — предложил Янек.

— Нет. Они хотят, чтобы мы выдали свою огневую позицию. Не забыл, что я вам вчера говорил об обороне? — напомнил Василий Косу. — Пошли к танку, а то Саакашвили будет ворчать на нас.

Еще перед обедом они сняли с себя форму и надели комбинезоны прямо на голое тело, но, несмотря на то, что все люки были открыты, внутри танка было горячо, как в печке. Шарик повертелся, вздохнул несколько раз и, опершись передними лапами на край люка механика, оглянулся на Янека: не разрешит ли тот ему удрать в лес.

— Ты, Шарик, не умничай. Раз всем в танк, значит, всем. — Кос боялся, как бы собаку не задела шальная пуля. — Ложись здесь.

Приняв дежурство от Григория, Янек сел на свое место, надел шлемофон — подарок генерала — и каждые четверть часа включал рацию. На волне бригадной радиостанции царила тишина. Решив проверить, хорошо ли настроился на волну, Янек легко тронул ручку, потом крутнул сильнее и вздрогнул от неожиданности — у самого уха раздался хриплый голос: «Ахтунг! Драй… цвай… айн… Бомбен!» — и сразу же другой по-русски: «Справа противник, иду в атаку, иду…»

Раздался свист, затем быстро застучали мелкие капельки звуков морзянки. И снова раздался голос русского: «Горит!..»

Янек не знал, откуда доходят до него эти голоса: издалека или с близкого расстояния; он не понял, кто горит: то ли говоривший, то ли один из бомбардировщиков.

— Вернись на свою волну, — приказал ему Семенов.

Янек с неохотой снова настроил приемник на волну бригады; на ней опять ничего, кроме треска, шума и попискивания, не услышал. Шарик заворчал, повертел головой и, уткнувшись лбом в колени Янека, часто задышал, высунув язык, похожий на ломтик ветчины. Тяжело было смотреть на него, потому что от этого еще больше начинала мучить жажда. Семенов приказал экономить воду, но ведь Шарик этого не знал, и объяснить ему было нелегко.

— «Береза-пять», «Береза-пять». Я — «Ока». Я — «Ока»… — Голос Лидки, дежурившей у бригадной радиостанции, был приглушен расстоянием. Она еще раз повторила: — Я — «Ока», прием, прием. — И снова наступила тишина.

С того времени, как Лидка вернула Янеку рукавицы, он видел ее несколько раз издалека и неизменно в сопровождении офицеров из штаба или хорунжего Зенека, но ни разу с ней не разговаривал. Сейчас у него уже и в помине не было рукавиц, которые она носила, потому что он отдал их вместе с другими ненужными вещами старшине штабной роты. Позывные «Береза-пять» относились не к ним, но Янек воспринял их как предупреждение. Он протер глаза тыльной стороной ладони, смахнул со лба капли пота, поудобнее уселся на сиденье.

Тишина в эфире длилась еще несколько минут, затем снова послышался писк и треск. Отозвался мужской голос, но слов нельзя было разобрать. Кто-то кого-то вызывал. Янек слегка повернул ручку и услышал:

— Я — «Береза-один», внимание…

— Слышу, «Береза-три»… «Береза-два» слышит.

— Я — «Береза-один», от левого вперед… Левый, быстрей… Перед тобой…

— Вижу… Готов.

— Механик, спокойнее… Огонь! Готов.

— «Береза-два», попал.

— Притормози, заряжай подкалиберным.

— Два горят.

— Третий готов.

— Попадание в гусеницу, горят баки!

— С машины.

— Заряжай, заряжай… О черт!

— Я — «Ока», я — «Ока». «Береза-пять», слышишь…

Голоса стихли, ушли куда-то дальше, и вдруг отчетливо прозвучало:

— Огурцы на грядке, у края леса, вправо пять от трубы…

Кто-то застучал по броне и крикнул:

— Ребята, воды хотите?

Над люком показалось лицо Черноусова. Обеими руками он протянул каску, до краев наполненную водой.

Василий поблагодарил старшину и взял у него каску. Передавая ее друг другу, все по очереди пили по пяти глотков, а другие считали — чтобы было по справедливости. Вода была теплая, с болотным привкусом, который долго потом оставался во рту. Остатки воды отдали Шарику, который быстро выхлебал ее, ворча от удовольствия.

— Василий, ты слышал?

— Слышал. «Береза» — это третья рота.

— Они бой вели. Что с ними стало?

— Неизвестно, но, думаю, жарко было.

— У нас тишина. Может, там мы были бы нужней.

— Может быть.

Как бы в ответ на это замечание о тишине они услышали звук, похожий на скрежет огромных старых часов, с заржавевшими колесиками и пружинами, не заводимых много лет. Елень, сидевший на ящиках со снарядами, вскочил и быстро захлопнул все люки. И вовремя: в следующее мгновение один за другим загремели взрывы.

— Это химический миномет, небельверфер по-ихнему, — пояснил Густлик. — Знаю я этого черта, разглядывал его поблизости. У него шесть стволов. Вместе соединены. А как начнет лупить, так уж лупит вовсю.

Залп, ударивший впереди, был только сигналом. Теперь немецкие минометы начали лаять, как собаки в деревне на проезжающую по улице машину. Они лаяли то слева, то справа, будто распаляя друг друга, а огонь их, видимо корректируемый наблюдателем, искал окопы в лесу и неуклонно приближался.

Осколки, сначала редкие, теперь часто клевали по броне, стукались со звоном и отлетали, гудя, как шмели.

Запахло землей и пылью. Вдруг весь танк встряхнуло. В уши ударила волна грохота.

— А вот и нам попало, — нарушил молчание Саакашвили и добавил одну из немногих выученных им польских фраз: — Нех их холера…

— Ничего, — спокойно произнес Василий. — Это не самое страшное. У нашего коня крепкая шкура.

— Я выйду посмотрю, — забеспокоился механик. — Кажется, по жалюзи мотора ударило.

— У тебя они закрыты?

— Да.

— Тогда подожди, пока не кончат.

— Добрый конь, — повторил Янек. — Надо бы наш танк как-нибудь назвать.

— Может, Гнедым? — предложил Елень. — У моего старика был Гнедой, не крупный, но добрый, выносливый…

— Ну нет… Гнедой к танку не подходит, — запротестовал Кос.

— У Александра Македонского коня звали Буцефал, — улыбнувшись, заговорил Василий, — а у рыцаря Роланда во время битвы в Ронсевальском ущелье был Вейлантиф, быстрый аргамак…

— Вот и нам надо назвать наш танк как-нибудь возвышенно или как человека.

— Уж ты бы точно назвал его или Лидкой или Марусей, — съязвил Елень.

— Тише, — перебил его Василий. — Хватит разговаривать, послушайте.

Мины рвались реже и намного левее. В паузах между разрывами все услышали негромкий рокот.

— Это не танк, — с уверенностью заявил Елень.

— Погоди, опять ничего не слышно, — остановил его Василий. — Может, это только нам показалось.

С правого борта, со стороны леса, кто-то застучал по броне.

— Ну, чего надо? — заорал Елень. — Не лезьте хоть, когда мины рвутся.

— Откройте! — раздался знакомый мелодичный баритон.

— Вот так так! — только и мог произнести растерявшийся Елень, но тут же поспешно бросился открывать люк. — Пан генерал шел под такой пальбой…

Командир бригады стоял на броне со своей неразлучной трубкой в руке и улыбался.

— Ничего страшного, в меня не попадет. Я хотел бы с вами потолковать, но я не один. Может, залезем в танк? Разместите еще двоих? Толстого и худого.

Генерал, несмотря на свою полноту, ловко забрался внутрь башни, а вот второму, щуплому крестьянину в пиджаке, пришлось помочь, потому что он повис в люке и никак не мог нащупать ногами опору.

— Хвала господу, — приветствовал он танкистов, не видя их из-за темноты, царившей в танке.

— Во веки веков, — вежливо ответил Густлик, включая освещение.

Теперь они увидели, что голова крестьянина тронута сединой и он, видно, не брился несколько дней. Седеющая щетина торчала на подбородке и на худой жилистой шее.

— Ой, тесно как тут у вас, — удивился он.

— В тесноте, да не в обиде. Воевать с нами собираетесь? — Елень покровительственно похлопал его по плечу.

— Ой, осторожно, пан, помаленьку — взмолился крестьянин. Затем стал рассказывать. — Когда русские пришли к нам в избу и сказали, что будут отходить, мы с женой как раз хлеб пекли. Жалко было оставлять, и мы подождали, пока допечется, а потом, как немец начал бить, мы горячие буханки в мешок покидали, моя старуха взяла корову за веревку — и давай бог ноги. Со страху ничего не соображал. А когда попали мы к нашим, я пана генерала встретил, и пан генерал приказал посадить на грузовик, который за снарядами ехал, мою старуху с коровой и отвезти за Вислу, я ей мешок с хлебом отдал. Еще сейчас чую, как спина от горячих буханок горит. Мне ее одна солдатка жиром смазала. Я бы тоже поехал за Вислу, но, раз нужно помочь, я с радостью.

Генерал, не перебивая крестьянина, раскрыл планшетку, положил ее так, чтобы свет падал на карту, и сказал:

— Хочу вас ввести в курс дела. Вот посмотрите.

Танкисты и крестьянин склонились над картой, следя за кончиком остро очиненного карандаша генерала.

— Немцы любой ценой хотят ликвидировать этот плацдарм. Они перебросили новые силы из-под Варшавы. Вчера в полдень танковая дивизия «Герман Геринг» прорвала фронт. Вот здесь, в этом месте. Гитлеровцы ворвались в лес, вбили клин между двумя советскими дивизиями, захватили деревню Студзянки, фольварк и кирпичный завод…

— Я сам из фольварка, мы там хлеб пекли, — вставил слово крестьянин.

— Затем ночью немцы произвели перегруппировку и нанесли удар в восточном направлении, через лес, — продолжал генерал, — но напоролись прямо на ваши засады и на танки первой роты. Вы их задержали, сами знаете об этом не хуже меня. С рассветом фашисты двинулись вдоль речки Радомки, захватили Ходкув, но наша вторая рота отбросила их. После полудня они двинулись от Студзянок в северном направлении. Третья рота атаковала их во фланг.

— Мы слышали, — оживился Кос. — По радио слышали.

— Они двинулись без разведки, без пехоты, у них не было времени на подготовку. На войне не всегда так, как в уставе, Тараймовича убили, Гаевского, Дацкевича, Гуславского… Я даже не обо всех еще знаю. Наши понесли большие потери, но «Геринга» все-таки остановили. Завтра утром на том берегу уже будет второй полк, и мы сможем атаковать.

Шарик, который уже давно лазил вокруг, наконец пробрался между Еленем и Косом и высунул морду над картой. Одно ухо опустил, другое насторожил и, глядя в лицо генералу, внимательно слушал.

— Я хотел сначала обрисовать вам общую обстановку. Но для вас есть особое дело. Посмотрите вот сюда. — Генерал показал на карте обозначенный красным карандашом кружок на юге за линией немецкого фронта. Отовсюду в сторону этого кружочка были направлены острые темно-синие стрелки. — Здесь дерется окруженный батальон гвардии капитана Баранова. Они бьются уже два дня, так как получили приказ не отступать ни на шаг. Теперь, когда они уже выполнили задание, нужно помочь им прорваться к своим. Еще слышно, как они ведут бой, но у них уже мало боеприпасов, связь с ними прервана. Если останутся там, все погибнут. Надо помочь. Как вы думаете?

Генерал внимательно посмотрел на лица танкистов, переводя взгляд с одного на другое. От маленькой электрической лампочки сверху падали тонкие длинные полоски теней. Янек молча кивнул, а Елень сказал:

— Так точно.

Саакашвили почесал голову и произнес одно слово:

— Ясно.

— Надо к ним пробиться, — предложил Семенов.

— Есть план, — продолжал командир бригады. — Два танка взвода управления обозначат атаку вот на этой просеке, поднимут шум, отвлекут огонь на себя. В это время вы без десанта двинетесь через лес. Немцы воюют по картам, а мы на своей земле знаем больше дорог, чем можно обозначить на карте… Теперь вам слово, пан Черешняк, только не спешите.

Крестьянин потер щетинистую щеку.

— Значит, так. Идти надо по тропинке возле трех молодых буков, что у просеки стоят, а там сразу орешник начинается. Пойдешь прямо — будет одна полянка, потом другая, третья, но третья с болотом, ее слева надо обходить, и сразу взгорок небольшой, на нем ежевики много. За взгорком лес уже кончается, а только кустики такие, песок, можжевельник. Оттуда видно сосновый бор, тот, что Эвинувом называют, и три халупы стоят в ряд у дороги. Это там…

— Повторите еще раз, — попросил генерал.

Крестьянин повторил.

— Здорово вы этот лес знаете, — похвалил Елень. — Лесником, наверно были?

— Нет, я сам из Студзянок. А лес знаю, потому что мы всегда в пущу за дровами ходим. Пан граф, стало быть, пан Замойский Станислав, царствие ему небесное, уже семнадцать годов будет, как на аэроплане разбился… Так, значит, пан граф не дозволял, а мы в лес за дровами все равно ходили. Только мы не просеками, а тропкой возле трех буков да прямо через орешник, чтоб лесничему, значит, на глаза не попадаться…

— Поручник Семенов, сейчас на моих часах семнадцать двадцать семь.

— Так точно, семнадцать двадцать семь. — Василий поднес руку к лампочке, перевел чуть-чуть минутную стрелку на своих часах.

— Сюда подойдет наш взвод противотанковых ружей, чтобы помочь гвардейцам, а вы быстро отъедете за высотку и дальше на край сто двенадцатой лесной делянки. Там на поляне вашу машину заправят, вы пополните свои боеприпасы и направитесь к трем букам, о которых только что слышали. Те два танка начнут без десяти семь. Огонь оба откроют одновременно, а вы подождете, пока эта каша как следует не заварится, и после сразу вперед! Придется вам поспешить, чтобы засветло выйти к цели, иначе если не немцы, то окруженные гвардейцы вас в темноте подобьют. Мы не можем предупредить капитана Баранова.

— Так, стало быть, если опоздаем, то подобьют? — со страхом спросил крестьянин.

— Да, пан Черешняк.

— Своих не распознают?

— Немцы, когда русский танк захватывают, тоже на нем воюют, — объяснил Елень.

В этот момент они услышали, что снаружи кто-то взобрался на броню.

— Танкисты! — раздался голос Черноусова. Ему открыли люк. — Ваши противотанковые ружья подоспели, и как раз впереди нас немцы подожгли что-то, дымит на всю просеку. Это вам на руку, не теряйте времени, пока ничего не видно. Спасибо, что помогли. До свиданья.

Все по очереди пожали ему руку. Последним попрощался со старшиной генерал. Черноусов спрыгнул на землю, остановился на бруствере окопа и приложил руку к каске, отдавая честь. И только когда зарокотал мотор танка, он опустил руку и, как всегда, пригладил усы.

Двинулись задним ходом, внимательно наблюдая через прицелы и перископы. Отходили медленно, готовые каждую минуту открыть огонь. И только когда высотка укрыла их от наблюдения со стороны противника, развернулись и пошли быстрее, уже по просеке. За ними ехал генеральский виллис с шофером и двумя автоматчиками, задевая серебристой антенной радиостанции за низкие ветки деревьев.

Вскоре свернули влево к полянке, где увидели танк, заправлявшийся горючим, и грузовик с боеприпасами. Командир стоявшего под заправкой танка, худощавый хорунжий Зенек, махал им рукой, показывая, где нужно остановиться.

Янек с неприязнью посмотрел на него. Он не забыл, что хорунжий когда-то не хотел взять его в бригаду, а кроме того, вокруг Лидки крутился, масло и печенье ей носил из дополнительного офицерского пайка, который в экипаже Семенова делился поровну между всеми. Да и придирчив слишком был в мелочах, требовал, чтобы ему честь отдавали, докладывали по всей форме, а это среди танкистов считалось уместным только в торжественных случаях, но не каждый день.

Машина остановилась, и Семенов первым спрыгнул на землю.

— Чего он хочет? — буркнул Кос, обращаясь к Григорию и показывая на хорунжего Зенека, который подошел в это время к Семенову, стал по стойке «смирно» и отдал честь поручнику.

Чего хотел хорунжий, они не узнали, потому что нужно было немедля приниматься за дело, а оба офицера разговаривали в полусотне шагов от них.

— Мне уже все известно, — говорил в это время хорунжий Семенову. — Тяжелое дело тебе предстоит. Удачи вам!

— Вообще война — штука нелегкая. У тебя тоже ведь трудное задание. Придется огонь на себя отвлекать.

— Какое может быть сравнение! Мы пошумим, постреляем и вернемся, а вам в тыл нужно прорываться, прямо в пасть «тиграм» и «пантерам»… Полчаса назад мой механик поймал в лесу курицу, насмерть перепуганную. Я отдал ее автоматчикам, чтобы ощипали и сварили. Скоро бульон будет готов. Слушай, Василий, у меня к тебе большая просьба: давай поменяемся. Я генералу скажу, попрошу, чтобы меня послал.

— Погоди, это почему же?

— Да так… Понимаешь, ты сюда пришел, чтобы учить нас, а война идет на нашей земле.

— Не хотел бы я быть таким инструктором по плаванию, который ходит по берегу и боится замочить ноги, а обучающихся толкает на самую глубину. Исключается. Больше не будем об этом говорить. — Последние слова Семенов произнес строго, твердо, но тут же улыбнулся, схватил хорунжего за плечи и добавил: — Спасибо тебе, Зенек.

Тем временем экипаж трудился. Елень, как самый сильный, носил один за другим ящики со снарядами для танка и патронами для окруженных гвардейцев. Григорий подавал их стоящему на броне крестьянину, а тот осторожно опускал в люк, где Янек принимал груз. Механики из роты технического обеспечения заливали горючее и масло в баки, техник ходил вокруг танка, осматривал звенья гусениц и бандажи опорных катков.

Генерал, заметив возвращающегося к машине Василия, крикнул:

— Теперь все на месте, поехали, нам уже пора, да и пан Черешняк уже замаялся.

Крестьянин неловко слез на землю, подошел, застегивая свой потертый пиджак, и, остановившись в двух шагах перед командиром бригады, повторил:

— Нам пора, пан генерал. — Однако с места не двинулся и кистью руки провел вверх и вниз по заросшей щетиной щеке.

— Мы уже едем. О чем вы еще там думаете? — спросил генерал.

— Да я думаю, найдут ли они эти три бука. Ведь нездешние же они.

— Как-нибудь найдут.

— Я бы мог сам показать.

— А спина не болит?

— Болит! Так ведь все равно, что тут стою, что туда поеду.

— Может, вы и правы, и было бы не худо…

— А вы бы, пан генерал, дали бы мне какую-нибудь бумагу, чтобы потом мне лесу получить. Халупу новую поставить. А то ведь нашу избу сожгли.

— Бумагу на лес дадим. И землю тоже получите.

— Русские, что у нас были, тоже так говорили. Только что ж чужую землю обещать! Разве ж графиня их послушается?

— Это не русские, это наше правительство так говорит. Батраки получат землю.

— Так это правда? В прошлую войну тоже обещали, а не дали.

— А теперь дадут. Это точно.

— Может, и правда… Если б мне эту бумагу, я бы до буков провел вас, а вот дальше…

Крестьянин задумался, опустил правую руку и теперь левой стал тереть другую щеку.

— Что дальше, пан Черешняк?

— Мне так кажется, что дальше они с пути собьются. Надо бы их проводить до можжевельника.

— Там уже немцы.

— Знаю, что немцы. Но ведь я бы в этой машине ехал. Только вы уж мне за это еще чего-нибудь…

Шарик, встретивший знакомых, успел тем временем чем-то поживиться и вдоволь налакаться воды из воронки, оставленной артиллерийским снарядом. Увидев, что его экипаж работает, он подбежал к генералу и, обрадованный тем, что ему можно не сидеть в танке, начал ласкаться. Генерал погладил его, потом, протянув одному из автоматчиков левую руку с трубкой, сказал:

— Подержи. Собаки дым не выносят. — И второй рукой стал гладить Шарика, о чем-то думая. — Что же вам еще пообещать, скажите. Ну что? Поросенка или, может, деньги? — продолжал он разговор с крестьянином.

— Да что я, на ярмарке, что ли? «Деньги или поросенка!» — возмутился Черешняк. — Винтовку бы дали.

— А стрелять умеете?

— А то как же! В первую мировую войну я был совсем молодой, за царя Николая воевал. Да я и без этого сумел бы. Мы здешние, народ лесной, стрелять умеем, хотя кто и в войске не служил.

— Хорошо. Доедете с ними, а как вернетесь?

— Обыкновенно, на своих двоих.

— А немцы?

— Раз уж меня лесничий ни разу не поймал, то и немцу не удастся. А если и увидит, так у меня же винтовка будет. Немец страшный, если он с винтовкой, а пан генерал, к примеру, с одними голыми руками. А если, к примеру, у пана генерала тоже винтовка, то немец уже не такой страшный. В общем, у меня с фашистами счеты…

Крестьянин не закончил, потому что вдруг вспомнил, как весной прошлого года немцы забрали у них поросенка, и такая его злость взяла, что уже не мог больше выдавить из себя ни одного слова.

### 13. В тыл врага

— Это те буки?

— Хорошо, если бы те самые. Только вроде бы рановато им быть. Что-то быстро доехали.

— Ну-ка посмотрите, отец, — предложил Елень, приоткрывая люк. Он приподнял старика, чтобы тот мог выглянуть наружу, и еще раз спросил: — Это те самые или другие?

— Те самые, хотя мне было показалось, что рано им быть, а теперь вот вижу: они.

— В бою вам, отец, придется в танке сидеть, а то, чего доброго, подстрелят вас. Привыкайте через перископ смотреть.

— Вот сюда?

— Да, в это стеклышко. Оно перископом называется. Стадо быть, что к чему, мы теперь знаем, это самое главное, и как начнем от костела, то дальше дело пойдет.

Замаскированные укрепленными на броне ветками, они остановились в конце поперечной, проходившей с востока на запад просеки. В танке было тесно. Все свободное пространство заполняли боеприпасы, под ногами лежали поставленные на ребро ящики с патронами. Перед самым отъездом офицер-сапер навязал им к тому же два больших ящика с минами, упорно твердя при этом, что они пригодятся. И уж совсем стало тесно в танке, когда было решено, что и Черешняк поедет. Он встал в башне справа, впереди Еленя. Ему надели на седую голову шлемофон, чтобы мог все слышать и предупредить, если вдруг собьются с дороги. Крестьянин доставил немало хлопот: он долго не мог понять, что не надо кричать, что можно спокойно говорить и что, несмотря на рев мотора, его хорошо все услышат, и он всех услышит, и это похоже на то, «как будто по радио говорят». Потом, когда он уже научился пользоваться переговорным устройством, возник спор из-за винтовки. Черешняк набил все свои карманы патронами, закинул винтовку за спину и ни за что не хотел снять ее и отставить в сторону.

— Отец, вы же мне этим ружьем глаза выбьете. Ну что за упрямый человек! — злился на него Елень.

В конце концов спор кончился тем, что винтовку поместили в башне, чтобы «была под рукой». Черешняк стоял теперь спокойно и гремел патронами то в одном, то в другом кармане. Хотя в танке было жарко и душно, он не хотел расставаться с пиджаком. Струйки пота стекали и размазывались по его лицу.

Бездействие и ожидание тяготили. Закованные в броню, окруженные тишиной, танкисты сидели в душной темноте; комбинезоны липли к потному телу, легким не хватало воздуха. Люки, однако, держали закрытыми. Вентиляторы не работали: приходилось беречь аккумуляторы. Сейчас танк Василия можно было сравнить с подводной лодкой, притаившейся на дне лесного моря, укрытой зеленой водой.

Саакашвили толкнул локтем Коса и, подняв вверх большой палец, показал, что все будет хорошо. Янек кивнул, поправил приклад ручного пулемета, наклонился вправо и погладил собаку. Шарик повернул к нему морду и стал легонько хватать его зубами за пальцы. Один Василий спокойно сидел на своем месте, наблюдая через перископы, что делается снаружи.

Густлик тронул рукой Черешняка:

— Боитесь, отец?

— А как же, конечно, боюсь. Ты только не толкай меня, а то спина болит. Когда хлеб нес, поджарил ее.

— Знаю, знаю, вы уже четвертый раз рассказываете… Сейчас, наверно, тронемся… — По голосу Еленя трудно было понять, то ли он утверждает это, то ли спрашивает командира.

Саакашвили бросил взгляд на светившийся в темноте циферблат танковых часов. Минутная стрелка приближалась к шести пятидесяти.

— Внимание, экипаж, — спокойно произнес Василий, — через минуту наши начнут. Заряжай, Густлик, осколочным.

Как гонг в театре, оповещающий об открытии занавеса, проскрежетал снаряд, досылаемый в ствол, и лязгнул замок.

Елень, выполнив приказ, прижался лбом к боковому перископу. Он увидел притаившихся автоматчиков, которые охраняли их на исходной позиции. Дальше, между двумя березками, торчала пушка танка хорунжего Зенека. Кто-нибудь посторонний мог бы принять ее за наклоненную сломанную жердь, но Густлик знал, что это ствол пушки. Вот он дернулся, немного приподнялся и передвинулся вправо в поисках цели. Третьего танка не было видно, он стоял где-то дальше справа, скрытый за деревьями.

— Ну что, отец?.. — снова начал Елень, но в этот момент в наушниках послышался свист, а затем раздался голос:

— «Граб-три», внимание.

— Я — «Граб-три», слышу. Готов.

— Начинаем, но только с фейерверком. Огонь!

Одновременно бабахнули пушки двух танков, застучали пулеметы, закашляли минометы, где-то сзади ударила гаубичная батарея.

— Заводи мотор, — подал команду Василий.

С силой зашипел выпущенный сжатый воздух, пришел в движение маховик, зашумел, набирая скорость. Заскрежетала передача, едва Григорий включил сцепление, и вдруг четыреста пятьдесят механических коней разом рванули, мотор взревел, заглушая шум разгорающегося боя.

— Те два танка тоже двинулись, — доложил Елень.

Сначала дальний, невидимый до этого момента танк забрался на окоп, вылез, высоко задрав нос, повалил сосенку и, проехав с полсотни метров, остановился, беспрерывно ведя плотный огонь. Затем двинулся танк хорунжего Зенека, быстро пропал из поля зрения Еленя, и вдруг, перекрывая грохот выстрелов, сквозь броню проникло мощное «ура» пехоты. Немцы отвечали все чаще, злей. Елень посмотрел в просвет между соснами и заметил яркий язык пламени.

— Горит!

— Что горит? — спросил Василий.

— Не знаю, вижу, вот там за деревьями.

Снова до слуха танкистов долетело призывное «ура» атакующих гвардейцев, фонтаны разрывов запрыгали по просеке. Янек подумал, что, возможно, именно сейчас им пора выступать, и тут же услышал, как всегда, спокойный голос Семенова.

— Вперед, Григорий.

Наконец они двинулись. Ряды сосен и берез расступились впереди; танк, похожий на огромный куст, подминая под себя стволы и верхушки деревьев, выскочил на просеку и, набрав скорость, влетел в заросли орешника. Гибкие прутья поднялись стеной позади танка, скрыли его от глаз автоматчиков.


Двигались вслепую, как пловец в стоячей воде покрытого ряской пруда. Кустарники, появлявшиеся перед танком, ухудшали обзор. Когда стало светлее, все, смотревшие в перископы, зажмурили глаза. Показалась полянка с дикой грушей посредине.

— Верно идем? — спросил Василий.

— Верно, пан, — ответил Черешняк. — Похоже, что вы в наш лес по грибы ходили. Здесь сейчас ровное место пойдет, можно ехать быстрее.

— Гони машину! — приказал поручник. В его голосе можно было уловить веселые нотки.

Впереди возвышались толстые деревья. Правда, росли они редко, но нужно было смотреть в оба и все время лавировать, как во время танцев, когда гости уже достаточно навеселе, а комната тесная.

— Что это мы, то влево, то вправо? — забеспокоился проводник.

— Приходится, — пояснил Елень. — Весь лес не будем валить, а то вам потом самим здесь нечего будет делать с топором…

— Не разговаривать, — приказал Василий.

Танк, натужно ревя, продолжал продираться через лес. Немного правее показался просвет, появилась еще одна полянка.

— Куда?! — воскликнул Черешняк.

— Что такое? — не понял Саакашвили.

— Бери вправо, — объяснил Елень. — Он на тебя, как на коня, кричит. Смотри — зазеваешься, кнута отведаешь.

Проскочив по краю поляны, танк снова нырнул в лес. Кусты теперь попадались более редкие и низкорослые. Танк направляла узенькая, едва приметная тропинка. Василий из башни заметил желтевшие воронки от снарядов и приказал Григорию:

— Сбавь ход.

Григорий сбросил газ, стал маневрировать, но все воронки объехать не удалось. Танк споткнулся, закачался, начал переваливаться с боку на бок.

— Ну и швыряет! И куда скачем? Как черт от ладана бежим, — заохал Черешняк.

— Третья полянка! — крикнул Василий.

— Ну да, я про нее и говорил. Теперь осторожнее, там болото.

Танк выскочил на открытое пространство, больше предыдущего. Впереди у деревьев виднелась большая круглая куча высохших листьев.

— А того куста не было, — удивился Черешняк.

— Полный газ! — прервал его Василий, подавая команду Григорию. — Тарань!

Командир, всмотревшись в подозрительный куст, сквозь завядшие листья заметил блеск металла, а рядом на траве трех гитлеровцев в пятнистых маскировочных куртках и надвинутых на лоб касках. Слишком близко от них была машина Василия, чтобы по ней можно было стрелять.

Гитлеровцы, увидев танк, оцепенели на мгновение, и это их погубило. Когда они бросились к орудию и загнали снаряд в ствол, танк был уже метрах в двадцати. Фашисты, не успев закрыть замок, в страхе разбежались. Под днищем танка заскрежетало, его сотрясло и подбросило. Семенов в левый перископ увидел немецкого офицера, который выстрелил вверх ракету.

— Справа еще одно противотанковое орудие разворачивают, гады, — доложил Елень. — Как пить дать, влепят нам в бок.

Танк мчался на полной скорости, мотор ревел на высоких оборотах. Запел электромотор, вся башня молниеносно развернулась на сто восемьдесят градусов. Василий старался поймать в прицел немецкое противотанковое орудие, но гитлеровцы опередили его. Они уже успели повернуть ствол в сторону танка и укрылись за щитом. Василий увидел яркую вспышку и долю секунды беспомощно ожидал взрыва. Однако снаряд пролетел мимо, и Василий выстрелил почти наугад, потому что в этот момент танк въехал в кустарник.

Тут же они выскочили на гребень высотки и стали спускаться по пологому скату вниз. Башня снова совершила стремительный разворот, и Елень сам, без команды, зарядил пушку.

— О господи, как на карусели, на ярмарке. В голове все вертится, — вздыхал Черешняк.

— Отец, вон уже можжевельник. Вылезаете? — спросил проводника Елень.

— Да где уж тут, я теперь с вами.

Танк въехал на участок земли под паром, кое-где покрытый островками голубоватого можжевельника. Из-под гусениц вылетали высокие султаны песка, машину окутало клубами пыли.

— Впереди окопы! Янек, к пулемету! — Василий выстрелил, и близко разорвавшийся снаряд указал Косу цель.

Сверху обзор был лучше, чем с места пулеметчика, поэтому Янек не сразу увидел сквозь пыль извилистую линию окопов, а над брустверами — каски, сразу три рядом, и руки вражеских солдат, устанавливавших тяжелый пулемет.

Танк качался, подпрыгивал, поймать цель на мушку было нелегко, и Янек выпустил длинную очередь, чтобы если не попасть, то хотя бы прижать врагов к земле. Слева от них Янек заметил здоровенного немца с фаустпатроном. Расстояние до него быстро сокращалось. Кос повел стволом и тут же нажал на спуск. Он не знал, попал или нет в этого верзилу, потому что танк подпрыгнул на бруствере окопа и помчался дальше через поле.

— Где дома? — спросил Василий.

— Да домов нет, трубу должно быть видно, вон оттуда, где две сосны.

— Механик, влево. Еще левее, хватит.

Короткий свист, взрыв. Стена песка заслонила трубу и сосны. Тут же последовал второй взрыв.

— Тяжелые минометы, — проворчал Елень.

Внезапно словно огромная лапа уперлась в лоб танка, остановила его на мгновение и подбросила вверх. Оглушительный грохот больно ударил в уши, пыль и дым заполнили танк. Шарик было взвыл, но быстро замолчал.

— Ой, спина, пресвятая Мария! — вскрикнул Черешняк.

Танк не остановился, только сбавил ход, продолжая деловито молоть гусеницами.

— Насос сел! — охрипшим голосом крикнул Саакашвили. — Иду на ручном.

— Дотянешь?

— Дотяну.

— Густлик, ракеты.

Скрежетнул замок люка. Елень с минуту возился и наконец крикнул:

— Вот черт! Заклинило!

— Внимание, впереди наши. Сбавь ход, сворачивай вправо, еще правее. Тормози! — скомандовал Василий Григорию.

Но было уже поздно. Василий увидел, как из окопа перед ними поднялся широкоплечий солдат в изодранной форме, со светлыми волосами, выбившимися из-под каски на лоб, и, широко открыв рот, что-то закричал, и швырнул под танк связку гранат.

Взрыв ударил в броню, танк подбросило. Черешняк упал на ящики с боеприпасами, на старика навалился Густлик. Мотор заглох, танк остановился. Запахло дымом. Саакашвили больно ударился головой о броню, разбил правое колено. Злость взяла его: ведь он видел через смотровую щель, кто их атакует. Он не выдержал, открыл передний люк и закричал во все горло:

— Дурак, тебе повылазило, что ли? Своих бьешь, машину гробишь!.. — И он добавил еще несколько слов, которые лучше не повторять.

Василий соединил контакты. Электрический ток побежал по проводам к корме танка. Искра подожгла дымовую шашку, укрепленную на броне. Густые клубы рвались в стороны и вверх, окутав танк желтым смердящим облаком.

— Механик, заводи мотор и держи на оборотах. Густлик, давай еще раз попробуй открыть люк.

Елень пододвинул ящики, встал на них и, упершись спиной в металлический круг, стал разгибаться, все ниже опуская голову и тяжело дыша при этом. Наконец люк подался. Крышка с треском отскочила вверх.

— Механик и Черешняк — на месте. Остальным покинуть машину.

Трое танкистов по броне соскользнули на землю. Разорванная гусеница лежала, как длинный уж. К счастью, танк шел на малой скорости и не успел съехать с гусеницы. Совсем рядом в густом дыму показались фигуры красноармейцев с автоматами, направленными в грудь танкистам.

— Кто такие? — грозно спросил тот самый, что бросил гранаты. Он стоял ближе всех, держа в руке немецкую снайперскую винтовку.

— К капитану Баранову с пакетом.

Из дыма появился низкого роста мужчина, с перевязанной головой, с офицерскими погонами на выгоревшей, перепачканной землей гимнастерке. Лицо его было черным от пыли, покрасневшие глаза слезились не то от едкого дыма, не то от недосыпания.

— Я Баранов.

— Поручник Семенов из польской танковой бригады. Вот приказ командира. Но если мы так будем стоять и не наденем гусеницу, пока немцы не спохватились, они нас всех перебьют.

Капитан ничего не ответил, взял пакет и рукой подал знак своим бойцам. Те бросились помогать. Когда танк наехал на вытянутую на земле гусеницу, бойцы, кашляя и задыхаясь в дыму, соединили звенья. Машина медленно двинулась за светловолосым снайпером, указывавшим дорогу, и перебралась через линию окопов.

Сброшенная с брони на песок шашка еще продолжала дымить, закрывая бойцов от врага. Танк проехал метров пятьдесят в глубь позиции, затем свернул за развалины сожженной хаты и остановился за грудой кирпичей. Солнце уже скрылось за горизонтом, башня танка почти не различалась в темноте, но немцы все же заметили движение, дали два выстрела наугад. Снаряды разорвались далеко в тылу.

Григорий выключил мотор, и сразу воцарилась звенящая тишина. С севера, откуда танкисты прорвались к окруженным гвардейцам, докатывалось эхо боя, а здесь было спокойно.

— Осмотреть позицию и выйти из машины, — приказал Василий.

Выбирались по одному, не спеша. Сейчас, после проведенного боя, на них навалилась усталость: сказывались перенесенное нервное напряжение и ночь без сна.

Черешняк, не выпуская из правой руки винтовку, лег на живот, а левую руку подложил под голову. Шарик, поджав хвост, улегся рядом с Янеком, тяжело дыша и повизгивая. Танкисты смотрели на стоящий рядом танк, как смотрят на смертельно раненного коня. Броня танка стала шероховатой от клочков обгоревшей, ободранной краски, покрылась царапинами. В таком виде они добрались до места назначения, но ведь выполнено меньше половины задания. Как привести в порядок поврежденную машину? Выберутся ли они отсюда живыми?

Командир советского батальона сидел поодаль на дне бывшего погреба, перекрытие которого развалил снаряд. Капитан, прикрывшись полой накидки, читал приказ, сверяя данные по карте. Молодой длинноносый автоматчик, такой же щуплый, как и его командир, светил карманным фонариком. Огромный светловолосый сибиряк со снайперской винтовкой в руке стоял, опершись на пень срезанной сосны, и молча смотрел на танкистов.

— Ребята! — тихо позвал Василий. — Ребята! — повторил он громче.

Они поднялись и посмотрели на Семенова.

— Докладывайте, у кого что.

— У меня все в порядке, — первым отозвался Елень. — Стукнуло только люком, но теперь ничего.

— Топливный насос отказал, — с сожалением заговорил Саакашвили. — Я еще раньше, перед учениями, просил: «Дайте новый». Дали старый, сказали, что заменят. Не заменили. На ручном сотню-другую, может, немного больше проеду, а дальше не потянет. И колено разбил, болит — сил нет. Хоть бы эта рыжая Маруся тут была…

— Лампы разбились при последнем взрыве, — перебил Григория Янек. — Связи с бригадой нет и не будет.

Все понимали, что теперь они похожи на человека, глухого и хромого, непригодного к бою.

Низенький капитан выбрался из погреба, присел рядом с Василием.

— Досталось вам.

— Досталось.

— Глупо, что от наших, но вы сами понимаете.

— Понимаю. Нам нужно было сигнал ракетами подать, да не удалось: осколком верхний люк заклинило.

— На рассвете будем пробиваться. Не знаю только, продержимся или нет. Немцы лезут без передыху, а у моих людей по десяти патронов осталось.

— Мы прихватили для вас патроны.

— Это здорово. Может, и для орудия тоже немного снарядов дадите? У меня осталась одна семидесятишестимиллиметровка.

— Дадим. Тем более что наш танк здесь останется, с места сможет вести огонь. На ходу хуже. Мы с вами пойдем. Еще два ручных пулемета есть.

Баранов разослал связных. В надвигавшейся темноте к танку начали собираться бойцы. Елень выдавал им ящики с патронами. Снаряды брали но два сразу, уносили под мышкой.

— Противопехотные мины тоже есть.

— Некому устанавливать, люди спят. Перед рассветом, как уходить будем, закопаем их. Сейчас в каждом отделении по одному человеку дежурят и всех будят, как только немцы лезть начинают. — Капитан взглянул на часы и добавил: — У них во всем орднунг — порядок, значит. Воюют по часам. Через пятнадцать минут полезут.

— У вас не на чем снаряды к орудию подвезти? Быстрее дело пошло бы.

— У меня есть две лошади, но я их берегу. А то, боюсь, раненых не вывезем.

Баранов говорил медленно, словно выдавливал каждое слово из себя. На лице было написано безразличие, как у человека, смертельно уставшего. Только когда он встал, оживился немного.

— Я пойду, сейчас начнется. Вы не обижайтесь, глупо получилось. От всего сердца вам спасибо. Теперь мы хоть пробьемся, а так все до одного остались бы в этом песке.

Как и говорил капитан, немцы в назначенный час действительно начали очередную атаку, открыв огонь с дальней дистанции. В темноте по огонькам выстрелов видно было цепь наступающих. Они приближались с каждой секундой. Гитлеровцев поддерживали минометы, обрушившие весь свой смертоносный металл на крохотный клочок, защищаемый советскими бойцами. Гвардейцы не отвечали и, только когда враги приблизились почти вплотную, открыли огонь. Экипаж в это время находился в танке.

— Помогли им наши патроны, — сказал Василий. — Вроде как бы свежей крови влили.

Вскоре заговорило орудие, а следом за ним хлестнули очередями пулеметы. Патронов не жалели: все равно на рассвете их придется расстрелять до последнего.

Когда все стихло, рядом с танком раздалось еще два винтовочных выстрела. Выбрались наружу и увидели: из-за танка, стоя рядом, вели огонь сибиряк и Черешняк.

После блеска выстрелов и грохота боя стало совсем темно и тихо. Вернулся Баранов, сел около Василия. Сказал:

— Как-то глупо вышло…

Он не договорил, уткнулся головой в колени и заснул.

Щуплый автоматчик присел около него на корточки, прижав к груди обеими руками автомат. Боец клевал носом, голова опускалась, он ударялся подбородком о ствол, просыпался и снова начинал дремать.

Танкисты молчали. Янек держал между колен голову Шарика, смотрел ему в глаза, чесал за ушами и что-то тихо шептал.

— Одному бодрствовать, остальным спать, — приказал Семенов. — Я первым заступаю на дежурство.

Густлик и Григорий без разговоров сразу же улеглись. Кос остался.

— Василий…

— Что?

— Напиши генералу донесение, что нам насос нужен.

Поручник не сразу понял. С минуту он молчал, наконец решительно отрезал:

— Никуда ты не пойдешь.

— Может, я, пан поручник?.. — неожиданно вмешался Черешняк. — Хоть спина болит, но я все равно пошел бы. Одному легче пробраться. Винтовка у меня есть, патроны тоже…

— Пойдет другой, не я и не он, — перебил его Кос и, потрепав Шарика, упрямо повторил: — Напиши.

Василий понял. Не верил, что это удастся, но не хотел доставлять огорчения Янеку и, главное, не имел права отказаться ни от одного, даже малейшего шанса спасти танк и экипаж. Шанса поддержать батальон при выходе из окружения. Он пошел к танку и при свете маленькой электрической лампочки, освещавшей прицельное приспособление, набросал несколько слов на листке, вырванном из блокнота донесений.

А Янек тем временем взял из танка свой шарф и шлемофон. Аккуратно сложил шарф, потом долго в темноте вдевал нитку в иголку. Рядом, забравшись под танк и прижавшись друг к другу, спали Елень и Саакашвили.

Подошел Василий и протянул вчетверо сложенный листок. Янек завернул донесение в шарф и, обмотав его в виде узкой полоски вокруг шеи Шарика, несколькими стежками крепко сшил, откусил нитку.

— Шарик, слушай. Ты умный пес, понюхай, хорошо понюхай. — Янек подсунул ему под нос шлемофон, который получил в подарок от генерала перед первым боем. — Ты хороший пес. — Янек погладил Шарика по лбу, по спине, потом легонько оттолкнул его от себя и приказал: — Принеси.

Шарик, обрадовавшись забаве, быстро завертелся на месте и, поняв, чего от него требуют, побежал к танку, прыгнул в открытый люк. Вернулся, держа в зубах обмундирование своего хозяина. Он ждал похвалы и награды, радостно виляя хвостом.

Но хозяин не выразил удовлетворения. Он произнес несколько резких слов, а потом снова заговорил тем мягким, спокойным голосом, который так любил Шарик. Хозяин еще раз дал ему понюхать тот же самый предмет. Теперь Шарик не понимал, чего от него хотят. Запах как запах, обыкновенный, его хозяина. Может, к нему и примешался немного еще другой, тот, которым пах весь стальной дом, в котором они жили. Но ведь не может быть так, чтобы его хозяин, самый умный, самый добрый человек на свете, требовал от Шарика принести весь этот их дом? В чем же дело?

Шарик снова обнюхивал весь предмет, старательно, по частям. У него вздрагивали нос и губы, а хвост был неподвижен. Наконец где-то в глубине, на самом дне шлемофона, он нашел третий запах, слабый, но все-таки достаточно стойкий и отчетливый. Было в нем немного табачного дыма, который выпускал из какого-то предмета один человек, добрый и симпатичный. Тот самый, который несколько раз давал Шарику мясо. Шарик осторожно брал его зубами, но, конечно, только с разрешения своего хозяина. Значит, речь идет об этом человеке, о том самом, который всегда откладывал в сторону неприятный дымящий предмет, когда гладил Шарика. Этот человек сейчас где-то далеко, но, если нужно, придется бежать по следу их передвигающегося дома…

Шарик вильнул хвостом раз и другой, потом лизнул своего хозяина в лицо. На языке осталась горькая и соленая влага. Хорошо, хорошо… Теперь он будет искать и найдет, зачем же эти слезы? Он хотел бежать тотчас, но хозяин крепко удерживал его руками.

— Уже готов, — произнес Янек.

Василий подошел к капитану Баранову, тронул его за плечо, разбудил.

— Немцы? — спросонья спросил он.

— Нет. Прикажите, чтобы ваши не стреляли в собаку.

— А что такое?

— Я говорю, чтобы в собаку не стреляли.

— Ага, понятно, — окончательно проснулся капитан. Он увидел Янека, сидящего на земле и обнимающего овчарку.

— Гвардейцы, по собаке не стрелять! — негромко крикнул капитан, и его услышали все, кого еще не сморил сон: такой маленький клочок земли защищали гвардейцы.

Шарик, почувствовав, что хозяин его уже не держит, лизнул Янека в руку, побежал по следу, оставленному гусеницами танка, и вскоре исчез в темноте.

— Туч не будет? — спросил Янек.

— Нет, — ответил Василий.

— Плохо.

— Пока месяц взойдет, еще много времени пройдет.

Баранов, вытянувшись на спине, снова спал.

— Возьми часы, — повернулся Василий к Янеку. — Я вздремну, а ты подежурь. Знаю, все равно не заснешь теперь. Разбудишь меня в одиннадцать.

Когда Семенов отошел, из темноты вынырнул сибиряк, подсел к Косу и молча подал ему кисет с табаком, сшитый из мягкой оленьей кожи.

— Спасибо, не курю.

Снайпер отвел руку с кисетом, вздохнул. Янеку стало жаль этого добродушного великана. Он взял у него винтовку с оптическим прицелом, взвесил ее в руке и с уважением произнес:

— Хорошая штука. — Проведя пальцами по прикладу, он нащупал на нем небольшие зарубки с острыми, еще не стершимися краями и спросил: — А что это за насечки?

— А вон эти, — коротко пояснил снайпер, показав рукой в ту сторону, где в окопах сидели немцы.

### 14. Собачий коготь

Гусеницы выдавили в песке глубокий след в виде двух ровных канавок, вырезанных прямоугольниками звеньев; этот след чем-то напоминал железнодорожный путь. И вот Шарик бежит по этому следу, наполовину скрытый в выемке. Он бежит, как бегают овчарки, ровной рысцой, неутомимой и плавной, как скольжение ужа.

Голова его поднята, взгляд устремлен далеко вперед.

Идти все время по следу, как за зверем, не нужно: запах, который он ищет, должен быть только там, где сильно разит бензином, где можно было весело бегать и кувыркаться на траве. Шарик помнит, что обладатель этого запаха, когда гладил его, отдал кому-то другому тот немилосердно дымящий предмет. Конечно, Шарик не знает названий, не знает, что означают слова «бензин» и «трубка». Его нюх делит вещи по тому, как они пахнут, на приятные и неприятные, на вкусные и невкусные. Он знает также, каким предметам принадлежат какие запахи. Этот мир так богат, многоцветен, разнообразен; в нем живут и дружба и вражда, любовь и ненависть; усталость часто сменяется радостью оттого, что в мускулах играет сила.

Сейчас Шарик измучен, раздражен и голоден. То, что приходилось терпеть в стальном коробе, встряхиваемом взрывами, наполненном пылью, дымом и смрадом, страшно не нравилось ему. Но раз Янек был там, значит, и он, Шарик, должен был находиться там. Сейчас он голоден, но старается не думать об этом. У него одно, главное стремление: выполнить приказ или, если угодно, просьбу своего хозяина. Поэтому он бежит по выдавленному гусеницами следу, неутомимо преодолевая нелегкий путь.

Впереди что-то сверкает, слышен свист, грохот выстрелов. Шарик не пугается. Он привык к звукам стрельбы, еще когда был совсем маленьким щенком. Винтовочный выстрел даже более спокойный, менее резкий, чем ружейный. К тому же Шарик чувствует, что с боков его надежно защищают песчаные стенки выемки. Но вот что плохо: спереди, с той стороны, куда он держит путь, приближается все усиливающийся запах чужих людей. Совсем чужих, не таких, как те, многих из которых он узнал в бригаде. Пахнет другое сукно, другая еда, другая кожа. Все чужое.

Шарик замедляет бег, все размеренней переносит тело с ноги на ногу. Вот он уже идет, а потом, все сильнее сгибая лапы, начинает ползти, прижимаясь животом к песку. Запах идет откуда-то снизу, словно из-под земли. Уже видна насыпь, над которой перемещаются макушки человеческих голов в стальных касках.

Шарик замер. Он терпеливо ждет, пока не исчезнут головы, не удалятся людские голоса. Затем бежит рысцой, удлиняет шаг и, сильно бросив вперед свое тело, перепрыгивает через окоп.

Спустя несколько секунд он слышит окрик, металлический лязг затвора. Но вот уже совсем рядом первые островки можжевельника. Шарик достигает их, меняет направление. Грохот выстрелов подгоняет его, резкий свист проносится у левого уха, почти рядом. Шарик мчится вперед большими прыжками, бросается то влево, то вправо, чтобы держаться поближе к можжевеловым кустикам.

Гремят еще два выстрела — и тишина. Песок шуршит под лапами, разлетается в стороны, земля становится все тверже, все гуще трава. Уже недалеко до темной, шумящей на ветру стены леса. Шарик снова переходит на ровный бег, бросается в кустарник. Листья гладят ему бока, мелкие веточки цепляются за шею.

След, оставленный гусеницами, становится совсем мелким, и по нему трудно бежать, потому что вдавленные в землю кусты орешника и молодые березки немного приподнялись и торчат, ощетинившись, навстречу. Шарик сворачивает и бежит рядом со следом. Перепрыгивает через одну воронку от снаряда, потом через другую, и вдруг прямо под морду ему попадает клубок шерсти, остро пахнущий едой.

Это уж слишком. Запах настолько сильный, что Шарик забывает о своем хозяине и друге, о его просьбе. Прыжок, хватка зубами — и короткое трепыхание ошалевшего от страха зайца. Из-под клыков течет на язык свежая, теплая кровь. Шарик отодвигается под густой куст, садится на задние лапы и ест жадно, разгрызая кости. Он утоляет голод. По мышцам, по всему телу расплывается приятное ощущение сытости, исчезает раздражение, которое ерошило ему шерсть, но в то же время возникает беспокойство. На некоторое время он замирает, потом снова принимается есть, добирая последние кусочки. Остатки заячьей шерсти прилипли к носу и щекочут ноздри. Он вытирает морду о траву, помогая себе лапами. В этот самый момент возвращается память. Ведь он же должен был бежать и искать. Ему стыдно.

Шарик прижимает уши, опускает хвост, чувствует себя совсем отвратительно. Поспешно отправляется в путь, но тут же резко замедляет бег.

Снова его ноздри улавливают чужой запах человека, такой же, как и во время прыжка через окоп, из которого по нему стреляли. Он начинает осторожно красться, перебираясь из тени в тень, высовывает морду из листвы и смотрит. Рядом с исковерканной грудой металла, вдавленного в землю, рядом с торчащим наискось вверх стволом пушки неподвижно лежит лицом вниз человек и пахнет смертью. Визг рождается у Шарика где-то в горле, но он его тут же подавляет — никто из его сородичей, сибирских волков, никогда не выдает себя, когда идет по следу.

Словно диковинная ночная птица, свистит тяжело летящая по воздуху мина. Шарику знаком этот звук, и он припадает к земле. Взрыв разрывает воздух, испуганное эхо бросается от дерева к дереву. Увесистый осколок с шумом срезает листья и шлепается на землю рядом с лапой. Шарик ощущает его раскаленную и неподвижную ярость. Он отшвыривает его когтями, потом встает, пятясь, проделывает по зарослям довольно порядочный крюк.

Он хочет вернуться к проложенному гусеницами следу, но его манит сырость, мокрая и скользкая трава. После сытной еды его одолевает жажда. Осторожно переставляя лапы по болотцу, между двух кустов хвоща он находит небольшое зеркальце воды. Осторожно лакает сверху, чтобы не поднять со дна грязь. Уткнувшись носом в траву, растущую вокруг, он уже не чует запахов. Лишь в последний момент замечает чье-то присутствие, слышит совсем рядом шорох и уголком глаза ловит двигающуюся тень. Он поднимает нос.

В нескольких шагах он видит собаку, похожую на него. Ноги у нее длинные, сама она выглядит сильнее, шерсть короче, видно, подстрижена, а на шее блестит металлическими наклепками ошейник. Собака подкрадывалась бесшумно, а сейчас, поняв, что ее заметили, настороженно застыла, стоит напротив, там, где кончается болото, и скалит зубы.

У Шарика нет желания вступать в борьбу. Он отяжелел после еды и питья и чувствует, что шансов на победу у него маловато. Его раздражает то, что он дал застигнуть себя врасплох; он знает, что ему надо бежать дальше, но на всякий случай тоже оскаливает зубы, потому что так положено у собак, — нужно показать противнику, что и у тебя есть клыки.

Но это только демонстрация. На прямых ногах он боком начинает передвигаться, что выходит у него не очень ловко, потому что болотная грязь хлюпает, лапы скользят. Таким способом он, не отступая, обходит противника по широкой дуге. Тот поворачивается на месте, расстояние осталось то же — два прыжка. Описав полукруг. Шарик закончил маневр и теперь стоит и смотрит в сторону, противоположную той, куда ему нужно бежать дальше. Теперь он уже надеется, что его противник не двинется с места. Если бы он хотел, то должен был напасть раньше. Тихо прорычав для острастки, Шарик делает полоборота, чтобы бежать дальше. Но в этот момент овчарка прыгает вперед, атакует.

У Шарика уже нет времени обернуться, он успевает только припасть к земле, и в это мгновение зубы врага впиваются ему в ухо. Боль отдается в мозгу, пронизывает все тело, но зато теперь Шарик видит врага прямо перед собой. Огромный и сильный пес показывает клыки, яростно рычит. Видно, он уже считает, что достаточно ошеломил противника, и снова бросается на Шарика. Однако прыжок ленивый, слишком самоуверенный, как сказали бы боксеры, — предупреждающий.

Шарик сжался, как пружина. Когда атакующий передними лапами коснулся земли, сын Муры стремительно, как молния, по-волчьи ударил его всем телом в бок. Он сбил врага с ног и впился зубами ему в горло. Тот дико взвыл, зовя на помощь. Шарик еще сильнее сжал челюсти, но ему помешал заскрежетавший под резцами металл ошейника. В этот момент он услышал голос человека, треск веток и тяжелые шаги бегущего в их сторону. Он широко раскрыл челюсти, перехватил клыками горло противника выше ошейника и изо всех сил вгрызся в него. И снова почувствовал вкус крови. Враг повалился на траву. Шарик не стал ждать, когда тот застынет и перестанет дергаться. Он сумел одолеть инстинкт, приказывавший ему бороться до конца, и в этот момент заметил фигуру человека, подбежавшего к нему с оружием в руках.

В два прыжка он достиг деревьев и мгновенно проскользнул в кустарник. Красные огненные пчелы залетали над ним, срезая ветки, вздымая впереди фонтанчики земли. Шарик услышал грохот очереди и вслед за этим ощутил колющую боль в загривке. Но он не остановился, не упал, а продолжал бежать, все глубже забираясь в заросли. Его подгоняли громкие окрики, затем он услышал еще одну автоматную очередь, но теперь пули проходили в стороне и были уже не опасны.

Шарик бежал как заведенный. Увидев просвет между деревьями, он не сбавил бег, а даже ускорил его и в несколько прыжков пересек травянистую просеку. Лес стал более редким, высоким, и Шарик, бросаясь от куста к кусту, выбирал теперь дорогу потемнее.

Наконец перед ним открылась лесная поляна, полная запаха бензина, изъезженная гусеницами танков и колесами грузовиков. Здесь должен быть тот, кого он ищет. Несколько раз он пересек поляну туда и обратно, но никого не нашел. Под деревом наткнулся на брошенный кем-то ящик от снарядов, а рядом с ним в траве заметил горку золы. Эта зола — частица запаха, который он ищет, но только частица, и не самая важная.

Шарик садится на задние лапы, тяжело дыша, размышляет некоторое время, что делать дальше. Это длится недолго. Он обегает вокруг поляны, затем направляется в лес, делает еще один круг, более широкий, затем третий, еще больший.

Его учили всегда так делать, если след потерян. На каком-нибудь из этих кругов он должен напасть на собственный след, найти потерянную нить. Поиски продолжаются долго, но он не отступает, не садится передохнуть, он пробегает круг за кругом.

Но вот на очередном круге, уже далеко от поляны, он слышит голоса. Приостановившись, замечает издали группу солдат, стоящих у грузовика с высоко торчащим прутом антенны. Они не видят Шарика, занятые своим делом. Копаются в моторе машины.

Один из них говорит:

— Поторопись. К рассвету машина должна быть на ходу, а то попадет нам от генерала. А все из-за этого чертова осколка.

Шарик не понимает, о чем говорят люди, но он все же не желает к ним приближаться. Среди них нет того, кто ему нужен, поэтому он обходит их далеко стороной, немного сужая проделываемый круг, а затем снова бежит лесом, пробирается сквозь густые заросли, пересекает небольшие полянки.

Проходит довольно много времени, прежде чем Шарик проделывает новый круг и снова видит тех же самых солдат. Но теперь он обходит их с другой стороны, намного правее, все время следя, не увидел ли кто его.

И вдруг он резко останавливается, так что его передние лапы заскользили по хвое. Ему кажется, что он что-то учуял. Он медленно возвращается назад, старательно нюхает воздух и подавляет в себе порыв радости. Есть! В траве он находит мелкие комки земли, отлетевшие от сапог; след четкий, а полоса запаха гладкая и широкая, как шоссе.

Теперь он уверен в себе и с места берет разбег. След ведет прямо на край пущи. Здесь виднее: сквозь деревья сверху пробивается серебристый свет — взошел месяц. И хотя след довольно четкий и ведет прямо, Шарику приходится то и дело сворачивать в кусты, прятаться и пережидать, потому что по дороге то в одну, то в другую сторону идут группы людей. Когда они удаляются, Шарик снова бежит, не обращая внимания на боль в разорванном ухе и в загривке, пробитом пулей.

Около сожженного грузовика, остов которого торчит на дороге, в лес сворачивает тропинка. Она приводит Шарика к автомашинам и танкам, к солдатам, спящим под деревьями. Запах ведет прямо к небольшому взгорку, в скате которого вырыта землянка. У ее входа стоит часовой с автоматом. Шарик останавливается на минуту за деревом, нюхает воздух. Этот солдат кажется ему дружелюбным и чем-то напоминает его хозяина. Шарик выходит из-за дерева, спокойно идет вперед и миролюбиво виляет хвостом. Но солдат настроен далеко не дружелюбно. Увидев собаку, он замахивается прикладом и кричит сдавленным голосом:

— Чего тебе здесь надо? Пошла вон!

Шарик отскакивает, тихо и без ворчания идет в лес, ждет, когда часовой потеряет его из виду, а потом возвращается и, прижавшись к земле, осторожно ползет от одного пятна тени к другому, минует места, освещенные луной.

Запах слышится все сильнее, он идет из темного открытого оконца, расположенного низко над землей. Можно было бы в несколько прыжков очутиться возле него, но Шарик знает, что с вооруженными людьми шутки плохи. И хотя у него все тело дрожит от нетерпения, он все так же медленно ползет, на долгое время замирает.

Но вот оконце совсем рядом. Шарик просовывает в него морду и, убедившись, что наконец-то добрался до места, медленно вползает внутрь, ощупывая лапами темноту. Он никак не может найти опоры, не выдерживает и прыгает, на что-то попадает, и все это валится под ним. В стороны летят сбитые мелкие предметы. Шарик становится наконец лапами на землю и дергает зубами одеяло, которым укрыт человек.

— Часовой! Что тут происходит, черт возьми?! Свет!

Голос звучит твердо и резко, но Шарику он кажется чарующим. Он находит руку, в которой этот человек держит пистолет, и радостно лижет ее языком.

Хлопают двери, и в землянку вбегает солдат, держа в руке зажженный фонарь.

— Сейчас выгоню эту дрянь. Это она через окно, гражданин генерал… Пошла вон!

Командир бригады, жмуря глаза от света, смотрит на Шарика и останавливает солдата энергичным движением руки:

— Погоди! Закрой окно, оставь фонарь и выйди.

Снова скрипят двери. Генерал садится на нары, ставит босые ноги на стянутое с постели одеяло. Вглядывается в собаку ничего не понимающими, широко открытыми глазами. Он уверен, что всего минуту назад лег спать. Издалека, из глубокого сна, он возвращается к действительности.

— Шарик, это ты? Откуда ты взялся? Ну иди же сюда.

Обрадованный Шарик становится на задние лапы, передние кладет ему на колени, вытягивает морду вверх и, словно пьяный, лезет сразу целоваться.

— Погоди, погоди, успокойся… Досталось тебе, вижу…

Генерал, обхватив руками голову Шарика, внимательно оглядывает его ухо, ощупывает пальцами загривок, где около раны застыл широкий сгусток крови. Шарик скулит предостерегающе, ощущая боль.

— Тихо, тихо. Погоди.

Генерал замечает шарф Янека на шее овчарки, берет нож, сброшенный со стола, распарывает кривой стежок из черных ниток, разворачивает шерстяную ткань. Увидев листок бумаги, поспешно читает его. Какое-то место пробегает глазами еще раз и кричит:

— Часовой!

Солдат сразу появляется в дверях:

— Вытурить его, гражданин генерал?

— Да нет же! Дежурного офицера по штабу ко мне, бегом!

Автоматчик скрывается за дверью, а генерал, найдя на полке банку с консервами, вскрывает ее ножом и все содержимое выкладывает на тарелку, которую ставит перед собакой.

— Ешь, Шарик. Ну, ешь, чего же ты не хочешь?

Шарику стыдно. Ему кажется, что в голосе человека он улавливает нотки гнева: наверное, все уже знают об этом зайце, который попался ему на дороге и задержал его. Голос генерала становится совсем ласковым:

— Не хочешь есть без Янека? Верный, хороший пес.

Дежурный офицер влетает в землянку, тяжело дыша, и замирает как вкопанный, пораженный картиной, какую не каждый день увидишь: командир бригады в рубашке и брюках, разутый, сидит на полу. Рядом с ним собака. Генерал прижимает ее косматую голову к своей груди и говорит:

— Ты же сам не знаешь, какой ты умный.

— Слушаю, гражданин генерал.

— Это я не тебе. Слушай, немедленно вызови ко мне врача с бинтами и лекарствами, заместителя по техническому снабжению с бензиновым насосом для танка Т—34. Выведешь бронетранспортер, два легких танка и два отделения автоматчиков. Повтори, поручник.

Изумленный офицер повторил приказание, которое, по его мнению, было одним из самых странных, какие когда-либо отдавались в армии, приложил руку к козырьку и пошел к дверям, но генерал вернул его:

— Погоди. Пусть сюда еще придет портной с иголкой, нитками и куском брезента. Теперь все. Выполняй.

Неизвестно, о чем подумал дежурный офицер по штабу, услышав дополнительное указание, но приказ он выполнил точно, и через пятнадцать минут все было готово.

Весть о том, что собака Янека Коса прибежала к генералу, что вызваны врач, техник и портной, облетела соседние землянки и в измененной форме дошла до автоматчиков, которые собрались у танков и бронетранспортера. Прогоняя остатки сна, они мочили руки росой, протирали лица и спорили между собой. Одни утверждали, что танк Семенова не нашел окруженный батальон и вернулся. Другие говорили, что все погибли, только одна собака уцелела и то осталась без ушей и хвоста, потому что их осколками срезало.

Когда генерал выходил из землянки, ведя Шарика на поводке, наскоро связанном из нескольких солдатских ремешков, то встретил группу любопытных. Увидев командира, они перестали шептаться, замолчали. И только радистка Лидка подошла к нему.

— Гражданин генерал…

— Да.

— Разрешите узнать, что с экипажем поручника Семенова.

— Немного мне о них известно. Сейчас все не в моих руках, а в собачьих когтях.

Генерал отошел. А минуту спустя к передовой уже двигался небольшой отряд: впереди и сзади шли низкие Т—70, облепленные десантом автоматчиков, а посредине — бронетранспортер, в котором сидел командир бригады, держа на коленях собаку.

Шарик был недоволен: он же знал, что должен бежать обратно к Янеку, а его почему-то не отпускали. Он коротко рычал, не давая себя гладить.

— Глупый, глупый умник, погоди. Тебе же ближе будет.

Отряд остановился на поляне, автоматчики цепью двинулись в лес, за ними командир с собакой. Дошли до того места, которое Черешняк называл тропинкой возле трех буков. Генерал присел на корточки, еще раз проверил, насколько хорошо и крепко пригнан брезентовый мешок, не помешает ли бежать Шарику зашитый в него насос. Затем генерал отвязал поводок и подтолкнул Шарика сзади:

— Ищи, песик, ищи Янека.

Шарик и без этого знал, куда должен идти. Не только знал, но рвался похвалиться своему хозяину, что нашел человека, которого должен был найти. Почувствовав, что свободен, он выскочил на просеку и вместе со своей тенью, отбрасываемой при слабом свете месяца, вбежал в лес.


В штабной землянке гвардейской стрелковой дивизии было тихо. Толстое перекрытие из сосновых бревен в пять накатов, засыпанное землей и обложенное дерном, заглушало звуки идущего наверху сражения. В просторном помещении вдоль стен стояли нары, а посредине — длинный стол, заваленный картами. На них красным и синим карандашами была отмечена обстановка. Острые стрелки атак, круги и прямоугольники артиллерийского огня обозначали планы командира на новый день сражения, начинавшийся через два часа. С юга, от трех черных квадратиков, обозначающих дома Эвинува, через двойную синюю линию немецких окопов вела на север пунктирная стрелка, показывая направление, на котором предстояло пробиваться из окружения батальону капитана Баранова. По обеим сторонам этой стрелки артиллеристы наметили заградительный огонь, чтобы прикрыть гвардейцев от ударов во фланги.

На карте стояли два стакана из толстого зеленоватого стекла и наполовину опорожненная бутылка. На тарелках пахла нарезанная длинными полосками свинина, пережаренная с луком. Рядом в крышке котелка лежали куски черного хлеба.

— Ну что, пойдем посмотрим, — сказал командир бригады.

— Лучше здесь, товарищ генерал, — ответил коренастый плотный офицер в форме полковника с гвардейским значком на груди. — Сюда будут поступать донесения и по радио, и по телефону. А там наши наблюдатели высоко над землей сделали гнездо вроде птичьего. Залезть трудно, а упасть легко. К тому же немцы бьют шрапнелью, и будет глупо, если нас подстрелят, как куропаток. На кой черт нам такая самодеятельность.

Опять стало тихо. Может быть, потому, что взрывы снарядов здесь были еще едва слышны, генерал подумал о той, видимо, уже недалекой минуте, когда война кончится и люди вернутся к своим обычным мирным занятиям. Этим, с фронта, будет труднее. Что из того, что парень умеет стрелять, что выбивает три десятки подряд, что не боится поднять голову под огнем. Когда придет время зубрить бином Ньютона и тригонометрические функции, когда нужно будет усвоить, что простейшие делятся на корненожки, инфузории и споровые, фронтовику придется труднее, чем другим. Интересно, будут ли люди помнить его боевые дела? Напишет или расскажет кто-нибудь о блестящей идее стрелка-радиста, о смелой и верной собаке по имени Шарик?

Он поймал себя на суеверной мысли, что не стоит забегать вперед, что нельзя делить шкуру неубитого медведя. Кто знает, доберется ли Шарик до места? В эту сторону он прокрался сразу после сумерек, в темноте. Прибежал с разорванным ухом и раной на спине. Что с ним случилось? Не узнаешь. А возвращаться должен был при луне, нагруженный… Даже если он дойдет до места, механик поставит насос и танк сможет двигаться, то один меткий выстрел может превратить машину в факел, а четырех людей — в пепел. Ведь враг знает, что они прорвались, и будет ждать их в засаде, поставит на их пути мины. Пробьются ли они через двойное кольцо окружения?

Командир советской дивизии плеснул в стаканы. Чокнулись, выпили, закусили свининой.

— Может, пойдем посмотрим, — неуверенно предложил гвардии полковник. — Самому всегда лучше.

— Лучше, — с улыбкой в глазах согласился генерал.

Оба поднялись и по крутым ступенькам узкого прохода стали подниматься вверх, держась руками за горбыли, которыми были укреплены стены. Свет сменился темнотой. Ничего не было видно, пока не миновали поворот и не вышли из-под балок. Вверху вырисовывался прямоугольник неба с яркими звездами. По мере того как они поднимались по ступенькам, звезды угасали.

Часовые у входа в землянку вытянулись. Три автоматчика с оружием наизготовку двинулись за ними. До передовой было недалеко, сотня-другая метров.

Полковник вел узкой тропинкой. Под сапогами ощущалась гладкая, утоптанная земля. По густым зарослям орешника вскарабкались на высотку. Здесь росли рядом четыре огромные сосны, к стволу одной из них была прикреплена приставная лестница. Они начали медленно подниматься наверх, осторожно ставя ноги на перекладины.

Взобравшись на помост, сколоченный из толстых жердей, оба вздохнули с облегчением. Помост висел метрах в пятнадцати над землей; сверху и с боков его прикрывала маскировочная сетка, в которую разведчики понатыкали свежие, еще пахнущие смолой ветки. Около стереотрубы сидели два наблюдателя и лейтенант в очках, артиллерист. Заметив командиров, он шагнул вперед и сделал знак рукой наблюдателям, чтобы освободили место у стереотрубы.

— Не надо, — остановил лейтенанта полковник. — Еще темно. Все равно сначала услышим, а уж потом увидим.

Над лесом со стороны Вислы дул влажный и свежий ветерок. Начинало сереть, а на западной стороне неба все еще висел месяц, поэтому видимость была хорошая. В нескольких метрах под ними зеленели более низкие деревья; их пышные кроны образовали плотно сотканный ковер. Лишь отдельные сосны торчали выше. На востоке кое-где поблескивала зеркальная гладь реки. На юге, далеко в тылу противника, сверкнула огнем тяжелая батарея, грохот залпа донесся много времени спустя. Где-то совсем рядом, почти над головой, нежно запела птица. Это было так удивительно и неожиданно, что все посмотрели друг на друга и улыбнулись.

Генерал присел на низкий табурет, оперся рукой о ствол дерева. Пальцы его нащупали кусок металла с острыми рваными краями. Он выковырнул его из коры, взвесил на ладони и с жалостью подумал: «В этом лесу раненые деревья». Он жалел эти деревья, хотя приближался день, когда (он это знал) такие же осколки будут ранить солдат, сначала где-то здесь, недалеко, а позднее, часа через три после рассвета, он сам просит в атаку на Студзянки роту танков.

Он знал, что они пойдут, что их встретит огонь и они отступят. Это будет только разведка, но танкисты об этом не должны знать. Они должны ударить с верой в победу, смело вести машины вперед. Иначе противник почувствует, что это только разведка боем, и не удастся нащупать его огневые точки. Может, придется потерять машину-две, потерять людей… Будут потом возмущаться: «Почему не всеми силами?..» Но для удара всеми силами время еще не пришло.

Генерал знал, что на него свалилась огромная тяжесть ответственности, тяжесть людского страха и отваги, усталости и боли. Ведь эти люди были как бы его собственной рукой, которой он должен разгрести пепел, чтобы найти источник огня и погасить пожар. Он чувствовал себя усталым и старым, много старше своих лет. Держа в руке тяжелый осколок, он вспомнил, что в его собственном теле их было четырнадцать, что врачи выковыривали их ланцетами, а два, что впились очень глубоко, оставили.

«Я как это дерево», — улыбнулся он про себя.

— Не слышно, не видно, а пора бы уже, — нарушил молчание командир советской дивизии.

— Пора.

Небо на востоке порозовело и стало немного светлее. Теперь хорошо была видна Козеницкая пуща, протянувшаяся с востока на запад, испещренная на юге полянами, более мелкая и светлая там, где росли молодые рощи. Впереди, где просвечивал песок и остались только островки леса, находился окруженный батальон. Там царила тишина.

Прислушиваясь к первым выстрелам, все молчали, но это молчание становилось тягостным, и люди с надеждой смотрели на артиллериста в очках, который, не отрывая глаз от бинокля, взял телефонную трубку:

— «Слон-два», перенести вправо пятнадцать, зарядить, доложить.

Это звучало как поправка, как перенесение заградительного огня еще до первого выстрела, поэтому генерал спросил:

— Видите их?

Лейтенант не успел ответить — в низком перелеске, намного ближе, чем они предполагали, рассыпалась вдруг цепь вспышек. Они ложились ровно, как по линейке. Секундой позже донесся ровный, сухой треск, как будто кто-то бросил в окно горсть гравия, потом еще раз, еще и еще…

Полковник схватил генерала за руку и почему-то шепотом радостно сказал:

— Бьют залпами.

— А танка не слышно.

Артиллерист подал команду:

— Первое, огонь!

Они не увидели вспышки, но услышали, что сзади высоко просвистел снаряд, выпущенный из гаубицы. Огненный фонтан разрыва взметнулся правее пробивающегося батальона.

— Батарея, по три на орудие, беглым — огонь!

Снаряды полетели стаями, ударили в лес — там выросла отвесная стена пыли, прорезанная красными полосами огня.

Но вот наконец генерал услышал характерный грохот танковой пушки и улыбнулся: «Дошел Шарик!..»

Гремели залпы, в перерывах между ними трещали пулеметы, ритмично били семидесятишестимиллиметровки — полевые и танковая. Грохот и вспышки, которые становились все бледнее в свете наступающего дня, равномерно и неуклонно двигались в сторону наблюдательного пункта. Застигнутые врасплох, немцы стреляли редко и бесприцельно, видно, боялись попасть в своих.

Тем временем батальон исчез, скрытый кронами высоких деревьев, а вскоре стрельба утихла и только мерный рев мотора разносился над росистой травой.

Из-за горизонта показался полукруглый краешек солнца, и в это же время на широкую поляну, расположенную внизу, левее от них, выбежали бойцы. Следом выехала повозка, запряженная парой лошадей, за повозкой выкатился окруженный цепочкой гвардейцев танк; на стальном тросе он тащил за собой пушку. Генерал увидел около самого танка высокого, широкоплечего солдата с копной светлых волос. Рядом с ним шел седовласый мужчина в изорванном пиджаке. Генерал узнал в нем Черешняка и, хлопнув рукой по колену, показал на него стоящему рядом полковнику.

Те, внизу, двигались еще силой разбега — строем, ощетинившись оружием, с широко открытыми, словно в крике, ртами. В какой-то момент строй вдруг рассыпался, и бойцы окружили танк. А когда из люков показались темные шлемы и комбинезоны, бойцы бросились к танкистам, вытащили их за плечи из люков и стали подбрасывать вверх. До наблюдательного пункта донеслось эхо радостных возгласов.

— Вышли, — сказал полковник. — А были на волосок от смерти.

— На собачий коготь, — поправил его генерал и добавил: — Мне пора, еду под Студзянки. Присмотрите, полковник, чтоб ребят мне не помяли, и задержите их в своем штабе, пусть немного отдышатся…

Они пожали друг другу руки.

Генерал подошел к лестнице и начал медленно спускаться, с беспокойством прислушиваясь, как под тяжестью его тела поскрипывают перекладины. Спустившись ниже верхушек деревьев, он уже не мог видеть, как капитан Баранов подбежал к Еленю, который стоял ближе всех, поцеловал его в обе щеки и, сказав: «Спасибо, братцы», осел на землю и заснул. Генерал не видел гвардейцев, которые, тесно окружив Шарика, протягивали руки, пытаясь хотя бы дотронуться до него.

Когда генерал спрыгнул с последней перекладины на землю, один из автоматчиков, прикрывавших отход, приблизился к нему и доложил:

— Гражданин генерал, здесь вас ждет какой-то человек.

— Кто такой? — огляделся генерал.

В нескольких шагах от него стоял Черешняк, держа в левой руке винтовку. Ладонью правой руки он тер заросшую грязную щеку и в смущении бормотал:

— Это я, пан генерал. Насчет этой бумаги на лес…

### 15. «Рыжий»

Отбившийся от стада раненый кабан, затравленный собаками, борется, получает удары, сам наносит их и, истекая кровью, все же остается грозным до последней минуты. Но когда ему удается избавиться от своих преследователей, обмануть погоню и уйти в темные, сырые заросли леса, он опускает голову под тяжестью боли, ложится и зализывает раны.

Подобное произошло и с танком поручника Семенова. Когда Шарик принес топливный насос и мотор вскоре заработал, всех охватила радость — они снова могут сражаться! И только прорвав двойное кольцо окружения и добравшись до своих, они увидели, как досталось машине от удара тяжелой мины и взрыва связки гранат, брошенной под гусеницу: танк надо было основательно ремонтировать.

Людям тоже досталось. Лишь после возвращения, уже среди своих, заметили, что у Еленя на шее сзади фиолетовые пятна — очевидно, лопнул кровеносный сосуд, когда он изо всех сил упирался в заклинившийся люк. У Семенова на лбу появился шрам, хотя он и не помнил, когда и чем его задело. Саакашвили хромал на левую ногу, которую он повредил под Эвинувом. На Янеке не было никаких видимых следов схватки, но и у него ныло все тело и первый день он тоже едва держался на ногах. Они лежали в траве около танка, с ними — Шарик. У него кровоточило ухо и гноилась огнестрельная рана на спине.

— Хотел с нами поменяться, — Семенов в третий раз возвращался к той же теме. — Считал, что задание его слишком легкое. И вот мы живы, а там весь экипаж…

— Я видел между деревьями огонь, но не думал, что это они.

— Легкое задание, трудное задание, а смерть всегда одна, — философски заметил Григорий. — Никогда не знаешь, где с ней встретишься. Еще немного, и от нас бы даже мокрого места не осталось. Немец стрелял, наш гранату в нас бросил. Спасибо, Шарик спас…

Янек молчал. Ему было тем тяжелее, что с самого начала он не чувствовал симпатии к хорунжему Зенеку. Кого нам больше жаль? Тех, кого больше любим, или тех, кого не баловали своими чувствами?

Улыбки и шутки покинули экипаж. Однако молодость победила. Выспавшись в первую ночь, прошедшую сравнительно спокойно, танкисты почувствовали прилив сил и взялись за работу, горя желанием побыстрее привести машину в порядок. О себе они заботились меньше всего — кончилось тем, что они сбросили повязки, которые наложил им санитар. И только за Шариком следили все четверо. Он ходил с двумя повязками, приклеенными пластырем к шерсти.

Утром третьего дня все было почти готово. Все, кроме Янека, занялись проверкой механизмов. А он чуть свет отправился под Острув на склады бригады, откуда должен был принести радиостанцию, потому что старая окончательно вышла из строя. Шарик, конечно, побежал за хозяином.

Прождать пришлось дольше, чем Кос предполагал. Сначала не было техников, которые уехали на передовую ремонтировать поврежденные танки и вытаскивать с поля боя разбитые машины, потом ему пришлось ждать лампу, за которой послали на другой берег Вислы. Не имея возможности как-нибудь ускорить все это, Янек походил немного вокруг штаба и даже спросил о Лидке, но ему ответили, что она дежурила всю ночь, сейчас спит и будить ее не стоит.

Он, впрочем, и не настаивал на этом, потому что и сам не знал точно, чего он хочет: сообщить ей о смерти хорунжего Зенека или просто увидеть, как она выглядит, узнать, о чем думает. Штабные писари пригласили его вместе с Шариком на кухню, угостили обедом и начали расспрашивать, как танкисты были в засаде, как ходили на помощь окруженному батальону, как собака отнесла записку и вернулась с топливным насосом.

Солнце стояло почти в зените, когда после нескольких проб приема и передачи Янек смог наконец уложить радиостанцию в вещмешок и отправиться в обратный путь. Зной донимал с самого утра, но только теперь, выйдя в поле, Янек почувствовал, какая сейчас невыносимая жара. Над землей стоял запах гари, в воздухе висела тонкая пыль; казалось, что воздух обжигает кожу, что с каждым вдохом легкие накаляются все больше и больше.

Янек закатал рукава комбинезона выше локтей, расстегнул ворот. В руке он нес винтовку «маузер» с оптическим прицелом, которую подарил ему на прощание светловолосый гвардеец из батальона капитана Баранова.

Друзья сибиряка удивлялись: «Столько времени ты ее искал, а теперь отдаешь. Она нужна тебе, а не ему». Немногословный солдат произнес тогда длинную речь: «Ценность подарка измеряется тем, насколько он дорог тому, кто дарит. Иногда кусок хлеба значит больше, чем часы от начальства. Я не хочу, чтобы единственным воспоминанием поляков обо мне была бы разбитая гусеница. Я дарю то, что у меня есть и что считаю ценным». Цену винтовке придавали насечки, сделанные перочинным ножом на прикладе. Было их девять. Означали они меткие выстрелы, произведенные сибиряком в окружении под Эвинувом.

Янек шел по полю, неся винтовку стволом вниз, как охотничий штуцер. За спиной его тяжело дышал Шарик. Где-то впереди изредка рвались мины и снаряды. Бой утихал: немцам уже недоставало силы, чтобы рваться вперед, а наши удары еще не набрали этой силы. По звукам можно было судить, что это, скорее, обмен выстрелами, может быть, разведка, но никак не атака. Кос даже немного удивился, потому что знал, что всю бригаду переправили на западный берег, что еще со вчерашнего дня инициатива находится в наших руках и что сражение идет уже западнее Студзянок. Вчера оно было все-таки куда более ожесточенным и вот лишь сегодня, в воскресенье, утихло.

Янек спокойно миновал поле, вошел в лес, но и здесь, несмотря на тень, не было прохладней. Тропинка петляла между деревьями, по самой опушке бора; с правой стороны между стволами виднелось широкое открытое пространство, слегка поднимающееся вверх. Чернели оставленные в беспорядке разбитые и сгоревшие машины — то ли свои, то ли немецкие, издали не разберешь.

На середине склона зеленел островок деревьев вокруг трубы кирпичного завода. Эта труба давно служила мишенью для артиллеристов и была пробита в нескольких местах, верхушка ее развалилась, но, несмотря на это, труба еще держалась. У горизонта, вдоль дороги, росли тополя, выстроившись двумя ровными шеренгами, а слева, на фоне сосен, белели березы. Около сгоревшей лесной сторожки, где земля была изрыта окопами, выделялся темный ряд елей.

Тропинка, по которой шел Янек, изгибалась дугой вдоль отступающего края леса, но Янек знал, что потом она опять побежит в прежнем направлении, и, желая сократить дорогу, пошел напрямик через поле. Все равно, что там, что здесь, было одинаково жарко. Сначала Янек никого не встретил, но, когда он вышел на открытое пространство и зашагал вдоль межи, огибая кусты чертополоха, он услышал, как кто-то из лесу крикнул высоким голосом:

— Младший сержант!

Он не обратил внимания на этот крик и продолжал шагать. Только Шарик навострил уши и повернулся в ту сторону, откуда долетел голос.

— Янек! — снова окликнул его кто-то.

Янек повернул голову и с левой стороны в кустах разглядел знакомую фигуру рыжей санитарки из роты Черноусова. Она еще что-то крикнула ему и замахала рукой. Янек обрадовался, кивнул, что сейчас подойдет к ней, но она, видно, не поняла, потому что выбежала из кустов и взволнованно замахала руками, показывая, чтобы он вернулся в лес. Шарик бежал к ней прямо по пашне, поднимая лапами пыль.

Янек ускорил шаги. Внезапно прозвучал винтовочный выстрел. Девушка упала, — наверное, хотела укрыться. Нет, не поэтому. Каска с ее головы укатилась в борозду, обнажив волосы цвета свежеочищенного каштана. Прежде чем Янек понял, что случилось, ноги сами понесли его к ней. Он бежал длинными прыжками, споткнулся на вспаханном поле, и в эту самую минуту прямо над его головой раздался короткий свист.

Тут было не до шуток. Янек понял, что это не случайный выстрел, что он имеет дело со снайпером, укрывшимся в засаде. Сделав еще два прыжка, Янек упал в борозду и прижался головой к земле. От бега у него бешено колотилось сердце, он тяжело дышал, со лба стекали капли пота. Ему хотелось сейчас же вскочить, броситься к девушке, но он подавил это бессмысленное желание, так как понял, что помочь ей может только живой. В открытом поле пуля быстрее человека.

Стараясь не отрывать тела от земли, он отстегнул лямки вещмешка и, оставив его в борозде, пополз к меже. Там он почувствовал себя свободней. Заросшая травой узкая полоска земли, разделяющая поля, была глубоко вспахана и хорошо скрывала его от противника. Межа была покрыта спутанной шевелюрой подсохшей, но высокой травы с кустами чертополоха. Янек слегка приподнял голову и примерно в десяти метрах увидел впереди камень.

Это был большой валун, позеленевший от моха; отколотый бок его краснел гранитом. Он лежал здесь, вросший в землю, с незапамятных времен, когда принесли его в Польшу скандинавские ледники. Янек решил сделать его своей крепостью. Он быстро подполз к валуну. С жалостью подумал, как пригодилась бы ему саперная лопатка. Снайпер был где-то справа от него, и, чтобы повернуться в его сторону, Янеку приходилось теперь руками разгребать землю, пальцами рыть себе окоп. Если бы у него были хоть когти, как у Шарика… Кстати, куда он делся?

Однако думать о собаке не было времени. Минуты бежали одна за другой, а на расстоянии около ста метров лежала в борозде раненная пулей девушка с рыжими волосами. Ему хотелось хотя бы взглянуть в ее сторону, но он сдержал себя и, закусив губы, скрючившись, занял позицию. Медленно высунул ствол винтовки между травой и чертополохом, ногами раздвинул песок и осторожно выглянул из-за стеблей. Холм был пуст, безлюден, ничто на нем не изменилось.

Из-за пояса он вытащил охотничий нож с длинным узким лезвием и, надев на него шлемофон, начал поднимать его над камнем осторожно, сантиметр за сантиметром, чтобы слишком поспешным движением не выдать свою хитрость. Когда темный верх шлема поднялся сантиметра на два, снайпер попался на удочку — прогремел выстрел.

Янек почувствовал боль в щеке — в нее попали мелкие осколки гранита. От удара пули шлем упал на землю. Однако все было напрасно — вспышки выстрела он не увидел. Солнце стояло в зените, но склонилось чуть-чуть к югу и поэтому слепило глаза. Контуры деревьев на опушке леса были черными. Ему показалось, что звук шел с той стороны, где на аллее, ведущей к сгоревшей лесной сторожке, росла ель, а возле нее — береза и две сосны. Но определение направления мало что дало: он не узнал, где укрылся снайпер.

Янек еще раз повторил свой маневр — снова прогремел выстрел, но на этот раз пуля была послана не в шлем. Она высекла искры из камня с другой стороны, подняла небольшое облачко сухого песка. Янек припал головой к борозде и почувствовал, как вдоль спины потекла струйка холодного пота. Страх схватил его за горло.

Его противник был опытным снайпером. Поняв, что появление каски — только уловка, он выстрелил чуть левее камня. Если бы он выстрелил не с левой, а с правой стороны валуна…

Кос почувствовал, что ствол направлен прямо в его укрытие. Сейчас он был совершенно беспомощен. Невидимый враг открыл его местонахождение, не выдав своего. Янек не знал, что ему делать. Он мог ползти по борозде до самого леса. На это ушло бы не меньше четверти часа, но ведь речь идет не о нем. На поле лежит Маруся, раненная в тот момент, когда хотела предостеречь его…

Вдруг с той стороны, откуда летели пули, донесся далекий собачий лай. В первую минуту Янек подумал, что ему это показалось, но собака залаяла опять. Янек отполз на полметра вправо от валуна и осторожно выглянул. Солнце, которое до сих пор мешало ему, теперь помогло. Он ясно увидел темный силуэт Шарика, который, укрывшись за стволом сосны и подняв вверх морду, лаял на березу.

«Песик!» — с нежностью подумал Янек.

В кроне березы что-то замаячило, дрогнули ветви. Янек приник к прикладу, взглянул в прицел. Линзы приблизили дерево, позволили рассмотреть очертания человека, спрятавшегося в листве. Янек сделал вдох и, поймав цель в перекрестье, медленно нажал на спуск.

Раздался выстрел. Шарик перестал лаять. Мгновение все было спокойно, и Янек хотел уже спрятать голову, когда в листве что-то блеснуло. Задевая за толстые ветки, упала винтовка, зацепилась ремнем и повисла на нижнем суку. Затем вверху затрепетала тень и свалилась вниз на землю.

Янек вскочил, схватил вещмешок с радиостанцией и в несколько прыжков оказался около девушки. Она показалась ему меньше, чем в тот раз, когда приносила термос в засаду. Маруся лежала на боку, вытянув перед собой руки и склонив голову на грудь.

Янек поднял ее и большими шагами пошел в сторону леса. Пока шел по полю, он все время чувствовал на спине чужой взгляд, ему казалось, что кто-то целится в него и в любое мгновение он услышит звук выстрела и почувствует удар.

Однако все было тихо. Он вошел в лес и, укрывшись в тени, положил девушку на траву. Только теперь он увидел, что ее гимнастерка над правой ключицей была мокрой и черной от крови. Он разрезал ткань ножом, достал из кармана индивидуальный пакет, разорвал его и перевязал Марусю.

— Больно, — прошептала она, открывая глаза. — Это ты, Янек? Хорошо, что он в тебя не попал.

— Зачем ты выбежала?

— Я знала, что он стреляет. Убил бы тебя. Жалко такого младшего сержанта. Как это по-польски? Капрал?.. — прерывисто и с трудом дыша говорила она. — Как ты меня вынес?

— Лучше не разговаривай. Наверное, легкое прострелено, — он прижал палец к губам. — Сейчас понесу тебя дальше, поищем перевязочный пункт.

Из кустов выскочил Шарик с небольшим куском ткани в зубах. Он сел на задние лапы и, царапая когтями по сапогу Коса, поднял морду вверх. Янек взял у него из зубов бело-голубую повязку, на которой готическими буквами было напечатано: «Герман Геринг».

Маруся лежала на траве и молча наблюдала за всем этим. Только когда Янек повернулся к собаке, она увидела: за спиной у него висит снайперская винтовка.

— Ты его снял?

Янек кивнул головой.

— Вдвоем — я и Шарик. Если бы не он… Да ты не разговаривай, молчи.

Он нагнулся, поднял ее. Правую руку она осторожно прижала к себе, а левой обняла его за шею. Через ткань комбинезона, пахнущую машинным маслом, она слышала, как бьется его сердце.

— Куда несешь, далеко?

— Пока сил хватит.

Из зарослей кустарника он вышел на лесную дорогу и остановился перевести дыхание. Ему повезло: со стороны передовой послышался шум мотора и вскоре из-за поворота выскочил грузовик студебеккер. Машина резко затормозила около Янека, подняв клубы густой пыли. Из окна кабины выглянул Вихура, «король казахстанских дорог».

— Кос, ты что тут делаешь?

— Девушка ранена, снайпер в нее стрелял.

— Давай ее в кабину. Заходи с той стороны.

Вихура открыл дверцу, и Янек, взобравшись на ступеньку, осторожно опустил Марусю на сиденье, положив ее голову на колени шоферу.

— Побыстрее отвези ее в госпиталь.

— Ясно, отвезу, но только с одним условием. Скажи мне наконец, что там было в Сельцах, когда ты отремонтировал машину.

— Не валяй дурака. Заткнул шарфом выхлопную трубу.

— А потом?

— А потом собака его вытащила.

— Черт возьми, ловкий фокус. Ну поеду дальше, опять за снарядами лечу.

Девушка прислушивалась к разговору на чужом языке. Она лежала, подогнув ноги, и несмело улыбалась Косу.

— Дай мне свою полевую почту.

Он поспешно нацарапал на листке бумаги свой адрес и сунул ей в карман брюк.

— Поезжайте же, надо спешить.

— Я тебе напишу. Ты ответишь?

Он кивнул головой, пожал ее руку и, соскочив с подножки, захлопнул дверцу.

Студебеккер двинулся медленно, осторожно объезжая выбоины. Янек еще несколько минут смотрел на тучу пыли, которая тянулась за ним, и подумал: «Надо бы написать Ефиму Семенычу, уже, наверно, два месяца, как последнее письмо отправил».

Он стоял на краю дороги и, глядя вслед грузовику, радовался не тому, что сам уцелел, а тому, что спас девушку и что она ему, возможно, напишет. Солдат на фронте, у которого нет дома и который не получает писем, беднее других. В каждом солдате живет потребность в теплом слове, тоска по человеку, о котором можно было бы думать в трудные минуты.

Только сейчас Янек почувствовал, как устал, и опустился на землю. Чтобы как-то оправдать свое бездействие, он начал вырезать на прикладе винтовки новую зарубку, похожую на предыдущие. Пересчитал их, дотрагиваясь до каждой пальцем. Всего их теперь было десять. Послюнявил большой палец, опустил его в пыль и замазал последнюю зарубку, чтобы она не выглядела такой свежей и не отличалась от других.

Шарик лежал рядом, открыв пасть, тяжело дышал и с интересом наблюдал, что делает хозяин. Он несказанно обрадовался, когда Янек отложил в сторону винтовку и расцеловал его кудлатую морду.

Потом они наконец собрались. Янек забросил за спину вещмешок с радиостанцией, и быстрым шагом, без всяких приключений оба добрались до своего танка, стоявшего в лесу в окопе.

— Тебя только за смертью посылать, — проворчал Саакашвили. — У нас уже все готово, танк как новый. Монтируй скорее свой ящик.

Густлик и Василий сидели в стороне, шагах в двух, прислонившись спиной к стволу дерева. Янек только сейчас рассмотрел, как они изменились за полдня, пока он их не видел. Они стали совсем другими людьми, не похожими на тех, которых он знал еще два дня назад. И не в том дело, что глаза у них покраснели от пыли и огня, сами они похудели и осунулись. Ему трудно было объяснить, в чем заключалась эта перемена. Может быть, появились какие-то новые, мелкие, почти невидимые, но тем не менее красноречивые морщинки. Жизнь оставляет свой след на лицах. А война делает это особенно острым резцом. Каждый день сражения равняется, пожалуй, многим неделям и даже месяцам мирной жизни.

Янек через люк механика забрался в машину, сел на свое место и начал укреплять радиостанцию, а Григорий, заглядывая внутрь, болтал:

— Знаешь, здесь недалеко от нас снайпер стрелял. Даже автоматчики туда пошли. Искали, искали, да так и не обнаружили. Потом кто-то ему все-таки врезал, и он, как дохлая ворона, с дерева свалился. Принес бы свою рацию побыстрей, успел бы туда. Попробовал бы свою «трубку», что сибиряк подарил. А то так без пользы таскаешь туда-сюда.

— Какую «трубку»? — спросил Янек, улыбаясь про себя.

Он прекрасно знал, что именно так называют солдаты снайперские винтовки из-за оптического прицела. Его забавляло, что Григорий ни о чем не знает.

Саакашвили не успел ответить. Подошел Семенов и, просунув в танк приклад снайперской винтовки, спросил:

— Янек, так это ты?

Кос достал из кармана бело-голубую повязку и протянул ее Василию. Елень, который вместе с поручником подошел к танку и сейчас тоже заглядывал внутрь, свистнул как бы в подтверждение.

— Ну иди же сюда, — протянул руку Василий. — Иди же, нагнись. — Он схватил руками голову Янека и поцеловал его.

— Очень просто, — начал объяснять Янек. — Шарик его выследил. Побежал к дереву, где он сидел, и залаял.

— Так это двойной триумф. А почему ты не в настроении?

— Снайпер Марусю ранил. Помните, ту санитарку, Огоньком ее называют? Вихура повез ее в госпиталь.

— Что ты говоришь! — огорчился Густлик. — Тяжело ранена?

— Тяжело.

— Выздоровеет. Ведь ее сразу повезли, доктора вылечат.

У Янека вдруг навернулись слезы на глаза. Увидев это, три приятеля отошли и начали искать Шарика, чтобы выразить ему свою благодарность. Кос вытер тыльной стороной руки слезы. Закончив монтаж радиостанции, он установил связь с бригадой и, объяснив, что это только проверка, вылез из танка.

— В порядке? — спросил Елень.

— Работает. Сами знаете, рация всегда в порядке, когда ее проверяешь. А вот когда связь нужно установить — подводит.

Василий сидел на борту танка и, запрокинув голову, смотрел в небо сквозь ветки деревьев.

— Изменится погода? — спросил его Янек.

— Нет, жара сохранится. Да я не тучи ищу, а думаю о том, о чем мы с вами уже говорили: о названии.

— Раз не хотите, чтобы назывался Гнедой, так я на эти ваши Буцефалы тоже не согласен, — заявил Елень.

— И правильно, — подтвердил Василий. — У нас в моторе лошадей целый табун. Потом танк — это куда больше, чем конь, что-то гораздо более близкое. Это как человек, как товарищ… Назовем его Рыжий.

— Это почему? — возмутился Елень. — Гнедой не хотите, а Рыжий — хорошо?

— Я тебе объясню, — подмигнул ему Григорий. — Присмотрись: весь танк от огня порыжел, стал каштанового цвета. Марусей он не может называться, он ведь не девушка. Так что Рыжий в самый раз.

Густлик посмотрел на Янека и хлопнул себя по лбу.

— Ясно, теперь все понял. Раз в честь той славной девушки, пусть так и будет. Согласен.

### 16. Штурм

Вечером пришел связной из роты автоматчиков и в темноте провел их танк на новую позицию.

Теперь они располагались в окопе, укрытом под высокими деревьями. Перед танком тянулась густая поросль низких, по грудь, молодых сосенок. В роще были позиции стрелковых подразделений.

Ночь принесла с собой тишину; казалось, сражение угасает. Напоминали о нем лишь яркие ракеты, то и дело пускаемые немцами. Ракеты вычерчивали в темном небе светлые дуги и падали на землю, продолжая еще некоторое время тлеть в песке и на траве. Елень остался в башне, у перископа, а остальные прикорнули внизу, на боеприпасах. Но не твердые ребра ящиков мешали танкистам заснуть в эту ночь — на такие пустяки никто не обращал внимания. Сон не приходил, потому что все знали: завтра последний удар по Студзянкам.

— Как это получается, что именно завтра? Об этом знает командование и штаб, но меня интересует, почему командир решил наступать не сегодня, не послезавтра, а именно завтра.

В танке было выключено освещение, не горела даже крохотная лампочка, освещающая прицел, и Янек говорил в пространство, не видя лиц друзей, лежащих рядом. Минуту длилось молчание, потом заговорил Саакашвили:

— Я тебе так скажу. К примеру, напал на тебя кто-нибудь, ударил. Потемнело у тебя в глазах, едва на ногах удержался, а сам уклоняешься от ударов, отступаешь, выжидаешь, пока шуметь в голове перестанет. После, когда придешь в себя, начинаешь вокруг ходить, ждешь, когда он неосторожное движение сделает, откроется, — и тогда бьешь. Понял?

— А откуда известно, что они неосторожное движение сделают именно завтра?

Василий не участвовал в разговоре. В танке воцарилась тишина, снаружи тоже было тихо. Даже пехота, укрытая в роще, прекратила стрельбу.

Прошло, наверное, с четверть часа. Ровное дыхание друзей усыпило и Янека. Неожиданно вдалеке, слева от танка, вспыхнула ожесточенная перестрелка, слышались автоматные и пулеметные очереди, взрывы гранат, несколько раз отозвались минометы, прокатилось «ура», и вскоре все стихло.

Янек поднял голову, те двое тоже не спали. Густлик беспокойно ворочался в башне на месте командира. Косу не хотелось первым спрашивать, в чем дело.

— Танкисты! — совсем близко раздался голос. — Спите?

— Спим, — отозвался Елень, открывая люк. У танка стоял пехотинец. — Чего тебе?

— Слыхали стрельбу? Говорят, сейчас русские окружение замкнули. В темноте выбили немцев из леса, южнее.

Кроме телефонов и радиостанций в каждой армии существует еще один способ распространения сведений, действующий не менее быстро, чем радиоволны. Это солдатский телеграф. Сведения передаются из уст в уста по фронту, переносятся с наблюдательных пунктов на батареи посыльными и водителями автомашин, докатываются с фронта в тыл и из тыла на фронт.

Батальоны и полки, дивизии и корпуса — это не просто людские массы, скорее, это живые организмы. Сосредоточение сил, оборона, наступление — все это как движение пальцев одной руки, и о том, как с помощью нервов двигаются пальцы, узнает все тело. И сейчас со скоростью электрического тока пронеслась по фронту весть, что сомкнулось кольцо окружения и танковый клин дивизии «Герман Геринг» в мешке.

— Теперь понимаешь, Янек? — спросил Семенов. — Если бы ударили вчера, или сегодня, или даже за несколько минут, гитлеровцы могли бы подтянуть резервы или отступить.

— Я ему рассказывал, — вставил довольный Григорий, — если в шишку ударишь обухом топора, то только ветка закачается. Хочешь орех разбить, бей его на чем-нибудь твердом. Вот и сейчас, когда они окружены…

Семенов встал, приказал Еленю освободить башню и ложиться спать. Янек и Григорий поднялись, чтобы заменить командира, но он и слушать не хотел — отправил и их спать.

Друзья знали, что командир сердится, когда долго настаиваешь на своем, что спорить с ним можно до определенного момента, и послушно улеглись на ящиках.

Семенов открыл люк, посмотрел в небо, на котором виднелись мигающие звезды. Чтобы смягчить резкий тон приказа, шепотом сказал:

— Спите, ребята, завтра будет хорошая погода.


— Эй, вставайте!

Все быстро проснулись, не понимая, сколько спали — минуту или несколько часов. Было еще темно. В открытом люке виднелся силуэт Семенова.

— Идите сюда!

Все разом вскочили и протиснулись в башню к командиру.

— Подъехала автомашина, и кто-то спрашивает о танкистах. Может, начальство?

Слышались шаги пробирающегося через заросли человека и треск ломающихся веток.

— Эй, есть кто-нибудь там?

— А ты кто?

— Повар, не узнаете?

— Бери правее…

Капрал Лободзкий взобрался на броню и приблизился к башне. Он почти не изменился со времени их знакомства: чуть сутулый, с отвисшей на щеках кожей. Только как будто немного похудел, а может, это только казалось ночью.

— А-а, это вы — четыре непорочных танкиста и почитаемая вами собака? Идите вон туда прямо и возьмите на кухне мясо, кофе и хлеб. Кофе можете налить в термос, а я тем временен посплю.

В танке остался Елень, остальные, захватив котелки, по очереди вылезли из танка. Янек подсадил Шарика, сам выбрался последним. Повар остановил его за руку:

— Кос, я встретил Вихуру из колонны снабжения, он просил передать, что раненую девушку перевез на другой берег и передал доктору из санитарной машины.

— Спасибо, что сказал.

— Не за что, — пожав плечами, ответил Лободзкий.

Кухню нашли без труда — их безошибочно привел Шарик. Между деревьями на узкой просеке стояла автомашина с прицепленными к ней двумя котлами. Из отбитой трубы струился дымок. Шофер спал на сиденье; дверца кабины была приоткрыта, и из нее высовывалась голова с коротко остриженными волосами. Несмотря на темноту, можно было заметить веснушки, густо рассыпанные по всему лицу водителя. Саакашвили хотел разбудить его, но Семенов остановил Григория.

— Пусть поспит.

Они напились горьковатого пшеничного кофе, положили в два котелка вареное мясо, под брезентом нашли хлеб. Когда вернулись к танку, повар спал на броне, под головой лежала свернутая подстилка Шарика.

— Подложил ему, чтобы шишку не набил, — объяснил Елень. — Так спит, что будить жалко. Только сначала все мать звал.

Григорий побрызгал ему в лицо водой. Повар вскочил, протер глаза и, полусонный, заговорил:

— Днем варю, ночью развожу…

Потом спрыгнул с танка и пошел к густому сосняку.

— Подожди, — позвал Янек. — Иди за собакой, она покажет. Шарик, отведи его на кухню!

Они исчезли в темноте, а через минуту танкисты услышали урчание запускаемого мотора. Овчарка вернулась, весело помахивая хвостом, с большим куском сырого мяса в зубах.

До рассвета оставалось мало времени, но общими усилиями они уговорили Семенова лечь спать, а сами втроем разместились в башне. Елень доедал с хлебом остатки мяса, а Янек с Григорием шепотом разговаривали. Небо на горизонте посветлело. Звезды погасли, на броню легла роса…

Поручник перевернулся на другой бок, вздохнул и пробормотал что-то. Янек слез с сиденья, заглянул вниз и услышал шепот:

— Люба, я приду… Я сейчас…

На дне танка было темно, но в открытый люк механика падал серый столб света, и от этого на лицо Василия ложилась светло-голубая тень. Янек смотрел на него, и командир показался ему значительно моложе, чем обычно. Кос подумал, что Семенов мог быть его старшим братом. Старший в экипаже — еще не значит взрослый.

— Что там? — тихо спросил Григорий.

— Ничего, это он во сне разговаривает, — ответил Янек.

Где-то совсем рядом гулко ударила танковая пушка. Эхо выстрела покатилось, вернулось обратно к лесу. Семенов открыл глаза.

— Слышу, немцы оповестили о начале дня. — Он сел и посмотрел на часы. — Через четверть часа, Янек, ты должен быть у рации, а пока, думаю, надо позавтракать. Налейте кофе.

Съели по куску хлеба и, передавая из рук в руки котелок с кофе, осушили его до дна.

— Теперь по местам!

Окоп, в котором стоял танк, был неглубокий, и бруствер не заслонял смотровые щели, но Григорий и Янек, находившиеся на полметра под землей, видели только деревья расположенной поблизости густой сосновой рощи.

Солнце выплыло из-за горизонта, и в его лучах Кос через прицел мог различить седые ниточки с висящими на них капельками росы. Маленький зеленый паучок бегал по ним и деловито плел сеть. Отдохнув за ночь, он работал старательно, не зная, что скоро этот стальной холм двинется с места, сомнет сосенки и порвет паутину. Косу стало жаль труженика. Он даже решил выйти из машины и перенести паука вместе с веткой куда-нибудь в сторону, но тут же подумал, что это не имеет смысла, так как они сами не знают, что с ними будет.

Возможно, именно сейчас, на рассвете, их выдал отраженный от брони луч солнца и притаившийся невдалеке «фердинанд» уже навел свое орудие на цель. Возможно, в его ствол уже загнан восьмидесятивосьмимиллиметровый снаряд, и стоит только слегка нажать…

Нет, ничего подобного не случится. Танк хорошо замаскирован, солнце светит с нашей стороны. Другое дело танки, которые стоят с той стороны деревушки и будут атаковать с запада. Их может выдать открытый перископ.

В наушниках раздался свист и вскоре послышался голос:

— «Граб», «Дуб», «Бук», «Сосна», «Ель», «Лиственница»! Я — «Висла», я — «Висла». Доложите, как слышите. Прием.

Это была Лидка. Говорила она сонным голосом, словно всего минуту назад крепко спала.

— «Висла», я — «Ель»! Вас слышу. Прием.

— Я — «Дуб»! Вас слышу…

Роты докладывали по очереди, казалось, спокойно, может, несколько бодрее, чем обычно. Янек подождал и доложил последним:

— «Висла», я — «Граб». Слышу вас хорошо. Прием.

Он не сказал «Граб-один», а назвал позывной всего взвода, несмотря на то что от взвода остался один танк. Хорунжий Зенек со своим экипажем погиб, когда вызвал на себя огонь, прикрывая их прорыв к окруженному батальону. Погиб раньше, чем успел свариться бульон из курицы, пойманной его механиком. А на другой день третий танк получил прямое попадание в мотор. Его вывезли тягачом, и сейчас он стоял у штаба как неподвижная огневая точка.

— Я — «Висла». Слышу всех. Тебя, «Граб», тоже.

Янек не знал, как понимать ее последние слова: то ли это знак особой симпатии, то ли насмешка. Задетый, он недовольно повел плечами и тут же радостно подумал, как просто и естественно завязалось его новое знакомство.

«Если уцелею в бою, то через несколько дней получу письмо из госпиталя. Тогда напишу ей, что наш танк называется „Рыжий“. И еще напишу: „Это по цвету твоих, Маруся, волос…“

Заговорила артиллерия. Выстрелов не было слышно, снаряды не свистели над головой. Наверное, стреляли с той стороны, с запада. Об этом можно было только догадываться — Янеку мешали видеть росшие впереди молодые сосенки.

— Бьют по фольварку, — заметил Семенов. — Наверно, теперь уже недолго…

Из башни танка на расстоянии не меньше полукилометра был виден огромный массив каменных зданий, наполовину разрушенных, с темными провалами вместо окон.

В створе между двумя домами можно было разглядеть часть двора; справа — вымощенную булыжником дорогу, а немного ближе — редкий сад с яблонями, под которыми стояло несколько разноцветных ульев. Вокруг дворовых построек и сараев вздымались столбы пыли от взрывов, снарядом сорвало маскировку с орудия, стоявшего у дороги.

Василий поймал орудие в прицел, но выстрела не сделал.

— Сигнала еще нет? — спросил он у Коса.

— Молчат.

Вдалеке, из-за фольварка, с той стороны, где за сгоревшей деревней простирался лес, послышались гул моторов и выстрелы танковых пушек. Семенов решил, что именно там должен находиться командир и что поэтому приказ атаковать был передан условным сигналом, а не по радио. «Они пошли, а нас оставили в засаде, — подумал он. — Солнце с тыла, немцы нас не обнаружат».

С юга на небольшой высоте появилось звено самолетов. Приближаясь к фольварку, самолеты изменили строй: теперь они летели один за другим, словно нанизанные на нитку. Ведущий вошел в пике и сбросил бомбы. Затем он снова взмыл в небо, а второй начал атаку. С земли рванулись вверх высокие столбы песка, обломки бревен и кирпичей.

— Что там делается? — забеспокоился Саакашвили.

— «Юнкерсы» врубают нашим, — объяснил Елень. — Ой, гляди-ка, халупа двинулась.

— Вижу, следи за ней, запомни, где остановится, — ответил Семенов.

— Ударим?

Василий не ответил. Спокойным движением он перевел ствол и поймал в прицел двигающуюся крышу. Нетрудно было догадаться, что случилось. Танк, замаскированный в доме, двинулся и потащил на себе крышу и уцелевшие стены. Цель легко можно было уничтожить, но в этом случае пришлось бы обнаружить себя.

Самолеты сбросили бомбы и теперь прошивали лес за деревней длинными очередями из пулеметов и пушек. Потоки пуль и снарядов неслись к земле, тучи пыли, поднятые разрывами бомб, медленно клубились в воздухе. От одной мысли, что все это происходит совсем рядом, на расстоянии не более полутора километров, по спине забегали мурашки.

С востока, над притаившимися танками, пронеслись две пары истребителей. Внезапно «юнкерсы» прервали атаку и начали разлетаться в разные стороны. Последний самолет заметил опасность слишком поздно и не успел ретироваться. Прошитый очередью, он вспыхнул и упал в лес.

Истребители исчезли, преследуя немцев, и небо вновь стало пустынным. Из-за фольварка слышались выстрелы немецких танков да тявканье минометов. Снаряды рвались за деревней, а здесь, на опушке леса, было тихо и спокойно.

— Отбили? — спросил Саакашвили.

— Отбили.

— А мы сидим здесь и ничего не делаем… — забеспокоился Янек.

— Сам ведь спрашивал ночью, — повернулся Семенов к Косу, — откуда узнаем, что противник сделает неосторожное движение. Так вот, он должен его сделать. Вот и ждем, когда он просчитается.

В танке на некоторое время воцарилась тишина. Под броней становилось душно… Небо, видное в смотровые щели, побледнело, предвещая зной. Шарик, наевшись свежего мяса, спал. Елень, привыкший философски оценивать события и ничему не удивляться, тоже задремал, клюнул носом, стукнулся головой о броню, проснулся и зевнул. Янек вынул из пулемета затвор, осмотрел его, сдул невидимую пыль и поставил на место.

Каждый по-своему переносил тягостное ожидание. Если бы они с утра пошли в бой, не было бы времени на раздумья. Теперь же, когда стало известно о безуспешной атаке роты, занимавшей позиции на противоположной окраине деревни, воображение рисовало им невеселую картину: сожженные танки, убитые осколками снарядов люди. В тиканьи танковых часов, в легком шелесте ветра, в уплывающих минутах — во всем был растворен страх. Григорий потянулся к огнетушителю и, едва дотронувшись до него, отвел руку. Потом стал было напевать, но тут же умолк. Проверил замок люка, погладил броню.

— Молодец, «Рыжий», — прошептал он и громко добавил: — Василий, видно что-нибудь?

— Когда будет видно, скажу.

Между строениями фольварка через неравные промежутки времени несколько раз охнули минометы, веером разбросав мины по лесу. Семенов видел, как, сменяя позицию, расчет переносит стереотрубу, устанавливает ее в окопчике у акации. Заметил место, где они укрылись, проверил, стоит ли у дороги орудие и немецкий танк, замаскированный крышей дома.

— Ничего существенного. Фрицы нервничают немного.

Снова заговорила советская гаубичная батарея. Между деревьями всплеснулись фонтаны взрывов, снаряд развалил угол каменного сарая. Вначале Семенов считал залпы, но быстро сбился — присоединились новые орудия и огонь усилился. Наконец артиллерия смолкла. Были слышны лишь шум моторов за деревней да длинные пулеметные очереди.

Немцы, видимо, решили начать контратаку. Неожиданно, сбросив маскировку, из укрытия выползли два, а потом еще четыре танка. Поднимая столбы пыли, они двинулись к перекрестку дорог. Семенов закусил губу и убрал руку со спуска. Его так и подмывало выпустить по немцам несколько снарядов. Танки скрылись за домами, деревьями и за завесой пыли.

С юга, теперь уже на большей высоте, снова показались немецкие самолеты.

Василий, усмехаясь, следил за ними и в тот момент, когда они начали менять порядок, готовясь перейти в пике и атаковать, поднял руку.

— Янек, иди сюда, быстро.

Кос быстро проскользнул у основания орудия и встал в башне рядом с командиром.

— Посмотри в перископ. Видишь самолеты?

— Вижу.

— Внимание, сейчас начнут бомбить, — быстро объяснял Василий. — Наши провели артиллерийскую подготовку, но в атаку не пошли. Немцы же на всякий случай вызвали самолеты, но, видимо, не выдержали напряжения и двинулись в контратаку. Это и есть то самое неосторожное движение, о котором ты спрашивал.

Заметив над землей поднятые танками столбы пыли, немецкие летчики приняли их за объект атаки. Самолеты с воем вошли в пике, сбрасывая одну за другой бомбы…

— Это они в своих? — спросил Кос.

— По своим лупят, — радовался Елень, стоявший по другую сторону орудия.

Семенов толкнул Янека в спину:

— По местам! Густлик, заряжай осколочным. Янек, внимательно слушай, а ты, Григорий, заводи мотор и будь готов.

Уже пятый самолет выходил из пике, а шестой стремительно шел в атаку, когда в шлемофонах отозвалась штабная радиостанция.

— «Сосна», «Ель», «Лиственница», внимание!.. Вперед!

Семенов знал, что через минуту последует команда и его танку. Спокойно навел пушку на противотанковое орудие, стоящее у дороги. Было видно, как к нему бегут немцы в пятнистых куртках и занимают позиции.

— «Дуб», «Бук», «Граб», внимание!..

Теперь маскировка была уже излишней, и, прежде чем послышалась очередная команда, раздался выстрел… Сквозь оседающие облака дыма и пыли стало видно завалившееся набок орудие с торчащей кверху оторванной трубой станины. Мгновенно в прицел была поймана акация, с минуту Василий отыскивал миномет и, не обнаружив его, выпустил по дереву один за другим два снаряда. Сердце командира радостно забилось, когда внезапно вверх высоко взметнулся гейзер разрыва.

— Боеприпасы рванули, — прошептал он и громко добавил: — Противотанковым заряжай!

— «Дуб», «Бук», «Граб», внимание! — повторила бригадная радиостанция, и вот долгожданная команда: — Вперед!

— Механик, стоп! — остановил Василий Григория, который уже выжал сцепление и включил скорость.

Семенов развернул ствол в ту сторону, где заметил двигающуюся крышу, секунду отыскивал ее и наконец увидел, что она еще движется, пытаясь занять позицию возле построек фольварка. Василий навел пушку в самый центр соломенной крыши и выстрелил. Крыша дрогнула, сдвинулась в сторону, и из-под нее, как раненый зверь, выполз огромный «фердинанд». Самоходка, пятясь, разворачивалась.

— Подкалиберным заряжай!

— Готово!

Василий старательно высчитал поправку, и как раз в этот момент «фердинанд» остановился на несколько секунд. Поручник воспользовался этим и всадил снаряд прямо в башню вражеской машины. Не дожидаясь результата выстрела, скомандовал:

— Механик, вперед! Полный газ!

Танк рванулся с места, как резвая лошадь, застоявшаяся в конюшне. Они скорее выскочили, чем выехали, из окопа и двинулись на фольварк.

— Янек, бей по амбразурам и окнам!

Кос прильнул к прицелу. Некоторое время в нем мелькали зеленые иглы сосен да верхушки подминаемых танком низких деревьев, но вот в прицеле посветлело — танк въехал в сад. Через смотровую щель Янек увидел, как промелькнули несущиеся вперед соседние танки и между яблонями, за пасекой, показался дом, чернеющий провалами выбитых окон. В глубине его, как глаза кошек в темном подвале, сверкнули искорки пулеметных очередей, Янек тут же открыл по ним огонь и подавил пулеметы противника, столь опасные для движущейся за танками пехоты. Затем он «обработал» два окопа и пролом в стене у самой земли. Но вот танк немного свернул в сторону и между двумя строениями въехал во двор фольварка. Из-за угла выскочил немецкий солдат с фаустпатроном. Короткой очередью Кос уложил его. Падая, немец успел нажать на спуск, и по вытоптанному двору фольварка, словно футбольный мяч, покатился снаряд. Он взорвался, ударившись о груду камней.

Рядом с убитым немцем появился мчавшийся бронетранспортер. Заметив танк, водитель резко затормозил и стал разворачивать машину, а в это время, укрывшись за его броней, два десантника, в покрытых маскировочными сетками касках, строчили из пулемета. Расстояние до бронетранспортера было чересчур мало, чтобы поразить его выстрелом из орудия. Мгновенно оценив обстановку, Семенов приказал механику:

— Тарань!

Саакашвили дал газ, и танк рванулся на вражескую машину. Отброшенный сильным толчком, бронетранспортер, теряя колеса, врезался в каменную стену, а танк, вовремя затормозив, остановился как вкопанный, избежав в последнее мгновение столкновения со стеной.

Неожиданно справа и слева появилось множество серых фигурок: бежали польские и советские солдаты. Они стреляли очередями из автоматов, швыряли гранаты в окна и двери домов, выводили из подвалов пленных. Отдельные группы немцев бежали в сторону леса. Янек знал, что там они наверняка попадут в руки гвардейцев, замкнувших на опушке кольцо окружения.

Он поднял ствол своего ручного пулемета и, слегка нажимая на спуск, выпустил очередь над их головой.

— Тата-та-тата, тата-тата-тата, та-та-та…

— Ты что это вытворяешь? — недовольно спросил Семенов.

— Свое имя выстукиваю, — ответил он с улыбкой. — Ты же сам еще в Сельцах говорил, что я должен научиться.

Группа автоматчиков направлялась к их танку, но неожиданно они повернули, как-то странно замахали руками над головой и бросились врассыпную.

— Да свои же мы, чего боитесь? — с досадой проговорил Григорий и приоткрыл люк, чтобы остановить беглецов. Но едва он успел высунуть голову, как тут же захлопнул тяжелую крышку и растерянно пробасил:

— Проклятая… И меня нашла…

— Что случилось?

— Да ужалила.

— Пуля? — забеспокоился Василий.

— Какая пуля? Пчела. Целый рой броню облепил.

Только теперь все почувствовали в танке запах меда.

Янек через прицел видел, как во дворе фольварка обнимаются и целуются польские и советские солдаты, как в одно место собирают пленных, взятых во время атаки на фольварк, а в другое сгоняют овец, найденных в коровнике. А к их танку ближе, чем на десять метров, никто не решался подойти. Смельчаки, рискнувшие приблизиться, поспешно удирали без оглядки.

— Что же теперь делать? — не выдержал Кос. — Сидим, как в тюрьме. Надо попробовать…

— И не думай, живым не выйдешь, — возразил Елень. — Подождите, я, кажется, придумал…

Густлик набросил куртку на голову, натянул рукавицы, быстро открыл люк и выскочил на броню. Люк захлопнулся, но в танк успели проскочить две обезумевшие пчелы. Они начали сердито жужжать, угрожая танкистам, но вскоре успокоились и забились в угол.

Между тем Елень достал лопату, притащил углей из пепелища сгоревшего дома, сложил их возле танка с наветренной стороны и стал бросать в огонь охапки зеленой листвы. Густой дым окутал танк, проникая через щели внутрь.

— Из боя вышли невредимыми, а этот чертяка нас задушит, — закашлялся Григорий.

От дыма в танке сделалось темно и душно. Наконец послышались удары лопаты о броню и голос Густлика:

— Вылезайте, теперь не покусают.

Быстро открыли люки. Первым выскочил Шарик, за ним — остальные члены экипажа. Все заметили, что бок и правая гусеница танка облеплены медом. Видимо, промчавшись через пасеку, танк раздавил улей. Шарик, морща нос от дыма, пристроился сбоку и стал слизывать с ведущих колес смешанную с пылью сладкую липкую массу.

— Вижу, ты специалист, Густлик, — похвалил Еленя Семенов. — Хорошо бы снова заглянуть на пасеку и запастись медом. Можно бы и командиру бригады подарок сделать.

— Да, неплохо бы. — Елень почесал затылок. — Только бочоночек для этого нужен…

Регулировщики уже направляли танки на новые боевые позиции, отводя их за строения. Видимо, немецкое командование тоже получило донесение о случившемся и приказало обстрелять фольварк. Первый снаряд, прилетевший с южной стороны и ударивший в стену дома, никого не ранил, да и воспринят он был даже с какой-то тайной радостью, словно подтверждение того, что фольварк и деревня Студзянки отбиты у врага.

### 17. Награда

Сражение не закончилось захватом Студзянок. Через два часа танкисты двинулись лесом на юг и расположились на позициях стрелковых подразделений, на внешнем кольце окружения. Вечером они отразили атаку немецкой пехоты и танков. Ночью их должны были сменить, но помешал противник, и только через сутки, рано утром, бригаду отвели с передовой.

Солнце уже поднялось над горизонтом, когда они проходили через место боя. Вокруг Студзянок, на раскинувшихся полях, расположенных на возвышенности, напоминающей перевернутый щит, стояли разбитые бронетранспортеры, танки с обгоревшими башнями, направленными в землю стволами и разорванными гусеницами. Танкисты рассматривали их внимательно: свои — с сожалением, фашистские — с ненавистью. Были здесь и угловатые средние танки, и длинноствольные «пантеры», и приземистые, тяжелые «тигры». Позднее представители штабов установили, что польская бригада уничтожила сорок немецких танков и самоходных орудий, а своих потеряла восемнадцать.

Бригаду отвели в большой лес в центре захваченного плацдарма, в резерв 1-й армии, соединения которой форсировали Вислу и заняли оборону на севере, вдоль речки Пилицы.

Под вечер в день ухода с позиций, несмотря на то что бригада находилась в радиусе действия тяжелой артиллерии, а немецкие самолеты шли широкими волнами по безоблачному небу, было объявлено общее построение.

Солнце уже склонялось к западу, его косые лучи с трудом пробивались сквозь кроны деревьев, а там, где сосны росли гуще, полутени лежали под стволами. Вдоль рядов, с правого фланга, шагал генерал, за ним — офицер штаба и солдат со сбитым из двух досок подносом. Экипаж «Рыжего» стоял на левом фланге. Чем ближе подходил генерал, тем отчетливее слышался его голос:

— За героизм, проявленный в борьбе с немецкими оккупантами, подпоручник Александр Марчук награждается Крестом Храбрых… Хорунжий Юзеф Чоп награждается Крестом Храбрых… Капрал Мариан Бабуля награждается Крестом Храбрых…

Наконец генерал остановился перед экипажем «Рыжего».

— Командир танка поручник Василий Семенов награждается Крестом Храбрых… Наводчик капрал Густав Елень, механик-водитель плютоновый Григорий Саакашвили, радист капрал Ян Кос награждаются Крестом Храбрых…

Каждый ответил: «Во славу Родины!» Василий произнес это спокойно, Густлик — громко, Григорий — вдохновенно, а Янек — несмело. Генерал брал кресты с деревянного подноса и прикреплял их к промасленным, грязным, пыльным комбинезонам. Каждому смотрел в глаза, пожимал руку и, обняв, целовал в обе щеки. Потом вставал по стойке «смирно» и прикладывал руку к головному убору.

Янек получил награду последним. Генерал прикрепил крест, но продолжал стоять. Брови его нахмурились, и по всему было видно, что он чем-то недоволен.

— Непорядок у вас, — повернулся он в сторону Семенова. — Почему не весь экипаж в строю?

Семенов, не веря ушам, осмотрел строй — все были на месте.

— Все в строю, товарищ генерал.

— Вижу только четверых, а где собака?

— Шарик! — позвал Янек.

Овчарка, оставленная у танка, скучала, не понимая, почему ей нельзя быть вместе со всеми. Заслышав голос хозяина, она стремглав примчалась.

— Прикажи ему сесть.

— К ноге, Шарик! Сидеть!

— Повара ко мне! — приказал генерал.

Между деревьями появился незнакомый экипажу солдат в белом фартуке и колпаке. Он шел торжественно, неся перед собой большую фаянсовую тарелку с отбитым краем, на которой в несколько рядов лежала поджаренная колбаса. Генерал взял тарелку и, присев на корточки, поставил перед собакой.

— Иначе не можем тебя отблагодарить, — пояснил он не то себе, не то овчарке, не то экипажу.

Потом, повернувшись к Косу, вручил ему латунную медаль, вырезанную из ободка гильзы артиллерийского снаряда.

— Повесь ему на ошейник!

Янек прочитал тщательно выцарапанную надпись на медали: «Шарик — собака танковой бригады».

— Ого! — прошептал Елень. — Сам генерал ему дал. А повар не захотел идти, помощника с колбасой прислал.

Слова адресовались соседям по шеренге, но генерал услышал и, посмотрев на Еленя, пояснил:

— Капрал Лободзкий погиб. Снаряд из «фердинанда» угодил в автомашину, когда она везла кухню; повара смертельно ранило осколком.

Елень опустил голову.

Генерал подумал, что танкисты еще не знают всего и только по мере того, как будут проходить дни, начнут замечать отсутствующих в строю и поймут, что многих друзей они уже никогда не увидят. Сейчас только ему одному известно, что в окрестных лесах и полях выросло более семидесяти могильных холмиков и, наверное, их будет еще больше, потому что двести человек отвезли в госпиталь. Не только живые получили кресты под Студзянками…

— Гости прибыли, гражданин генерал, — доложил офицер из штаба.

Раздалась команда: «Смирно! Равнение направо!»

Генералы из штаба армии приняли рапорт и вручили командиру бригады крест Виртути Милитари.

Командир вышел на середину поляны, поднял орден над головой. Солнце блеснуло на вишневой эмали, оттенив яркие — черный и синий — цвета на ленте.

— Танкисты! Не я, а вы заслужили этот крест для своего командира, для бригады…

После команды «Разойдись!» все бросились поздравлять друг друга. Около награжденных собирались группы солдат: они пожимали руки, поздравляли.

Лидка тоже пришла поздравить. На ней было чистое, выглаженное обмундирование, волосы — пушистые, недавно вымытые. Она по очереди пожала руки членам экипажа, а Янека поздравила последним.

— Не знала… Очень беспокоилась за тебя, — начала она. — Все рассказывают, даже трудно поверить, что ты и твой экипаж…

Янек слушал молча, глядя ей в глаза.

— Говорят, вечером будут фильм показывать. Приходи к радиостанции, вместе пойдем.

Янек почему-то подумал о хорунжем Зенеке и посмотрел на друзей.

— Может, вместе придем, — сказал он нерешительно, — всем экипажем…

Вдруг он замолчал. Взгляд его был направлен на Шарика, который сидел перед тарелкой с поджаренной колбасой и длинно зевал, втягивая воздух. Тонкая ниточка слюны стекала с его морды.

— Прости, совсем забыл, — извинился Янек перед девушкой и, подбежав к собаке, произнес: — Ешь, Шарик, это тебе.

Криво усмехнувшись, Лидка резко повернулась и ушла.

Шарик ел спокойно, с достоинством. Янек уселся возле него на траве. Он услышал, как Григорий вполголоса сказал Еленю:

— Хорошая девушка верит в джигита, и тогда джигит богатырские дела вершит. Плохая девушка не верит в джигита. Если он совершает геройский поступок, который все видят, она говорит: «Трудно поверить». Скажи сам, разве это хорошая девушка?

— Хочет вечером с ним показаться, ведь теперь у него Крест Храбрых, — добавил Густлик.

Кос отвернулся, сделав вид, что не слышит. Слова друзей его огорчили. Досадно, что они судачат об этом…

Когда все собрались у танка, солнце уже садилось. Последние лучи его угасали. Григорий вытащил ящик с инструментом, снял с Шарика ошейник и с помощью напильника и молотка прикрепил к нему латунную медаль с надписью.

Собака, заинтересованная необычной деталью на ошейнике, пыталась ухватить зубами ремень. Саакашвили отталкивал ее то правой, то левой рукой и спокойно объяснял:

— Шарик, не мешай! Прочитать тебе, что тут написано? Слушай: «Шарик — собака танковой бригады». Да перестань ты, наконец. Медаль тебе не дали, медали для людей. А это как раз для тебя, с этим не пропадешь.

Янек отошел за танк, осмотрелся и, убедившись, что никто не видит, снял с груди крест и приложил к броне:

— Тебе, «Рыжий», тоже полагается награда. Это ты нас прикрывал и вывозил…

Темнело. Небо на западе становилось холодным, темно-синим, и только на севере сохранился зловещий багровый отблеск. Семенов подошел к Янеку и показал туда взглядом.

— Это от пожарищ, — проговорил он. — Город полыхает…

### 18. Мост

Когда косари убирают урожай и под звон кос шаг за шагом продвигаются вперед, устилая свой путь колосьями, есть в этом что-то напоминающее наступающий фронт.

Когда же уставшие косари останавливаются перевести дух, смахнуть с лица пот, наточить косы, это тоже похоже на фронт, готовящийся к новому наступлению.

В начале августа советские армии вышли к Висле, форсировали ее и вместе с польскими дивизиями перешли к обороне захваченных плацдармов, готовясь к новому наступлению.

Противник подтянул свежие дивизии из Голландии, Бельгии, Италии и бросил все силы, чтобы вернуть позиции на левом берегу реки. Но это ему не удалось, войска устояли в жестоком бою.

За спиной была река со взорванными мостами, выщербленные взрывами дороги, железнодорожные пути, на которых огромный стальной плуг войны вспорол полотно, изогнул рельсы. Все требовало восстановления и ремонта. Тысячи эшелонов со снарядами, горючим для автомашин, танков и самолетов должны были пройти по дорогам к самой линия фронта.

Рядом, в столице Польши, в самом сердце страны, пылал пожар восстания, притягивая взоры, сердца и мысли народа. Как только фронт набрал силу, началось наступление. Первый удар был нанесен по 4-му танковому корпусу СС, который оборонялся между Западным Бугом и Наревом южнее Праги, правобережной части Варшавы.

Вместе с советской 47-й армией, наступающей с юга, пошла в наступление польская 1-я пехотная дивизия имени Тадеуша Костюшко. Ее солдаты освободили Анин и рвались вперед через пригороды, сосновые леса на песке, штурмуя глубоко вкопанные в землю доты и блиндажи. Так дошли до Грохува и Утраты. В этих боях были разбиты 73-я дивизия и 1131-я бригада гитлеровцев. Безуспешно пыталась контратаковать наши войска их 19-я танковая дивизия.

Как только обозначился успех наступления на пражском направлении, было принято решение перебросить сюда всю польскую армию. Советские гвардейцы начали сменять польские дивизии на Пилице. Полки один за другим возвращались на восточный берег Вислы к шоссе и начинали форсированный марш на север. В числе вернувшихся за Вислу была и знакомая нам танковая бригада. Танки шли по местам, где в первых числах августа началось форсирование реки.

Проскочив через мост, танки на большой скорости ночью вышли к Стара-Милосной. С возвышенности на горизонте были видны зарево и тяжелые клубы черного дыма. На рассвете танкисты, всю ночь не смыкавшие глаз, начали готовить танки к бою, как тогда, под Студзянками.

«Рыжий» к тому времени изменил цвет и остался рыжим только по названию. Броню еще на плацдарме покрыли свежей краской, подправили орла на башне. Глупый Шарик размазал ему правое крыло — толкнул мордой Янека, когда тот красил.

Экипаж Василия весь день возился у танка, проверял механизмы, заменял треснувшие звенья в гусеницах. Только вечером смертельно уставшие танкисты прилегли у машины, укрытой между деревьями Баварских лесов.

Семенов показал на запад, где небо над деревьями было окутано клубами дыма, и сказал:

— Это самая грозная из всех туч, какие мне доводилось видеть.

Рядом сидел Шарик, хмурый и беспокойный, видимо, его дразнил запах дыма и пожарищ.

— Как думаете, возьмем Варшаву? — спросил Кос.

— Глупый вопрос, — заметил Григорий. — Раз сюда пришли, конечно, возьмем…

Он успел привыкнуть к мысли, что там, где они появляются, победа остается за ними. И не было времени подумать, что так могло быть не всегда.

— Я не совсем уверен, — покачал головой Семенов. — Еще ни один большой город, расположенный за рекой, не удавалось брать с ходу. Всегда его сначала окружали. Вот если повстанцам удастся удержать плацдарм…

— Плацдарм или мост… — высказался Елень.

— С мостами ничего не получится, — продолжал Семенов. — Наверное, они уже давно заминированы. Вот если бы удалось прорваться танкам с пехотой и застичь их врасплох…

— Я «Рыжего» попрошу, поднажму на газ, он и проскочит, — сказал Саакашвили и с улыбкой посмотрел на танк.

С минуту продолжалось молчание: видимо, каждый думал о своем.

— Почему немецкие танки так воинственно называются: «пантеры», «тигры»? А наши совсем просто: Т—34, Т—70? — спросил Янек.

— Ясное дело, — начал было Григорий, но тут же умолк, затем растерянным тоном проговорил: — И в самом деле, почему?

Все посмотрели на поручника, а он — на ребят.

— Мне кажется, что у всех фашистов война в крови. Гитлер хочет прикрыть ярким названием смертоносные орудия. Воспитывает у солдат желание убивать.

— Мы ведь тоже дали название нашему танку, — насупил брови Кос.

Семенов посмотрел на Шарика, ласково потрепал его и сказал:

— Это же хорошо. Полюбили мы наш танк, поэтому и имя ему дали. И несет он людям освобождение. Кончится война, наступит мир, будет согласие между людьми… Никто из нас не собирается всю жизнь воевать. Я опять займусь метеорологией, Григорий — тракторами, Густлик — кузнечным делом, а вот Янек…

— Кем бы мне быть? — растерялся юноша.

— Ты был охотником, тигров выслеживал, теперь «тигры» поджигаешь, но ведь еще молодой… Будешь учиться.

— Буду, только сперва отца надо разыскать.

Разговор прервался, минуту-две длилось молчание. Григорий толкнул Янека в бок.

— Гляди-ка… К тебе, наверно?

По тропинке шла Лидка. Кивнув ребятам, уселась рядом, одернув подол юбки на коленях.

— В штабе говорят, бой жаркий идет, за каждый дом бьются…

— Бой в городе всегда трудный, — заметил Семенов.

— Наши, говорят, уже в Грохуве. Завтра с утра пойдете в наступление вместе с пехотой. Поосторожнее…

— Обязательно будем осторожно… — засмеялся Григорий. — Одна мама говорила летчику: «Летай, сынок, низко и не быстро».

— Ладно, хватит насмехаться. Я-то знаю, о чем вы думаете, а вот вам моих мыслей не угадать… Мне известно, где вы будете действовать, поэтому попросить вас хотела: на Виленьской, недалеко от вокзала, третий с края — мой дом, желтый такой, небольшой, до войны я в нем жила…

— Хочешь, чтобы посмотрели, на месте ли? — спросил Елень.

— Вот именно. Там мой брат остался, может, еще и сейчас живет. Мы с мамой уехали на восток, а он остался.

Девушка говорила тихо, ласково, не как обычно. Янеку стало жаль ее, и он даже подумал: зря они с ней так неприветливо обошлись. Он протянул руку и коснулся ее ладони.

— Посмотрим, Лидка, и расскажем. Если стоит твой дом, при докладе по радио добавлю слово «в порядке». Поняла?

— Спасибо, — поблагодарила девушка и протянула Василию термос: — Воды вам принесла. Наверно, пить захотите, как под Студзянками. С водой здесь трудно, а нам все же легче — из колодца берем, мы ведь не на передовой…

Подарок ее застал врасплох даже Василия. Прошло несколько минут, прежде чем он догадался поблагодарить. Остальные молчали, как воды в рот набрали. Лидка погладила растянувшегося Шарика, шепнула ему что-то на ухо, потом встала и громко сказала:

— Кажется, из всего экипажа только он один меня и любит. Всего доброго, ребята, до встречи.

Экипаж смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом тропинки. Саакашвили схватился за голову и быстро заговорил:

— По-грузински читаю, по-русски читаю, по-польски почти все читаю. На глазах девушки ничего не могу прочитать!

— Не «на глазах», а «по глазам» говорят, — поправил его Елень. — Я тоже никак не возьму в толк. Рада она тебе, Янек, или нет?

— Отстань, не время сейчас для таких разговоров.

— Погадать бы: любит, не любит… Только не на чем, — улыбнулся Семенов, и внезапно его глаза поголубели, а лицо осветилось радостью. Он повернулся к Янеку: — Говоришь, не время сейчас? Неправда, самое время. Разве мы воюем только из ненависти? Нет, и из любви! Воюем за то, чтобы ребята с девушками гуляли, любовались красивыми облаками… Ну вот, говорил вам, что я в первую очередь метеоролог. Опять об облаках заговорил…

Из глубины леса, где стояли замаскированные танка, раздался прерывистый вой сигнала.

— В машину, ребята. Пора!


В сумерки лесом и полем, по бездорожью, а потом мимо домишек солдаты 2-го пехотного полка провели танки в предместье Праги. Там долго пришлось стоять. Пришли новые проводники. Теперь их путь пролегал по пологой железнодорожной насыпи, спускался вниз на вымощенные булыжником улицы, похожие на ущелья с высокими стеклами. Гусеницы грохотали по мостовой, рев мотора оглушал, гарь и дым проникали в танк; впереди виднелись отблески пожара. После нескольких поворотов танкисты потеряли направление и оказались во дворе, вымощенном булыжником. Слева и справа тянулись трехэтажные флигели, стоящее впереди здание преграждало дорогу. Танк остановился перед высокими воротами, через которые когда-то въезжали во двор груженные доверху телеги.

Проводник спрыгнул с танка и пошел искать командира. Через минуту со стороны ворот раздался голос:

— Танкисты, на совещание!

Елень и Шарик остались в танке, а остальные вышли во двор, где их приветствовал высокий пехотный офицер. Крепко пожав им руки, он повел их к воротам. Двигаясь почти на ощупь, свернули вправо и оказались в сенях, а оттуда, через деревянную дверь, прошли в комнату. Под сапогами хрустело стекло. От покосившегося окна с висящей на одной петле рамой тянуло холодом.

— Осторожно, — предупредил офицер, — головы пригните.

Они подошли к подоконнику, на котором лежали мешки с песком. Офицер показал Семенову на узкую щель бойницы:

— Смотрите.

Перед ними была площадь, огороженная стенами домов. Крыши были сожжены, и вместо них торчали обгоревшие бревна, четко выделявшиеся на фоне багрового неба.

— Готовы? — спросил офицер. — Теперь смотрите внимательно. В доме напротив, в подвале, бойницы. Сейчас похлопочу, чтобы они ожили.

Офицер свистнул, и по его знаку с верхних этажей раздались пулеметные очереди, вынудившие немцев открыть ответный огонь. По вспышкам танкисты определили будущие цели. Когда все стихло, офицер уселся на полу и пригласил танкистов сесть рядом.

— Нам нужно, чтобы вы на рассвете по сигналу вышибли ворота и огнем из пушки уничтожили эти огневые точки. Тогда мы двинемся, а вы нас поддержите, пойдете за нами.

— Зачем вышибать? Достаточно немного приоткрыть, чтобы просунуть ствол, — сказал Семенов. — Постараемся сделать все, что от нас зависит, а как вы двинетесь, то откроем ворота настежь.

— Вы осторожные, — усмехнулся офицер.

— Мы-то осторожные, но главное — здесь люди будут жить. Зачем же ворота ломать?

— Как хотите, я согласен.

Когда они вернулись во двор, то остановились в изумлении: весь танк был облеплен людьми. Они сидели на броне, стояли вокруг.

— Кто такие? — опросил Семенов.

— Местные жители, — ответил офицер. — Прямо сладу с ними нет. Зачем же вы залезли на танк? — крикнул он, повышая голос. — Просили ведь вас сидеть в подвалах.

— Машину пришли посмотреть, пан поручник. Вот громадина…

— Мое почтение, панове танкисты. Пшепюрковского случайно не знаете? Он с нашей улицы, невысокий, с короткими усиками, как у Гитлера.

— С усиками?.. Нет, такого не знаем, — ответил с танка Елень.

— Может, он сбрил их. Его фамилия Пшепюрковский. Не слыхали, панове?

— К сожалению, нет.

Народ окружил их со всех сторон: кто сигареты протягивал, кто предлагал заглянуть в дом на минутку — выпить.

Янек, ободренный сердечной встречей, спросил:

— Может, кто-нибудь о поручнике Станиславе Косе слыхал?

— Не-ет… А кто такой? Земляк? Из Варшавы?

— Нет, из Гданьска. Вестерплятте защищал.

— Вестерплятте! — повторило сразу несколько голосов.

Дородная женщина вздохнула и спросила:

— Вы не торопитесь? Хельця, расскажи панам стихотворение.

Люди отодвинулись, образовался полукруг. На середину вышла невысокая девочка лет восьми.

Лица ее не было видно. Только светлое пятно коротко подстриженных волос да короткое платьице выше колен выделялись в темноте. Ее не надо было просить дважды. Стихи читались, видимо, не первый раз, девочка вышла, с минуту постояла молча, собираясь с мыслями, и начала:

~Когда заполыхали дни,
Огнем войны объяты,
Шеренгами на небо шли
Солдаты Вестерплятте.

А лето было то из лет…
И парни эти пели:
«Эх! То не боль… Ее уж нет…»
И раны не болели.

«Легко нам в небеса идти,
На райские поляны…»
А на земле цвели цветы
И пахло мятой пряно.

Где-то близко раздалась автоматная очередь, потом вторая, разорвалась ручная граната. Девочка словно не слышала, продолжала:

Мы встали в Гданьске грудь на грудь,
Шля с пулями проклятья.
Теперь иной пред нами путь,
Солдаты Вестерплятте.

— Пан, она какого-то там автомата не боится, — объяснила громким шепотом мать, — ни от какой бомбы не расплачется.

И если остр твой слух и взгляд,
Ты слышал напряженный
По тучам хмурым мерный шаг
Морского батальона.

Янек слушал, и слезы навертывались на глаза. Особенно потрясли Янека слова: «шеренгами на небо шла солдаты Вестерплятте». Девочка кончила читать. Кругом захлопали.

Кто-то, взяв мать под руку, похвалил девочку:

— Панина Хельця если уж расскажет, так расскажет.

Елень протянул из танка что-то завернутое в бумагу. Саакашвили взял и передал девочке сверток — дневную порцию сахару всего экипажа.

— Ну, ладно, кончайте спектакль, — говорил сердито офицер. — Расходитесь по своим подвалам. Не мешайте.

— Хорошо, хорошо. Уходим.

Елень вспомнил о просьбе Лидки и, спрыгнув на мостовую, схватил кого-то за рукав.

— Не знаешь, стоит еще дом на Виленьской улице, третий от станции, такой небольшой, желтый?

— Дня два назад стоял. А что?

— Ничего. Девушка одна интересуется, просила узнать.

— У кого-нибудь ключ от ворот есть? — расспрашивал Янек по поручению Василия.

— Пан Зюлко, пан Зюлко! — звали расходящиеся по подвалам люди. — Войска ключ от ворот разыскивают!.. Десятку, пан, ни за что заработаешь, ночь все-таки на дворе.

— Спеши, пан, а то скоро светло станет, тогда плакали твои денежки.

Нашелся пан Зюлко. Седой, согбенный человек быстро прошагал через двор.

— Распахнем настежь.

— А нам как раз настежь не надо.

— Сделаем, как надо.

Небо посветлело. У самой земли от дыма и тумана было еще сумрачно. Быстро, один за другим, пересекали двор штурмовые группы и исчезали в доме. Худощавый подросток увязался за одной группой и упрашивал:

— Дай, пан солдат, помогу везти эту коляску. — Парень потащил за собой станковый пулемет. — Вдвоем легче. Я здешний, из Праги, дорогу покажу, а заодно и памятники.

Оба исчезли за воротами, а через минуту появился офицер.

— Пора. Подъезжайте к воротам, мои ребята усилят огонь, тогда и начинайте.

Захлопнулись люки, танк осторожно двинулся вперед. Как договорились, пан Зюлко приоткрыл тяжелые чугунные ворота. Образовалась щель шириной в метр.

В этот момент пехота открыла огонь. Противник ответил пулеметными очередями из нижних этажей противоположного дома. Семенов один за другим выпустил три снаряда, и все удачно. Правда, расстояние было до целей небольшое, не больше двухсот метров. Из окна первого этажа сразу же стали выскакивать наши солдаты. В прицеле Янек увидел фигурку худощавого подростка, тащившего пулемет, но тут же потерял его из виду, потому что с первого этажа противоположного дома вновь начали стрелять немцы. Янек, старательно целясь, ответил им из своего пулемета, но прежде чем он снял палец со спускового крючка, Василий выпустил в то же самое место снаряд. В стене образовалась пробоина.

Танк двинулся за цепью пехоты, пересек небольшую площадь, выехал на середину улицы. Танкисты вели огонь по окнам и подвалам, ориентируясь по вспышкам выстрелов и разрывам гранат. Штурмовые группы исчезали в подъездах, пробирались через дворы и коридоры и только иногда, как игла, прошивающая толстой ниткой ватное одеяло, выныривали на улицу и с криками «ура» врывались в очередной дом.

Так они продвинулись до поворота улицы, и в это время Кос снова увидел того самого подростка. Прижавшись к стене дома, он показывал на угол стены и руками чертил в воздухе силуэт гриба.

— Внимание, за поворотом дот, — предостерег Янек, поняв знаки, которые подавал парнишка.

Танкисты осторожно выглянули и действительно метрах в ста заметили бетонный колпак, врытый в землю. Василий ударил по нему осколочным, потом противотанковым и опять осколочным. Взлетели вверх куски бетона, зазвенели стекла в окнах соседних домов.

Янек посмотрел на эти окна и в одном из них на третьем этаже заметил высунувшийся ствол ручного пулемета. Не мешкая, развернул «Дегтярев» в ту сторону и поймал цель на мушку. Мелькнула фигура гитлеровца. Янек нажал на спуск, и через минуту на мостовую упал пулемет, а следом за ним рухнуло тело.

Штурмовые группы двинулись вперед, танк шел за ними до выезда на широкую поперечную улицу, посредине которой тянулись газоны и проходили трамвайные рельсы. С изогнутых столбов свисали порванные провода. Немного дальше, слева, стоял красный, продырявленный пулями трамвайный вагон.

Опять около танка появился знакомый парень и, высунув голову из ворот дома, чтобы его лучше видели, показал руками, что при выезде на широкую улицу нужно быть внимательным — справа грозит опасность.

Василий быстро развернул башню вправо и приказал Григорию:

— Полный вперед, держи прямо на противоположную сторону.

Уже рассветало, когда они выскочили на аллею. Справа возвышались освещенные солнцем золотые купола церкви. Из-за церкви грянул пушечный выстрел, снаряд со свистом пролетел мимо: танк уже был на противоположной стороне улицы.

— Пехота отстала, — доложил Елень.

— Ну так что же? Возвращаться? — спросил Саакашвили.

— Стой! Подождем. Наблюдайте внимательно за подъездами и окнами.

«Рыжий» стоял посреди улицы одинокий и настороженный, как дикий зверь в чужом лесу. Башня его поворачивалась то влево, то вправо, пытаясь нащупать врага в провалах темных, таящих опасность окон. Впереди мостовая была разворочена, путь преграждала баррикада из телег, балок и наспех наваленных мешков с песком.

Янек заметил за мешками движение: бежали двое гитлеровцев в касках, с фаустпатронами. Вот они исчезли, но Янек не спускал глаз с того места, где они должны были появиться. Вот они вновь промелькнули в ближайшем проеме. Янек дал по ним очередь. Один упал, а второй успел перебежать улицу и исчез в подъезде. Нетрудно было догадаться, что он пересечет двор и появится в одном из окон, где-то сбоку танка, и, когда окажется на расстоянии нескольких метров от него, выстрелит. Пехота, которая могла их прикрыть, отрезана огнем и осталась за широкой аллеей. Кос мгновенно принял решение — ведь речь шла о жизни всего экипажа — открыл нижний люк у своего сиденья и, погладив собаку, приказал:

— Взять его, Шарик! Взять!

Овчарка заворчала, выскользнула через круглый люк на мостовую и через секунду неясной тенью мелькнула у подъезда.

— Внимание, Густлик, — сказал Кос, — наблюдай за этим домом справа, приготовь гранату.

На случай атаки с близкого расстояния, если ни пулеметы, ни орудие невозможно пустить в ход и если солдаты противника ухитрятся взобраться на броню, в башне танка имеются небольшие овальные отверстия, прикрытые металлическими грушами. Открыв их, можно выбросить гранату на броню, взрывом смести с нее непрошеных гостей.

— Не бойся, я предупрежу об опасности, — спокойно ответил Елень.

Янек замер у прицела, ему казалось, что с четверть часа уже прошло с тех пор, как он выпустил собаку. Он решил, что немец определенно подкрадется к танку сбоку. Но переоценил способности противника. Тот, видимо, побоялся подойти слишком близко к неподвижно стоявшей, но грозной машине. Неожиданно его голова показалась справа за грудой обломков, тут же исчезла, потом вновь появилась вместе с фаустпатроном.

Кос старался поймать цель на мушку, ему это не удавалось: ствол пулемета был развернут до отказа.

— Гжесь, подай вправо! — закричал он, хотя и видел, что времени не остается: гитлеровец в любое мгновение мог выстрелить.

В разбитом окне первого этажа мелькнула длинная, вытянувшаяся в прыжке тень, и овчарка оказалась на спине притаившегося фашиста. Фаустпатрон выпал из его рук и скатился по камням на мостовую.

Янек высунул голову из люка и что есть мочи позвал:

— Шарик, ко мне!

Подождал минуту, позвал вторично, потом еще раз, и наконец возле его лица появилась собачья морда. Овчарка вползла через люк в машину.

В этот момент справа и слева послышались выстрелы подошедшей пехоты. Василий приказал:

— Вперед!

Танк двинулся, а Янек еще возился с люком, на ходу закрывая его. Взглянув снова в прицел, Янек увидел выщербленные, торчащие к небу острые арки наполовину разрушенного готического костела. В руинах еще дымили дотлевающие угли. Укрывшись за развалинами, фашисты вели огонь из пулеметов и минометов. Василий отвечал им из танковой пушки.

Повернули вправо, чтобы укрыться за деревьями, росшими вдоль тротуара, и заехали за выступ стены. Огонь противника утих, и с минуту они спокойно ожидали пехоту, очищавшую от гитлеровцев соседние дома.

Внезапно сверху, прямо над их головами, затрещали пулеметные очереди, и на броню одна за другой полетели гранаты. Танк наполнился грохотом.

— Откуда бросают, гады? — спросил Григорий.

— Сверху, — отозвался Елень.

— Так и в мотор попасть могут.

— Двинь-ка по стене, только поаккуратнее, — приказал Василий, разворачивая башню стволом назад.

Саакашвили подал танк назад, разогнал его и у самой стены выжал сцепление. Тридцать тонн стали ударяло в стену. Сверху посыпался град кирпичей, все потонуло в клубах пыли. В танке слышно было только ворчание испуганного Шарика и нарастающий рев мотора. Григорий, включив сцепление, прибавил газу и на первой скорости стал выводить танк из-под обломков. Бронированная машина закачалась на неровностях, подняв высоко вверх нос, освободилась от обломков и выехала на мостовую.

— Вся стена завалилась, — доложил Елень, посмотрев назад.

В наушниках отчетливо раздался голос Лидки из штаба бригады.

— Я — «Висла», я — «Висла»… «Граб-один», где находишься? Прием.

— Я — «Граб-один». За нами широкая аллея, на которой справа церковь, слева — горящий костел, — ответил Кос. — Позавчера — в порядке. Прием.

— Я — «Висла», спасибо. Какой костел? Видишь перед собой парк? Прием.

В то время как велся этот разговор, танк двигался вперед за пехотой, гремели пушечные выстрелы. С короткой остановки танк уничтожил бетонный дот и помчался по мостовой, слегка подымавшейся вверх.

— Я — «Граб-один», парк впереди, слева — мост. Да ведь это Висла! Настоящая. Висла под мостом.

Танк опять выехал на поперечную улицу. Слева показался мост на пяти опорах, похожий на туннель, сделанный из фермы с мелкими ячейками, выгнутой дугами вверх на двух средних пролетах.

— Механик, влево, — приказал Василий. — Больше газу!

Янека охватил озноб, от которого свело мышцы лица и мурашки побежали по спине. Настала именно та минута, о которой говорили вчера вечером: прорвались, до моста остается несколько сот метров. Если успеют, если противник ошеломлен внезапностью, то через несколько минут они окажутся на противоположной стороне, в Варшаве.

«Рыжий» несся все быстрее. Набрав максимальную скорость, он, лязгая гусеницами по мостовой, обогнал бежавших солдат и помчался как пришпоренный конь.

Мост, похожий на квадратный туннель, был уже прямо перед танкистами, а за ним на противоположном высоком берегу виднелись дома, над ними дым и красные языки пламени от пожаров. От въезда на мост их отделяло двести, сто пятьдесят, сто… метров.

Посреди моста взметнулся огромный яркий сноп света. Ферма как будто нехотя приподнялась вертикально вверх, разломившись пополам, и вслед за этим до них донесся грохот разрыва.

Едва он успел заглушить все остальные звуки, Василий приказал механику:

— Стой!

Если даже Саакашвили и услышал бы приказ, то не успел бы его выполнить. Танк вдруг сам остановился, словно путник, на которого спереди неожиданно налетел порыв урагана, а потом, бессильно молотя гусеницами по камням, сдвинулся с места, развернулся и замер у самого въезда на мост.

Сверху падали изогнутые железные балки. Василий успел заметить, что с нашей стороны реки сохранился один пролет, и в этот момент на броню обрушился тяжелый удар.

Янек увидел, что Григорий с запрокинутой назад головой осел на сиденье. Янеку хотелось перехватить управление, но тут и у него в глазах потемнело, руки перестали слушаться. Он еще смог ощутить, что танк после удара снесло с мостовой и отбросило назад и вниз.

— «Граб-один», я — «Висла», — звал голос Лидки в наушниках. — «Граб», где ты?.. Ответьте… Прием.

Хотелось ответить, губы шевелились беззвучно. В глазах поплыли оранжевые круги. Янека охватил страх: а вдруг это конец и он уже больше никогда ничего в жизни не увидит, не сможет прочитать Марусино письмо, которое она, наверное, уже послала из госпиталя. Янек еще услышал, как взвизгнул от боли Шарик, и сразу вокруг все угасло в его сознании, перестало существовать, растворилось в тишине.

Мотор заглох. Василий вытер с лица кровь и открыл люк. Да, танк съехал по откосу задом и теперь стоял с высоко задранной в небо пушкой, со стороны противника прикрытый насыпью. Ощутив острую боль вверху позвоночника, Василий позвал:

— Янек! Густлик!

Ответом ему была тишина.

— Гжесь! Ребята!

Тишина. Снизу тянуло чадом от горевшего масла. Каждое мгновение мог вспыхнуть пожар. Василий протянул руку к Еленю, который бессильно свисал на ручке замка, обхватил его и начал осторожно вытаскивать из танка.

По мостовой дробно застучали сапоги — это подбегали пехотинцы.

### 19. Полевой госпиталь и полевая почта

Первым начал действовать Шарик.

Поваренок, который принес ему утром кашу, оставил дверь приоткрытой. Пес, не вставая со своей подстилки, полизал немного, но до конца доедать не стал. Тоска была сильнее голода.

Шарик знал, что его привезли сюда вместе с Янеком Косом и его друзьями, что все вместе были они в большом помещении, пахнущем кровью, где кто-то чужой с ласковыми руками занялся его сломанной лапой. Потом боль стала такой сильной, что все заслонила темнота, лишенная запахов и звуков. Когда к нему опять вернулась способность наблюдать, чувствовать запахи, он лежал один в этой небольшой комнатке, куда принесли ему еду. Он не знал, где его хозяин, и это было причиной того, что ел он без аппетита, без радости.

Дверь всегда была тщательно закрыта, и только сегодня осталась там узкая щель. Шарик поднялся на трех лапах, но все завертелось у него перед глазами, он покачнулся и упал. С минуту он лежал на левом боку и тяжело дышал. Быстро поднималась грудь, покрытая взъерошенной, свалявшейся шерстью, подергивалась кожа на запавшем животе. Правая передняя лапа Шарика была покрыта толстым слоем гипса, а голова перевязана бинтами.

Но Шарик не отступил после первой попытки: осторожно поднялся и немного постоял без движения, опираясь боком о стену. Теперь дело пошло лучше; он чувствовал, как у него кружится голова, но темнота не застилала больше глаз. Шарик медленно заковылял к двери вдоль стены. Он не мог открыть ее ни лапой, ни забинтованной мордой, поэтому толкнул боком. Дверь подалась, но он снова упал, зато теперь путь перед ним был открыт. В коридоре ярко светила не прикрытая абажуром электрическая лампочка, двери в палаты были прикрыты, и за ними застыл теплый полумрак осеннего раннего утра.

Шарик поднялся в третий раз и заковылял по коридору, упорно стремясь напасть на след. Запах лекарств заглушал все остальные. Нюх не подсказывал ему, где спрятали Янека. Шарик решил искать. Он двинулся вдоль стены, проскользнул из коридора в палату; здесь, пропутешествовав под койками, он обошел все углы.

На койках лежали люди, но все чужие. Нет, это не здесь. Он проковылял к следующей двери. Дверь эта вела в маленькую палату с кафельной печью в углу, с тремя койками у стены и еще одной — у окна. Счастье улыбнулось Шарику. От радости он завизжал и лизнул свесившуюся руку. Это была рука его хозяина! Потом он опять тихонько заскулил. Янек, очевидно, спал. Шарик не отважился залаять, боясь его разбудить.

Радость придала ему силы. Шарик той же дорогой вернулся в свой чуланчик, схватил зубами подстилку — тюфяк, сшитый из солдатской шинели и набитый соломой. Теперь он тащил его по коридору, останавливаясь через несколько шагов и тяжело дыша от усталости. Наконец он добрался до палаты, протиснулся в дверь и, услышав чьи-то приближающиеся шаги, быстро, как только мог, спрятался под койкой.

Он еще раза два дернул тюфяк, затаскивая его в угол, и тут у него снова потемнело в глазах. Он упал на бок, не в силах сделать ни одного движения.

Шарик чувствовал, что этот кто-то, вошедший за ним в палату, присел на корточки. Шарик хотел на него зарычать, но почувствовал легкое прикосновение и уловил в запахе что-то знакомое. Он захотел посмотреть. Ему удалось приоткрыть один глаз, и он увидел знакомую девушку в белом халате, из-под которого на правом плече виднелась повязка из бинтов.

Шарик попробовал вспомнить. Виделось ему поле, каша с мясом, человек, который был врагом и сидел на дереве… Он не мог все это связать и понять. Однако он успокоился и закрыл глаза; ласковое поглаживание было так приятно. К нему возвращались силы.

В палату опять кто-то вошел, заговорил решительным, резким голосом. Шарик ощетинился, двинул головой и увидел высокого человека в очках, с лысой блестящей головой, а за ним — еще двух других. Девушка, которая только что его гладила, стояла по стойке «смирно» и говорила звонким, чистым голосом:

— Благодаря ему не только я осталась жива, но и батальон гвардии капитана Баранова уцелел и вышел из окружения.

— Перестаньте морочить мне голову. Здесь вам не пионерский лагерь, чтобы рассказывать сказки о героических собаках.

На четвертой койке, той, что стояла у окна, приподнялся раненый, сел. Его левая рука была в гипсе и торчала на подпорке перпендикулярно телу.

— Товарищ профессор, гвардии старшина Черноусое докладывает, что она говорит правду. — Старшина здоровой рукой пригладил усы и добавил: — Товарищ профессор, выпишите меня из госпиталя.

— Этот опять за свое. Как же я тебя выпишу с такой рукой, она же у тебя в гипсе. Вздор! — Врач махнул рукой и вернулся к начатому разговору. — Условия и так трудные, я борюсь за жизнь людей, а вы мне тут хотите внести инфекцию…

— Я продезинфицирую…

— Хватит. Собаку отнести обратно. — Он показал рукой на дверь и с удивлением спросил: — А вы что здесь делаете?

На пороге в шлемофонах и шинелях стояли два танкиста.

— Сейчас не время для посещений, — рассердился профессор. Подойдя ближе и рассмотрев генеральскую змейку на погонах одного из танкистов, он повторил: — Не время, товарищ генерал.

— У нас сейчас самое время… Вчера мы взяли Яблонную, а пока затишье на передовой, мы сразу сюда. Очень спешим: скоро рассвет. Тут у вас лежат трое моих парней из танковой бригады. Я хотел бы узнать, когда они вернутся в строй.

— Все посходили с ума с этим возвращением в строй. Ваши трое тяжело ранены. Мы их залатали, зашили, но ведь еще контузия. Хуже всего вот с этим пацаном. Посылаете в бой детей…

— Детей? Да, посылаю… — Генерал задумчиво кивнул. — Может быть, им что-нибудь надо?

Два санитара, протиснувшись в дверь, направились в угол, где лежала собака. Шарик глухо заворчал и обнажил клыки. Санитары в нерешительности остановились.

— Забирайте, забирайте, я же сказал.

Второй танкист шагнул вперед и обратился к начальнику госпиталя:

— Товарищ профессор, оставьте собаку в палате. Она ведь тоже солдат, член экипажа, моего экипажа.

— В конце концов, что здесь: полевой госпиталь или заведение для душевнобольных? С самого утра идет это идиотское сражение из-за собаки. Уже третий ее защищает. Я видел бляху на ее ошейнике, прочитал надпись. Мне все известно. И я лечу собаку так же внимательно, как и бойцов. Мы наложили ей на лапу гипс, но находиться здесь, вместе с людьми, она не будет.

— Оставьте собаку, — сказал генерал.

— Здесь, товарищ генерал, не вы приказываете.

— Я прошу.

— У меня не хватает лекарств, мяса, сахара. У меня тысячи забот, я работаю до поздней ночи, а вы мне морочите голову с этой собакой, отнимаете время.

— А может быть, мед подойдет вместо сахара? — спросил Василий.

— Фантазия! Где вы сейчас найдете мед в этом разоренном голодном крае?

— Будет мед, и мясо будет. Оставьте собаку, — попросил генерал.

— Если можете, помогите, но условии мне не ставьте. Приезжайте недели через две: возможно, они будут чувствовать себя лучше. А сейчас — сами видите.

Врач отступил, давая им пройти. Генерал и Семенов прошли за ним на середину палаты. На улице уже немного посветлело. Они увидели лицо Саакашвили, серое, как будто покрытое пеплом. Янек был весь в бинтах, открытыми оставались только глаза и рот. Густлик, который, казалось, был в сознании, смотрел в потолок ничего не видящими глазами.

Рыжеволосая санитарка подошла ближе и протянула руку Семенову:

— Помните?

— Конечно! Огонек!

— Да, это я. Старшина тоже здесь лежит. Опять все вместе встретились, как в засаде у Студзянок.

Семенов поздоровался с Черноусовым и вернулся к девушке:

— Наш танк называется «Рыжий». Это в вашу честь.

— Позаботьтесь о них получше, — обратился к ней генерал.

— Да, конечно… — покраснела девушка и замолчала.

Встретив нетерпеливый, суровый взгляд профессора, танкисты отдали честь и вышли.

Санитары вновь нагнулись к собаке, но врач остановил их движением руки:

— Отставить. Тюфяк обшить белым, продезинфицировать шерсть. Маруся, ты за это отвечаешь.

— Так точно, я отвечаю за собаку, — весело отрапортовала Маруся.


Вечером, дымя помятым радиатором, на госпитальный двор въехал грузовик. На одном борту грузовика была сделана смолой надпись по-русски, а на другом — по-польски. Обе одного содержания: «Ешьте за здоровье Шарика».

Госпитальный повар с помощью санитаров выгрузил из машины корову, убитую снарядом, и дубовую бочку. Заклепки ее пахли немного кислыми огурцами, немного — спиртом, а внутри был загустевший от холода мед.

Сообщили об этом профессору и понесли ему на пробу ложку меду. Он взял ее, не говоря ни слова, долго держал над печуркой, чтобы мед оттаял. В тепле от комочка меда запахло лесом и цветами Козеницкой пущи. Врач попробовал, покрутил головой:

— Превосходный. Где они достали мед, буржуи? — проворчал он себе под нос и начал диктовать медсестре Марусе список раненых, которым надлежало выдавать это лекарство.


Адрес, написанный химическим карандашом, в одном месте стал фиолетовым от сырости, а в углу стерся, но, несмотря на это, без труда можно было прочитать имя и фамилию: Ян Кос. Номер полевой почты был перечеркнут красным карандашом, а внизу кто-то написал большими буквами: «Переслать в госпиталь». Конверт расклеился, и из него легко можно было достать письмо.

> «Янек!

> Пуля перебила мне ключицу и задела легкое. Врач сказал: «Хорошо, что тебя быстро привезли. Скажи спасибо шоферу». Спасибо водителю, который перевез меня на другую сторону Вислы и там передал прямо санитарке, но самое большое спасибо — тебе.

> Сейчас я уже здорова, правда, еще ношу повязку на плече и от слабости у меня часто кружится голова. Я помогаю здесь, в госпитале. Людей не хватает, а я все же могу делать перевязки. Как наберусь сил, вернусь в полк. Может, еще встретимся, может, ваши танки опять будут воевать вместе с нашей пехотой.

> Я бы хотела тебя встретить, поблагодарить. Об этом я уже писала, а вот то, что я чувствую, почему так хочу тебя встретить, мне трудно выразить…

> Когда началась война, я только что окончила первый курс медицинского института. Мне очень хотелось стать врачом, но фронту ведь нужно много санитарок, поэтому я пошла добровольцем.

> До того как я начала учиться, я жила в деревне. У нас в деревне весенними вечерами парни и девчата собираются на улице, поют под гармонь и пляшут. Если девушке нравится парень, то она во время пляски подходит к нему и приглашает его. Сейчас, во время войны, не знаю, пляшут ли вечерами в моей деревне. А в Польше, наверно, вообще нет такого обычая. Если бы не война и если бы в Польше был такой обычай, то я бы хотела именно так перед тобой плясать. А потом, около полуночи, когда гармонь играет все жалобней и тише, мы бы пошли в тень сада, в запах жасминовых кустов. Там никто бы нас не увидел и, если бы ты меня поцеловал, я бы не обиделась.

> Прочитала я сейчас последние слова и испугалась. В глаза бы этого не сказала, но в письмах люди всегда бывают смелее, да, кроме того, мы, наверно, никогда не встретимся. Всего доброго, Янек. Пусть тебя от снарядов оберегают броня и мои мысли.

> Маруся-Огонек».

Это письмо пришло в танковую бригаду ровно через неделю после взятия Праги. Письмо полежало немного в штабе, а потом, направленное по новому адресу, попало в госпиталь и легло на табурет около койки Янека Коса.

Все трое были еще без сознания, а Шарик только понюхал конверт и перестал им интересоваться, поскольку читать не умел.

Письмо нашла сама Маруся. Она спрятала его на груди в кармане своей гимнастерки и решила: «Когда поправится, незаметно подложу. Пусть тогда прочитает, узнает».


После переселения на новое место Шарик почувствовал жажду жизни, вкус к еде и быстро набирался сил. Он считал, что силы ему нужны, поскольку он, конечно же, должен присматривать за Янеком и его друзьями. Когда раненые стонали во сне, он, скуля у двери медсестры Маруси, звал ее на помощь.

Овчарка поправилась. В весе она не прибавила, но взлохмаченная шерсть начала укладываться, блестеть, а черный кончик носа опять стал подвижным и влажным. А потом врачи сняли ему гипс, и пес с удивлением долго разглядывал свою лапу, худую, голую, как будто чужую. Привыкнув ковылять на трех лапах, он боялся наступить на четвертую и, лежа на подстилке, долго и старательно вылизывал ее языком. При этом он чувствовал приятное подрагивание, зуд под кожей и все более быстрое движение крови. Уверенный в том, что раз это помогает ему, то должно помогать и другим, Шарик применял это же лечение к Янеку и лизал пальцы его правой руки, которая бессильно свешивалась с постели. Возможно, он был прав, потому что иногда случалось, что Кос слегка шевелил пальцами.

Дня через два после снятия гипса с лапы Шарика ожил Елень. В обед он съел две порции и попросил третью. После третьей он немного передохнул и с разрешения врача получил четвертую. Укрепив таким образом подорванные силы, он сел, посидел минут пятнадцать, встал и с раскрасневшимся от усилия лицом двинулся вдоль койки, а затем дальше. Опираясь о стену, он грохотал по полу ногой, неподвижно закрепленной в металлических шинах.

Саакашвили внимательно следил за ним, потом глубоко вздохнул.

— Бра-аво, Густлик, — сказал он, запинаясь, — ге-ерой…

— Дайте мне пить, — прошептал Янек.

Они оба были еще перевязаны — у Григория грудь, а у Коса голова, и у обоих были руки в гипсе. У Янека — левая, а у Саакашвили — правая.

— Я вижу, экипаж начинает возвращаться к жизни, — констатировал старшина Черноусов и, погладив усы, тихонько крикнул: — Ура, товарищи!

Крикнул потому, что «ура» надо кричать, а тихонько — чтобы не привлечь в палату кого-нибудь из врачей или санитаров. Старшина как раз занимался делом запрещенным и сурово искореняемым во всех госпиталях — он чистил оружие, которое тайно хранил.

Этим оружием был пистолет системы «маузер», с длинным стволом, с вместительным прямоугольным магазином, с деревянной кобурой, которую можно было присоединить к пистолету как приклад. Вещь была хорошая, радовавшая глаз и сердце солдата. Только ему одному известными способами протащил Черноусов контрабандой свой маузер через все контрольные пункты, через все бани, прятал его в матрасе, под подушкой, время от времени доставал оттуда, чистил и рассматривал, следя, чтобы никто не захватил его врасплох за этим занятием.

Черноусов посмотрел на дверь, выглянул в окно и быстро спрятал пистолет.

— Товарищи, внимание: кто-то к нам приехал. Разрешите пойти на разведку и потом доложить.

Ему уже давно сняли гипс, но руку он носил осторожно, двигал ею несмело. Зато ноги у него были здоровые, и он бодро зашагал, шлепая по коридору госпитальными сандалиями. Вскоре он вернулся и с удивлением сообщил:

— Новогодние подарки привезли, только не понятно, почему так рано?

— Так это же не сочельник. А где они? — спросил Елень.

— В клубе. С ними врач разговаривает и сюда не пускает. Приехали и наши, и ваши. Там одна дивчина вами интересуется.

— Я схожу. Только поддержи меня немного под руку.

Старшина помог Еленю надеть голубой госпитальный халат, и они оба вышли. Шарик хотел побежать за ними, но оглянулся на Янека и вернулся на свое место.

Их не было довольно долго.

— Где-е их черти носят, — ворчал Григорий, прислушиваясь к гомону в другом конце коридора, а потом к шуму мотора во дворе.

Наконец они вернулись, неся три комплекта обмундирования.

— Вы-ыписывают? — не понял Григорий.

— Как же, тебя вместе с койкой должны были бы выписать, — съязвил Елень и, улыбаясь, показал форму. — Погляди-ка лучше сюда, на погоны.

Погоны действительно были интересные. Саакашвили, узнав свою форму, увидел на ней красивые позументы сержанта, а на двух других — тройные нашивки плютонового.

— Теперь видишь? Все мы в чинах. И бумаги дали. Янек, посмотри, Янек. — И он поднес форму к постели Янека.

— А тебе вот еще шерстяной шарф. Сказала, что сама вязала…

Кос повернул голову, внимательно посмотрел и зашевелил губами. Елень не расслышал и наклонился к нему.

— Письмо?

— Письмо не дала.

Открылась дверь. Вошла Маруся, неся стакан, до половины наполненный розовым раствором, из которого торчали термометры. Она поставила стакан на подоконник и всплеснула руками.

— Кто вам принес форму? Я должна сейчас же все унести. Если профессор увидит такой беспорядок, он мне шею намылит. — Она забрала обмундирование и, уходя, добавила: — Как захотите посмотреть, скажите, и я потихоньку принесу.

Она вышла, но почти тотчас же они опять услышали ее быстрые шаги; она вбежала в комнату и присела на край койки Коса.

— Сегодня такой хороший день: ты чувствуешь себя лучше, получил новое звание, и от меня тебе тоже подарок.

Она засунула руку за белый халат и в эту самую минуту увидела лежащий на табурете шарф из голубой шерсти, перевязанный лентой.

— Ой, какой красивый и мягкий. От кого получил?

— Его любят девушки, — сказал Черноусов. — Я сам видел ту, что этот шарф принесла. Красивая девушка, волосы у нее словно спелая пшеница.

Маруся отвернулась к стене, развернула носовой платочек и вынула из него письмо. Она хотела дать ему и то и другое, но теперь передумала — положила на одеяло только квадратный кусочек вышитого материала. Янек минуту смотрел, а потом неожиданно звонким и сильным голосом сказал:

— Дай, в руку.

Он протянул правую руку, сжал пальцами платок и поднес его к глазам.

— Да здравствует Янек! — крикнул Елень. — Теперь он сразу выздоровеет. И тебя, Огонек, должен благодарить за это.

Маруся покраснела, а Густлик подковылял к ней и обнял за шею.

— Спрашивай разрешения у Янека, — отшутилась она, колотя Еленя по спине. — Он мой парень. Я его лечу, кормлю.

Она вскочила, принесла термометр и, взглянув на ртутный столбик, сунула его Косу под мышку. Янек медленно, с усилием двигая рукой по одеялу, дотронулся до Марусиной руки и нежно сжал ее пальцами.

Трудно решить, что помогло: лекарства, теплый язык Шарика или радость при виде подарка. Вероятно, все вместе. Неподвижность в плече, вызванная раной, нервным шоком и контузией, отступила. Человек выздоравливает намного быстрее, если он этого очень сильно хочет.

Утомившись, Кос заснул и спал до вечера и всю ночь, а на следующее утро проснулся бодрый, веселый и, увидев, как Черноусов принимается чистить маузер, попросил громким шепотом:

— Покажи.

Старшина принес разобранный на части пистолет и на обеих ладонях поднес к глазам Янека.

— Хорошо бьет?

— Хорошо. Ствол длинный, и приклад можно приставить. — Старшина быстро собрал маузер и показал, как его надо соединять с кобурой.

— У меня была снайперская винтовка, — вздохнул Янек. — Пропала в танке.


Незадолго до Нового года выпал глубокий снег, мороз забирался в окна, разрисовывал их замысловатыми узорами, а в палате было тепло. Густлик передвигался уже хорошо, без посторонней помощи перемещался по всему госпиталю, заглядывая на кухню, на склад, принося под синим халатом то смолистое полено, то ведро прессованных брикетов.

Все трое теперь быстро набирались сил, Янек даже смог сам написать письмо в Приморский край, Ефиму Семеновичу. Они получали усиленное питание и, воспользовавшись этими благоприятными возможностями, начали делиться едой с более нуждающимися, чем они сами. Янек вместе с Черноусовым высыпал хлебные крошки на подоконник, это привлекало шумных, взъерошенных воробьев. Потом появились синицы, разноцветные, как на картинке: голубые, зеленые, с ярко-желтыми брюшками и длинными клювами. Но они были робкие, пугливые, и если им и удавалось изредка что-нибудь поклевать, то только тогда, когда стая воробьев улетала на обед к кухне.

Янек предложил прилепить немного масла или прибить гвоздиком кусочек сала в углу, на оконной раме. Теперь наконец и синицы могли поесть. Воробьи и здесь пытались им мешать. Хлопая крыльями, они цеплялись коготками за деревянную перекладину, опирались хвостами о стекло, но то одна, то другая лапка соскальзывала, и с отчаянным чириканьем они съезжали вниз. Зато синицы, ловко опираясь на хвосты, клевали масло. Янек и Григорий просили Марусю поправить им подушки и, лежа на боку, целыми часами следили за птицами.

Примерно неделю спустя появился новый гость. Утром их разбудило решительное, властное постукивание, напоминающее очередь из автомата. На окне сидел дятел с розоватым брюшком, в вишневой изящной шапочке на голове. Вероятно, он был стар и не брит, потому что от клюва в разные стороны торчали седые перышки.

— Я знаю, на кого он похож, — сказал Янек.

— Ну, конечно, известно, на кого! — воскликнул Елень. — Он такой же заросший, как пан Черешняк. Интересно, поставил старик себе избу или нет?

— Где-е там поставил, — Григорий махнул здоровой рукой. — Ведь укрепления проходят там же, где и раньше, и фро-онт стоит там, где мы его о-оставили. — Он на минуту задумался и попросил Еленя: — Густлик, скажи вра-ачу, чтобы сдвинули наши койки.

— Я уже просил, но он не соглашается.

— Поговори с ним еще раз.

У Янека была в гипсе левая рука, а у Григория — правая, вот они и хотели, чтобы их положили друг около друга, потому что они тогда действовали бы вместе, как один человек.

— У нас бу-удут две руки и Ша-арик на посылках.

Шарик освоился с госпитальными порядками: ходил за сестрой, лаем сообщал на кухню, что они хотят чаю, и даже несколько раз приносил в корзинке хлеб, сахар и масло, пока врач категорически не запретил это делать.

Профессор заглядывал к ним ежедневно, время от времени осматривал и хмурил брови, когда ему начинали «морочить голову»: Черноусов просил, чтобы его выписали, Елень от имени своих друзей просил сдвинуть койки. Из этого, естественно, ничего не получалось. Но сегодня, не успел еще Елень и слова вымолвить, как врач, оглядев палату, дал указание санитарам:

— Сдвиньте эти две койки. И третью тоже поближе. Так, чтобы можно было две-три новые поставить.

Они удивленно смотрели на него, а когда врач скрылся за дверью, Черноусов сказал:

— Ну, братцы, сегодня будем прощаться.

— Не отпустят тебя.

— Увидишь.

Он ушел и долго не возвращался. Вернулся улыбающийся, неся перекинутые через левую руку форму и шинель, а в правой — сапоги.

— Выписали на фронт? — удивились все.

— Не в тыл же. А стоит мне попасть в свою дивизию, старшину Черноусова не заставят раздавать кашу. Там знают, на что я гожусь.

— А как ты узнал, что тебя сегодня выпишут?

Черноусов ответил не сразу. Он долго и тщательно переодевался, затем сложил свои госпитальные вещи на койке, куском зеленого сукна протер награды, чтобы блестели, и разгладил усы, глядя на свое отражение в гладком кафеле горячей печки. Потом приоткрыл окно, прилепил новую порцию масла для синиц, закурил толстую самокрутку и, выпуская дым на улицу, чтобы в палате не пахло, сказал:

— Запомните, ребята: когда в госпитале освобождается место, добавляют новые копки, то это значит, что фронт скоро двинется. Тогда старых отпускают, чтобы можно было принимать новых. Перед каждым наступлением госпитали должны быть свободными.

— Что же, мы здесь одни останемся?

— Почему одни? Вас же четверо… Ну, мне пора. С кухни как раз едут за продуктами на фронтовые склады, и я с ними отправлюсь. На эти самые склады должны и наши приезжать. Дорога, может быть, и длиннее, зато быстрее и вернее. Не пройдет и трех дней, как я буду в своей дивизии.

Теперь он переходил от одной койки к другой, наклонялся, обнимал и целовал всех по очереди, щекоча пушистыми усами, и Янеку показалось, что у грозного старшины глаза вдруг стали влажными. Но, видно, ему это только показалось, потому что гвардеец выпрямился, остановившись посредине палаты, стукнул каблуками и поднес руку к шапке.

— Гвардии старшина Черноусов докладывает о своем отбытии. До свидания в Берлине.

— Напишешь нам?

— Напишу.

Он вышел.

Елень подошел к окну. Дятел, уже привыкший к людям, быстро стучал клювом и только изредка, наклонив голову, посматривал черной бусинкой глаза и как бы прислушивался к тому, что говорил Густлик.

— Идет через двор, грузовик уже стоит… Сел… Поехал.

Они слышали, как зашумела отходящая машина, но видеть ее не могли, потому что окно внизу замерзло.

Спустя полчаса Елень, укладываясь на свою койку, выругался, наткнувшись вдруг на что-то твердое под простыней, и вытащил оттуда маузер в деревянной кобуре.

— Эх, видно, забыл!

— Дурак, под твоей простыней забыл? — разозлился Саакашвили. — Прочитай, там есть записка.

На листке бумаги было написано по-русски: «Подарок отличному стрелку». У них не было сомнения, кому следует отдать оружие, и, хотя Янек еще не вставал, они спрятали маузер именно у него в матрасе — не слишком глубоко, а так, чтобы, поворачивая голову на подушке, он мог почувствовать, что там что-то спрятано.

Неделю спустя, под утро, неожиданно залаял Шарик, а потом начал тормошить всех, дергая зубами за края одеяла. Все разом проснулись и почувствовали, как слегка дрожит земля и издалека несется к ним, стелясь под снегом, низкий, мощный гул. А еще через мгновение дрогнули и зазвенели оконные стекла.

Мрак за окнами начал рассеиваться.


На конверте стояли четыре фамилии. Четыре или три. Что касается трех, то здесь все было ясно: Саакашвили, Елень, Кос. Не ясно было только одно: считать ли слово «Шарик» как имя или тоже как фамилию. Но определенно письмо было адресовано им всем.

> «Дорогие мои!

> То место, которое мы вместе обороняли в августе, было выбрано хорошо. Мы еще раз переехали через Вислу по тому же самому мосту. Поля и лес сейчас в снегу, их трудно узнать, и все-таки мое сердце забилось там сильнее. Оттуда мы двинулись на столицу, а потом дальше и дальше.

> Бригада участвовала в боях за большой город у реки, но противник оборонял его только арьергардами. На аэродроме мы захватили тридцать самолетов, которые не успели взлететь. Оттуда мы повернули на запад, пехота с ходу прорвала полосу укрепления, мы протиснулись в эту щель, как в приоткрытую дверь, совершили стремительный танковый рейд и захватили еще один город. Это были тяжелые бои. Когда вернетесь, опять не досчитаетесь нескольких знакомых.

> Сейчас нам досаждает холод. «Рыжий» обогревается от своего мотора, но и он, бывает, устает, а на броне у него появилось еще больше шрамов.

> Экипаж у меня хороший, составлен из молодых ребят, они все окончили танковое училище. Но скажу вам по секрету: жду того часа, когда мы опять будем все вместе.

> Мы стоим в обороне как резерв. Сегодня праздник Красной Армии. Проводятся встречи, выдали немного спирту. Мои ребята ушли, а я остался в «Рыжем» и при свете ремонтной лампочки пишу на твоем, Янек, сиденье, в уголке, потому что здесь тише всего.

> Место, где броня была пробита снарядом, заделано изнутри толстой плитой. Края приварены, и все это выглядит как рана с толстыми рубцами.

> Может быть, и вы уже скоро поправитесь. Отвечайте побыстрее, а то и мне интересно, и генерал часто спрашивает, что с вами.

> Я ношу теплые рукавицы Янека. Они мне хорошо служат. У меня есть трофейный ватник, сгодится для новой подстилки Шарику, старая сгорела. Я кончаю, потому что пальцы мерзнут и деревенеют. Завтра день обещает быть солнечным, ясным, температура около пяти градусов мороза, после полудня увеличение облачности до одной четверти.

> Сердечно обнимаю вас, ребята, и чешу Шарика за ухом, сейчас только в мыслях, но, возможно, скоро и на самом деле.

> Василий».

Письмо шло десять дней и прибыло в начале марта. Прочитали письмо вслух утром, сразу после завтрака, а потом вырывали его друг у друга из рук, потому что каждый хотел увидеть его еще раз собственными глазами. Шарик решил, что это игра, и, стоя на задних лапах, тоже старался схватить бумагу зубами.

Жили они теперь в другом мосте, в маленькой комнатенке на чердаке, куда их перевели еще в конце января, чтобы освободить место раненым, прибывшим прямо с фронта. Они едва размещались здесь. Койка Янека стояла около окна, под скатом крыши, а сбоку — две другие в два этажа, одна над другой. На верхней разместился Елень, утверждая, что там ему удобней и что, кроме того, он должен тренировать ногу, чтобы снова владеть ею.

Птицы быстро заметили происшедшую перемену и каждый день навещали их. Шарик, поставив передние лапы на подоконник, с интересом наблюдал за ними, пугая синиц, но дятел оказался не из трусливых и только иногда, если Шарик уж слишком приближал свой нос к стеклу, отгонял овчарку шумными взмахами крыльев и грозно стучал клювом по фрамуге.

В тот день, когда пришло письмо, небо было солнечное, голубое, солнце сильно пригревало через стекла. Весной трудно усидеть дома. Как-то Елень отправился на кухню рубить дрова — в оздоровительных целях, а также для того, чтобы поддержать хорошие отношения с поваром. Потом Григорий пошел в лес попеть в одиночестве; он говорил:

— Ко-огда я пою, то не заикаюсь.

Заикался он все реже, да и то только когда волновался или хотел сказать что-нибудь очень быстро.

Пришла Маруся и начала, как она это делала каждый день, массажировать левую руку Янека от плеча до пальцев. Кожа на руке была бледная, какая бывает на ладонях прачек, и слегка сморщенная. Вся рука стала худой, тонкой: силы медленно возвращались к ней. Маруся энергично действовала руками, а Янек в это время рассказывал ей о своем доме в Гданьске, о том, как учился в школе, о боях в сентябре тридцать девятого и о поисках отца.

Сегодня Огонек была свободна, поэтому, закончив массаж, она принесла Косу его форму, и они пошли на прогулку вместе с Шариком. С ветвей сосен опадали тяжелые, наполненные солнцем капли. Сновал по иглам влажный шелест, пахла земля. Трава была еще прошлогодняя, рыжая, но если наклониться, то под ней можно было рассмотреть несмелые, светло-зеленые росточки.

Они молча шли по извилистой тропинке вдоль тающего болота.

— А где твой шарф? — спросила девушка.

— Оставил, сегодня тепло.

— Ты должен его носить.

— Он не идет к форме. И вообще я не люблю его.

И снова оба замолчали. Наконец они остановились на краю небольшой поляны. Между соснами ветер рябил большую лужу. Отражались в ней кроны сосен и голубое небо. Если смотреть в воду, то кажется, что лужа — это окно, ведущее на другую сторону земли. По бокам, в тени, серели остатки тающего снега.

— А ее любишь?

— Кого?

— Ту, что подарила.

— Мы с ней ехали вместе в армию, вместе пришли в бригаду… Мне казалось, что наше знакомство — это что-то гораздо большее, а потом оказалось иначе.

— Как?

Янек вспомнил, о чем говорили Григорий и Густлик, когда на лесной поляне из рук генерала каждый получил Крест Храбрых и Лидка пришла пригласить его в кино. После минутного молчания Янек объяснил Марусе:

— Я ей был не нужен, она предпочитала других. А потом оказалось, что экипаж наш хороший и заметный, потому что с нами ездил Шарик. Мы получили ордена, все об этом говорили, и ей показалось, что я ей нужен…

— Ей показалось… — прервала его Огонек и тряхнула своими каштановыми волосами. — А ты?

— Что я?

— А тебе она нужна, ты любишь ее?

Янек оперся рукой о холодную, влажную кору сосны, набрал полные легкие воздуха:

— Я люблю тебя. Больше, чем люблю.

— Правда?

— Да, правда.

Маруся разбила каблуком остатки льда на краю лужи, весело, громко рассмеялась и, подняв руки вверх, начала танцевать перед ним, дробно притопывая.

— Маруся, что ты делаешь?

— Я же писала! — громко крикнула она, не переставая танцевать.

— Что писала?

Шарик, который вынюхивал что-то между деревьями, увидев, что происходит, подбежал к ним и тоже начал подскакивать на всех четырех лапах, лаять и танцевать.

— Да нет, это я так… У нас в деревне девчата так пляшут перед парнем, который им нравится.

— А парень что должен делать?

— Если сердце у него бьется сильней, тоже пляшет.

Янек хлопнул в ладоши и начал семенить ногами по влажной прошлогодней траве, по пропитанной водой хвое.

Недалеко из-за ствола дерева показался смеющийся Григорий и запел:

— Эх, загулял, загулял, загулял парень молодой…

— А ты откуда взялся? — крикнула Маруся. — Не мешай!

Саакашвили продолжал петь, хлопая в такт ладонями:

— В солдатской гимнастерочке, красивенький такой.

Маруся обняла Янека за шею, а Григорий, увидев, что они перестали танцевать, попросил умоляюще:

— Посмотреть-то хоть можно, а?

— Пожалуйста, можешь смотреть, — сказала она и крепко поцеловала Янека в губы.

> «Здорово, танкисты!

> Доложите профессору, что он вовремя меня выписал из госпиталя. Я едва успел. Вы, должно быть, слышали, как мы двинулись. Гром был большой, наверно, и до вас дошел — ведь от вас до Вислы не так уж далеко. Зато теперь ближе до Берлина, чем до Варшавы. Надеюсь, что и вы скоро будете нас догонять.

> Я спрашивал о польской армии. Говорят, что нигде поблизости не стоит. Так что, кто знает, встретятся ли еще когда паши фронтовые дорожки, увижу ли я вас еще когда-нибудь.

> Молодым солдатам я рассказываю о том, как мы вместе воевали, какие у нас боевые традиции. Рота воюет хорошо, за последние две недели мы получили семь орденов, из них один ношу я.

> Сапоги у меня целые. Каша жирная. А войне уже скоро конец. Те, кто помнят, как мы форсировали Вислу, спрашивают о Марусе, вернется она к нам или нет, потому что без Огонька не так весело.

> В последних словах своего письма сообщаю, что вся рота обязуется бить врага по-гвардейски, чего и вам желаю.

> Гвардии старшина Черноусов».

Пришел наконец день, когда они в последний раз предстали перед профессором. Он внимательно выслушивал сердце, проверял, как они владеют отремонтированными им ногами и руками. Двоих из них он мог выписать немного раньше, но согласно строгим правилам ждал, чтобы выписать всех вместе. Потому что были они как три брата, составляли один экипаж, а это, может быть, даже больше, чем семья.

Всего дольше и внимательней проверял профессор руку Янека. Велел поиграть ему маленьким мячом, бить им об пол, о стену и ловить. Янек выполнял все точно, нагибался, разгибался, раздетый до пояса, а доктор, глядя на его тело, меченное шрамами, думал: «За одну только кожу должны дать тебе орден». Однако он не сказал этого вслух, а бросил коротко и строго:

— Хорошо, можешь идти.

— Товарищ профессор, еще…

— Что еще? Хотите, чтобы я собаку посмотрел? Ее тоже выписывают из госпиталя. Осматривать вашего Шарика мне не надо. Он сам себе выдал лучшее свидетельство здоровья и хорошего самочувствия — задушил вчера на дворе курицу. Хорошо еще, что наша, госпитальная, и не надо объясняться с людьми. Счастливого пути.

Когда Янек выходил из комнаты, в дверях показалась Маруся.

— А ты зачем? — спросил ее профессор.

— На фронт…

— Ты здесь нужнее.

— Нет, там.

— Все равно вместе вы не будете служить. В польскую армию тебя не определят.

Девушка покраснела.

— Знаю, но больше оставаться не хочу.

— Понимаю. — Профессор вздохнул, кивнул лысой головой и, добавив «согласен», подписал направление на фронт.

Девушка вышла, за дверью раздался приглушенный шепот, а потом громкий смех и топот бегущих ног.

Профессор снял очки и, спрятав лицо в ладони, закрыл глаза. Он подумал, что теперь уже, наверно, недолго осталось ждать, что это, по всей видимости, последняя военная весна…

### 20. Пути-дороги

Случается, что во время осенней тяги утка отобьется от стаи. Задержат ее какие-нибудь важные птичьи дела, помешает сломанное крыло, а ранний мороз покроет льдом озерцо между камышами. Замерзающую одинокую птицу поймают люди, обогреют, вылечат, если нужно, но уже слишком поздно пускаться в путешествие в теплые края, да и сил нет. И вот толчется она всю зиму в избе и даже как будто привыкает к людям, ест из рук. Но когда сойдет снег, посинеет небо и весна принесет первые теплые ветры, птица начнет беспокоиться. Жаль с ней расставаться, но все же, видно, нужно, иначе нельзя. Есть чувства более сильные, чем привязанность к сытому столу и теплому дому. Когда потянется с юга стая, приходится открывать окно и выпускать птицу. Сначала разбег, низкий старт над землей, потом после набора скорости крутой подъем вверх, радостный круг над гостеприимным домом, свист крыльев да уменьшающийся силуэт с длинной шеей. Птица возвращается в свою стихию, к своим товарищам…

Брезент на машине хлопал, как крыло, поднимался, наполненный ветром. В углу у кабины водителя, на запасной покрышке и двух охапках сена, сидели Янек и Маруся, укрывшись одной плащ-палаткой; рядом с ними, у правого борта, — Григорий и Густлик. Шарик втиснулся между танкистами и положил голову на колени девушке.

Конечно, ехали они не одни. Весь кузов грузовика был заполнен фронтовиками. Все сели только что, на перекрестке, и теперь присматривались к соседям; завязывались первые знакомства, кто-то предлагал свою махорку, кто-то угощал сигаретами.

— Берите, это трофейные, называются «Юно», — предлагал седой капитан.

— По-ихнему «Юно», а по-нашему — солома, простите за выражение. Может, махорки попробуете солдатской, крупки?

— Мне жена самосад прислала. Крепкий, аж голова кружится, а пахучий!.. Пожалуйста, прошу, товарищ…

Грузовик приближался к городу. Из кузова были видны отдельно стоящие домики. Как только машина въехала на улицу Праги, разговоры утихли. Может, потому, что все задымили папиросами, а может, потому, что смотрели на руины разрушенных снарядами домов, на которых под лучами солнца таял снег и слегка дрожал воздух.

Грузовик повернул влево, дорога полого сбегала к Висле. Янек поднял голову и внимательно всмотрелся, потом, показав рукой, сказал:

— Послушайте, мы же именно где-то здесь, в этом месте… Вон и камни выворочены на мостовой. Это же наш след, нашего «Рыжего».

Заскрипел, подался под тяжестью машины настил понтонного моста.

— Союзники, вы танкисты?

— Да, танкисты.

— Когда вас ранило?

— Когда Прагу брали, в сентябре, — объяснил Саакашвили.

— Ордена за Прагу получили?

У Еленя и Саакашвили были распахнуты шинели, чтобы все могли видеть бело-красные ленточки и Кресты Храбрых.

— Нет, это раньше. Мы помогали восьмой гвардейской армии удерживать плацдарм за Вислой, под Студзянками. А в Праге мы были ранены.

— Видно, крепко вас стукнуло, раз столько в госпитале провалялись…

— Да ничего себе.

— А с четвертым что? Сгорел?

— Ка-акого че-ерта, — Григорий от волнения начал заикаться. — Жив и здоров, во-оюет.

Машина, делая широкие повороты, поднималась теперь в гору, по направлению к Каровой. В машине стало тихо. Здесь город выглядел иначе, чем в самой Праге, ни один дом не уцелел. Они ехали по ущельям из обгоревших стен, между странными развороченными холмами, похожими на известковые скалы. По насыпям взбегали вверх зигзагами извилистые горные тропинки. Изредка то здесь, то там можно было увидеть фигуру человека, кое-где из забитого досками окна торчала железная печная труба и ветер играл тонкой струйкой черного дыма.

— Твердый народ, — сказал седой капитан, угощавший сигаретами «Юно», но ему никто не ответил.

Прошло четверть часа, прежде чем из извилистых улочек машина выехала на прямую аллею, и они увидели с правой стороны холмистое пространство, на котором заплатами лежал снег, а из-под него солнце обнажило осколки кирпичей, размолотых снарядами. Они поняли, что это не поле, что здесь когда-то тоже был город. Далеко, посреди пустыря, торчал одинокий, затерянный костел.

Солдат, который угощал всех махоркой, пробормотал сквозь зубы крепкое проклятие. И опять наступила тишина. Они ехали дальше, внимательно рассматривая две фабричные трубы, из которых одна — та, что была ближе, выщербленная, — дымилась. И только когда город остался позади и по обеим сторонам шоссе начались поля, ветер сдул с людей молчание.

— Как же это все отстроить? Видел я много сожженных городов, но таких — ни разу.

— Смоленск, наверное, не лучше.

— А Сталинград?

— Как отстроить? — вмешался солдат, которому жена прислала самосад. — Люди, если все разом за работу возьмутся, то все смогут. Вот тут едут ребята, танкисты. Их неплохо разрисовало, а все же их залатали, вылечили, и теперь они опять на фронт едут. Взяли Прагу и Берлин будут брать… Меня, к примеру, ранило в Лодзи. Когда мы ворвались в город, то фрицы еще ничего не знали, магазины были открыты. Немцы на нас глаза вытаращили. Но один выстрелил с крыши и попал.

— А меня ранило в Катовице.

— А меня еще дальше, под Костшином. Там восьмая гвардейская армия плацдарм отвоевывала за Одером.

— Оттуда недалеко и до Берлина. Какой он, этот Берлин?

Молодой белобрысый офицер в фуражке с голубым околышем усмехнулся и сказал:

— Улицы там черные, только на крышах вспышки, а вокруг клубы дыма от зениток. Падает бомба — сразу яркая вспышка и разливается огненное пламя. Остальное своими глазами увидите, все осмотрите…

— Не хочу я его осматривать, — повернулся к летчику Григорий. — Взглянуть можно, а потом сразу — домой. У нас горы до неба, на них белые шапки из снега, а в долинах тепло и каждый год молодое вино.

— А ты откуда?

— Я о-откуда? — смутился Григорий, не зная, то ли выбрать настоящую, то ли выдуманную версию.

— Он из-под Сандомира, — выручил Елень товарища.

— Это под Сандомиром горы до неба, а на вершинах снег лежит?

— Если снизу посмотреть, кажется, что горы до неба, а зимой на них снег лежит, — храбро врал Густлик.

— Смуглый ваш приятель и черный, как грузин.

— Бывают такие и под Сандомиром.

Все весело рассмеялись.

— Собака тоже из-под Сандомира? — спросил, подмигнув, обладатель самосада. — Готов биться об заклад, что собака воюет в танковых войсках.

Саакашвили обрадовался случаю подшутить над собеседником.

— Читай, что здесь написано, вот здесь, на ошейнике, на бляхе.

Шарик, видя, что все обратили на него внимание, гордо выпрямился и не со злости, а так, на всякий случай, продемонстрировал белые, блестящие клыки.

— Не буду и читать. Вон у него какие зубы… А потом, польскими буквами ведь написано…

— Могу перевести, — радовался Григорий. — Здесь написано: «Шарик — собака танковой бригады».

— Хо-хо, так к нему надо обращаться «товарищ рядовой»! Я думал, это просто собака, а оказывается, солдат.

— По-одожди, — Саакашвили начал заикаться. — Я тебе буду перечислять его заслуги, а ты только пальцы загибай. Сразу можешь снять сапоги, потому что одних рук тебе не хватит.

Все пассажиры грузовика повернулись в сторону Григория и с интересом слушали рассказ о том, как Шарик еще совсем маленьким щенком не испугался тигра и как он вел себя на фронте и даже о том, как задушил курицу в госпитале, потому что Саакашвили, если уж начинал говорить, то рассказывал добросовестно все до конца, не пропуская ничего, а даже, напротив, добавляя такие подробности, которых ни Кос, ни Елень не могли припомнить.

История «бронетанковой» собаки, как стали ее называть, развеселила всех, и, когда рассказ о ней подошел к концу, кто-то начал напевать вполголоса, а потом все вместе, дружным хором запели модную в то время песенку: «Не за то медали дали, что Варшаву мы видали, а за то нас наградили, что мы Польшу освободили».

Песня была длинная, появлялись все новые куплеты, дважды повторяли каждый припев, и Янек, пользуясь тем, что никто не обращает на них внимания, прошептал Марусе на ухо:

— Не забывай меня.

— Не забуду никогда.

— Может, будем где-нибудь недалеко друг от друга, а если даже и далеко, то все равно встретимся сразу после войны.

— Не знаю, будет ли это…

— Обязательно встретимся, — прошептал он. — Будем тогда уже все время вместе: ты, я, Шарик и, может быть, отец.

Она повернула к нему лицо. Янек дотронулся губами до ее щеки, покрытой легким пушком.


О многом могли бы рассказать перекрестки дорог. Иногда на них встречаются, но чаще прощаются, а потом одни идут налево, другие — направо, и что будет дальше: переплетутся ли еще когда их судьбы и далеко ли до следующей встречи — никто не знает.

Грузовик довез их до Познани, а потом они пешком пошли за город, чтобы ждать на перекрестке следующей оказии. Там находился контрольный пункт, где проверяли документы и определяли дальнейшие маршруты для возвращающихся на фронт солдат. Они уже знали, что именно здесь должны расстаться. Марусина дорога вела прямо на запад, а им надо было направо, севернее.

Пока что никакого транспорта не было, и Огонек, пользуясь последними минутами, наломала веток вербы в придорожной канаве. Они были покрыты только что распустившимися, бархатистыми сережками. Маруся подарила ребятам целый букет, заткнула им ветки за пояс.

Саакашвили, как всегда склонный к выражению своих чувств вслух, отобрал несколько веточек, подошел к девушке-регулировщице и, опустившись на одно колено посреди разъезженной дороги, объяснил ей, что никогда в жизни не встречал девушки такой поразительной красоты.

Елень, еще не уверенный на сто процентов в своей заново сросшейся ноге, присел на камень и глядел в поле, на котором раньше обычного зацвел в этом году терновник. Вокруг кустов бродили небольшой стайкой черные дрозды. Птицы тихонько посвистывали, перепархивали с места на место, искали корм в поле, с которого уже сошел снег. Отличая коричневатых, чуть меньших размеров самочек от черных самцов, Елень пытался их считать, сам не зная зачем. Может, просто для того, чтобы чем-то занять время, которое отделяло их от расставания.

Так бывает, что люди, которые очень хотят быть вместе, начинают проявлять нетерпение на вокзале и желают, чтобы поезд поскорее ушел.

Маруся и Янек стояли рядом. Сначала они пробовали шутить по поводу черных дроздов, бродивших по полю, и родства, которое определенно должно быть между их названием и фамилией Янека. Но шутки не получались, и они замолчали. То печально смотрели друг другу в глаза, то переводили нетерпеливый взгляд на дорогу.

Наконец подъехал грузовик с длинным кузовом, покрытым брезентом, из-под которого виднелся серебристый хвост истребителя. Регулировщица остановила машину, поговорила с водителем, а потом с летчиками в кожаных куртках, которые ехали под брезентом, и наконец махнула Марусе.

И тут вдруг оказалось, что нужно еще решить важные вопросы и многое сказать друг другу. Огонек дала Янеку свое старое письмо, которое носила в кармане на груди. Все, что написала в нем, уже было сказано, но она хотела, чтобы у него было письмо, чтобы он мог прочитать его, когда они будут уже далеко друг от друга.

Янек дал ей перстенек, мастерски выпиленный из медного кольца, которое он снял с гильзы артиллерийского снаряда. Они говорили бессвязно, перескакивая с пятого на десятое. Шарик беспокойно крутился около них, жалобно поскуливая. Летчики теряли терпение.

— Да поцелуй ты ее наконец, пора в путь.

Янек последовал совету, а потом девушка побежала к грузовику и, подхваченная за руки, влезла под брезент. Машина тронулась и стала удаляться, набирая скорость. Оставшиеся следили за ней, видя сначала грустную улыбку Маруси, а потом только ее фигуру и каштановые волосы на фоне серебристого стабилизатора самолета.

Когда грузовик исчез за поворотом, Янек пошел вдоль шоссе, остановился около вербы, зазеленевшей первыми листочками, и развернул письмо. Он медленно прочитал его от начала до конца, а потом тихо повторил вслух:

— «Около полуночи… мы пошли бы в тень сада, в запах жасминовых кустов. Там никто бы нас не увидел…»

Он стоял, подставив лицо весеннему ветру, и чувствовал, как он приятно ласкает его горящие щеки.

### 21. Возвращение

— Стой, Кос! — крикнул Густлик. — Иди сюда, эта нам подойдет!

К перекрестку приближалась огромная трофейная машина, тащившая за собой вагон с окошками по бокам, с весело дымящейся печной трубой. У водителя не было намерения останавливаться. Он дважды дал сигнал, начал сворачивать влево, но девушка-регулировщица не уступила ему дорогу. Тогда шофер высунулся из кабины и с высоты своего сиденья торжественно объявил:

— Мы из политотдела фронта!

— А мы с перекрестка дорог, — пошутила она в ответ. — Документы и путь следования!

Елень подвинулся ближе и заглянул через ее плечо.

— Ну как? — спросил он тихо. — Уж тут-то мы наверняка поместимся.

— Я не могу к ним никого сажать, — ответила она вполголоса. — Может быть, вы сами сумеете договориться.

Они обежали вагон сзади и постучали в закрытую дверь, но никто не ответил. Да, эту крепость нелегко было взять. Правда, можно было бы влезть и как-нибудь прицепиться на металлических ступеньках, но это не езда. Втроем они бы еще решились, но что делать с собакой?

Шарик внимательно осмотрел машину, покрутил носом — что-то его очень заинтересовало. Он присел перед дверью вагончика на задние лапы, заскулил и тявкнул. Изнутри ему ответило тоже тявканье. Шарик начал лаять, и собака в машине заволновалась еще сильнее.

Наконец дверь слегка приоткрылась, и они с удивлением увидели худую даму, одетую, как на бал, в серебряное платье. Все трое так и замерли, не в состоянии вымолвить ни одного слова. К ногам дамы прижался белый пудель, выставив любопытную мордочку. Увидев Шарика, он заскулил, завилял хвостом, явно обрадовался.

Овчарка, очевидно, поняла это как приглашение и одним прыжком оказалась внутри вагончика. Дама отскочила в сторону и, подняв руки вверх, закричала:

— На помощь! Заберите этого разбойника, он загрызет мою Крошку!

Повторять это танкистам два раза было не нужно. Они дружно бросились на помощь. Григорий подсадил Густлика, Густлик подал руку Григорию. Грузовик уже тронулся с места; Янек пробежал несколько шагов и с помощью друзей тоже вскочил в вагончик, придерживая деревянную кобуру висевшего на боку маузера.

Со спасением Крошки затруднений не было, потому что Шарик и не думал угрожать ей. Танкисты, чтобы не впускать холод внутрь, прикрыли за собой дверь, вежливо козырнули даме в серебряном платье и скромно сели у порога.

— А все-таки мы едем, — вполголоса пробормотал Елень.

— Вылезайте! — услышали они у себя над головой мощный бас. — Как не стыдно силой врываться в чужой дом!

Они встали и с уважением взглянули на высокого мужчину атлетического сложения, одетого в полосатую трикотажную рубашку, под которой вырисовывались подрагивающие бугры мышц.

— Плютоновый Елень докладывает о прибытии трех польских танкистов! — Густлик вежливо козырнул и склонил голову.

Григорий вытащил у Янека из-за пояса две оставшиеся там ветки вербы с сережками и с любезной улыбкой преподнес их хозяйке белой Крошки.

Расчет был верный. Женщина улыбнулась (какая женщина не улыбнется, принимая цветы?) и обратилась к своей любимице:

— Крошка, как можно? Это чужая собака.

Обрадованная Крошка танцевала вокруг Шарика то на четырех, то на двух лапах, тянула его за уши, приглашая поиграть, а он с довольно глупым выражением на морде водил за ней глазами.

Мужчина в трикотажной рубашке грозно нахмурил брови и хотел еще что-то сказать, но ему помешал сидевший под потолком на жестяном кольце попугай, который начал орать:

— На штуррм! На штуррм!

Из глубины вагончика, цепляясь за разные предметы, появилась обезьянка, одетая в красную куртку, и вскочила Еленю на плечо. Тот не успел даже раскрыть рот от удивления, как она схватила его шапку и убежала.

— Ой, — простонал Густлик, — вот так зверинец, может быть, у них и слон есть?

— Будете вылезать? — настойчиво спросил атлет.

— Мы бы вылезли, пан директор, — ответил Григорий, — но теперь, без шапки, никак нельзя…

— Оставь их, Иван, пусть уж едут, — с улыбкой сказала дама.

— Мягкое у тебя сердце, Наташа. Если мы на каждом перекрестке будем брать пассажиров… — По тону мужчины можно было догадаться, что бурчит он уже только для приличия. — Куда вы едете?

— Под Кол обжег, — хором ответили танкисты.

— Мы тоже.

— Я очень извиняюсь за любопытство, — не выдержал Саакашвили, — но, если можно, мы бы очень хотели знать…

— Пожалуйста, это не военная тайна, — рассмеялся силач. — Просто фронтовой цирк. Ну, раз уж Наташа разрешила вам ехать, так не стойте у дверей. Располагайтесь как следует…

Они прошли коридорчиком внутрь вагончика, в помещение побольше, где было два окошка, по одному с каждой стороны. Дальше была еще одна дверь, ведущая за перегородку.

— Здесь салон, а там наша спальня. Все это великолепие мы оборудовали собственными руками в трофейной машине.

Из дальнейшего разговора выяснилось, что Иван — гимнаст-атлет и жонглер, а Наташа выступает с дрессированным пуделем Крошкой и с обезьянкой, которую зовут Буки. Танкисты рассказали о себе, потом угостили новых знакомых чаем.

Часто бывает, что люди, вначале настроенные недоброжелательно друг к другу, обменяются несколькими словами и начинают чувствовать взаимную симпатию.

Елень предложил поединок, и теперь они с Иваном мерялись силой рук, кто чью руку положит. Хотя Густлик защищался долго, он все же проиграл, но Иван его успокоил, сказав, что держался он великолепно и если бы не госпиталь, то кто знает…

Оказалось, что Наташа вместе со своими зверями еще перед войной выступала в Тбилиси, и теперь они с Григорием предавались воспоминаниям о красотах Грузии. Саакашвили, конечно, забыл, что он сын трубочиста из под Сандомира.

Обезьянка Буки в шапке Еленя, которая поминутно падала у нее с головы, вначале немного косившаяся на танкистов, ела вареные картофелины, очищая их, как банан. Потом она обратила внимание на Янека, уселась на его плече, стала ему что-то рассказывать и наконец уснула, прикрытая полой его шинели.

Но несомненно, самая явная симпатия установилась у Крошки с Шариком, который уже не обращал внимания даже на приказы своего хозяина и только следил зачарованными глазами за белоснежной Крошкой да время от времени глубоко вздыхал.

Грузовик мчался по ровному шоссе, замедляя ход при въезде на мост и в многолюдных местечках. За окнами мелькали все новые дорожные указатели, и наконец Янек, выглянув, прочитал на одном из них надпись по-польски: «До Вежхова — 5 км». Сразу после этого они въехали в лес. Близился вечер, внутри вагончика стало темнее.

Вдруг раздался грохот, как будто совсем рядом разорвался снаряд. Накренившийся вагончик съехал на правую сторону, громко взвизгнули тормоза. Испуганная обезьянка запищала, обе собаки залаяли, а попугай закричал: «На штуррм! На штуррм!»

Все побежали к двери и выскочили на шоссе. Водитель уже стоял на дороге и, разводя руками, показывал на сплющенную покрышку:

— Должно быть, на осколок наехали.

Машина остановилась на обочине прямо перед поворотом, поднимавшимся на пригорок. По обеим сторонам дороги тянулся темнеющий вечерний лес. Немного впереди, над кюветом, расставив гусеницы по обеим его сторонам, чернел подбитый танк. Они подошли ближе, оглядели его. Елень показал на черную тень орла, образовавшуюся на месте сгоревшей краски. С другой стороны башни они нашли номер.

— Не помните чей? — спросил Кос.

Они не помнили. Григорий обошел вокруг танка и, вернувшись, заявил:

— Ясно одно: это не наш «Рыжий», потому что у нашего теперь заплата на лобовой броне. Помните, что писал Василий?

Они вернулись к вагончику, где возился шофер, напрасно пытаясь приладить слишком короткий домкрат.

— Попробуем? — обратился Иван к Еленю.

— Можно попробовать.

Густлик принес шинель, накинул ее на плечи, чтобы не так давило, потом они оба подлезли под машину, уперлись ногами в землю и приподняли борт.

Теперь дело пошло быстрее. Янек и Григорий подкатили запасное колесо, быстро сменили его. Водитель начал затягивать гайки огромным ключом, а Саакашвили помогал ему.

Они уже заканчивали, когда Шарик, резвившийся вместе с Крошкой на опушке леса, вдруг остановился, коротко пролаял и чуткой рысью овчарки побежал вперед.

— Что такое?

— Кого-то учуял, — ответил Кос и быстро бросился следом за собакой.

Они видели, как он добежал до поворота, перепрыгнул через кювет и, прячась за кустами, выглянул из-за пригорка. Потом присел и, одной рукой отстегивая кобуру маузера, другой замахал им.

— У вас есть оружие? — спросил Иван.

— Нет, мы прямо из госпиталя.

— У нас найдется.

Наташа быстро вскочила в вагончик, подала им один автомат и следом за мужчинами, на ходу снимая свой автомат с предохранителя, побежала к пригорку. У нее не было времени переодеться. Из-под солдатской шинели был виден подол серебряного платья, мешавшего ей бежать.

Добежав до того места, где присел на коленях Янек, они увидели на противоположном покатом склоне человек пятнадцать гитлеровцев, перебегавших из леса на другую сторону дороги. Командовал ими офицер с ручным пулеметом.

— Кто умеет по-немецки? — шепотом спросил Иван.

Елень кивнул головой и закричал:

— Хальт! Хенде хох!

Офицер вздрогнул, крикнул что-то и с полуоборота, не целясь, дал длинную очередь туда, откуда донесся голос.

Янек, прикрепив кобуру к маузеру, поймал на мушку офицера, не спеша нажал на спуск, и гитлеровец упал на дно кювета, нырнув головой в воду.

Остальные фашисты залегли, прижались к земле, но огня не открывали. Некоторое время стояла тишина, затем Иван своим мощным басом начал отдавать приказания, как будто он командовал ротой.

— Первый взвод — цепью влево от шоссе, третий — вправо, выдвинуть пулеметы.

Из кювета встал солдат с поднятыми над головой руками и высоким, до смехотворности серьезным голосом крикнул:

— Гитлер капут!

Наташа подняла автомат и дала короткую очередь вверх. И как будто по команде слева и справа начали выходить на шоссе гитлеровцы, они бросали оружие на мокрый асфальт и сами строились в две шеренги. Шарик и Крошка сновали по кустам и лаем подгоняли медливших.

Собралось около двадцати пленных, и через две минуты по шоссе двинулась странная колонна: впереди шли взятые в плен, их стерегли бежавшие по обеим сторонам собаки; за ними медленно ехала огромная машина, на ступеньках которой стояли Саакашвили и Елень; Янек сидел в кабине водителя, а ручной пулемет, взятый у убитого офицера, был установлен на капоте.

Ребята чувствовали себя не очень уютно, ведь в лесу они могли наткнуться на другие, менее покладистые группы гитлеровцев, но вскоре благополучно добрались до городка и передали пленных коменданту.

Некоторое время они ждали Ивана, который выполнял формальности и от их имени писал рапорт. Атлет вернулся и принес две бумаги с распиской за сданных немцев. Одна была выдана «личному составу фронтового цирка», а другая — «польским танкистам».

— Пригодится, когда вернетесь в свою бригаду. Пусть знают, что вы в дороге времени зря не теряли.

Было уже темно, когда они въехали на сожженные улицы Колобжега. Город был взят недавно, и в воздухе еще стоял густой запах гари. На маленькой площади они тепло распрощались, обменялись адресами. Крошка жалобно выла в глубине вагончика, Шарик лаял, и его пришлось крепко держать, чтобы не вырвался, когда грузовик поехал в сторону порта.

Елень спрашивал у встречных солдат, как отыскать комендатуру. Один из них вызвался проводить.

— Тяжело здесь было?

— Тяжело. Десять дней мы бились за эти улицы, за каждый дом, а им помогали корабли с моря.

— А танки тоже здесь были?

— А как же, даже тяжелые.

— А средние?

— Тридцатьчетверок не было. Я не видел.

В комендатуре города они узнали, что солдат, который показывал им дорогу, был прав. Дежурный офицер посмотрел документы и кивнул головой.

— Отдохните, ребята. Можете у нас переночевать, а то дорога вам предстоит дальняя. Танковая бригада пошла на Гданьск.

— На Гданьск? — воскликнул Янек.

— Конечно. Бригада ведь носит имя героев Вестерплятте, поэтому-то и пошла туда.

— Спасибо. Будем догонять.

— Как хотите, только не знаю, поймаете ли вы ночью машину.

Они козырнули и исчезли за дверью.

— Янек, твое желание исполнилось, — в один голос сказали Густлик и Григорий.

— Двинем прямо на шоссе, чтобы побыстрей.

Они побежали пустыми улицами в сторону восточного предместья, но вскоре услышали за спиной шум мотора. Задержались посреди проезжей части дороги, готовые остановить машину любой ценой. Однако приближающийся грузовик и не пытался их объехать, а сбавил скорость и потушил фары. Они с радостью узнали знакомый вагончик и застучали в дверь.

— Кто там? — услышали они грозный бас Ивана.

— Свои! — крикнули танкисты в ответ.

Крошка, почуяв присутствие Шарика, начала радостно лаять.

— Куда?

— В Гданьск.

— Влезайте быстрее. Как хорошо получается, нам ведь тоже в Гданьск. Вся танковая армия пошла в ту сторону. Видно, нам так уж суждено — путешествовать в одной компании.


Благодаря тому что машину вели по очереди (Григорий сменял уставшего шофера), ехали днем и ночью. Но ехать быстро все же не удавалось, потому что, чем ближе к фронту, тем чаще на шоссе встречались воронки от бомб, снарядов и мин, чаще приходилось делать объезды, ждать у мостов, пока рассосется пробка. Миновав Кошалин и Слупск, они медленно двигались в транспортных колоннах, которые везли боеприпасы, горючее и продовольствие.

Люди привыкли друг к другу. Вместе вели хозяйство, вместе ругались в комендатурах, требуя продуктов получше. Танкисты произносили речи о значении циркового искусства, о необходимости поддерживать спортивную форму, а Иван доверительно шептал заведующим складами, что ему стыдно кормить солдат союзной армии какой-то там кашей. Все шло хорошо, но танкистов злила каждая длительная остановка. Им очень хотелось добраться наконец до своих, их беспокоило, успеют ли они явиться туда вовремя, не приедут ли, когда все уже будет кончено. Задержками в пути был доволен, пожалуй, только Шарик, который ни на минуту не отходил от Крошки.

На третий день после того как под Познанью они приступом взяли вагончик, утром миновали Лемборк. Низко над шоссе появился «фокке-вульф», но огня не открывал. Он удирал, бросаясь из стороны в сторону, а за ним гнался остроносый «як». Некоторое время друзья прислушивались к затихающему шуму моторов; грузовик выехал на пригорок, и в это время они первый раз услышали близкий гул орудий.

— Ребята, часа через два увидим Василия, — сказал Янек. — Мы успели.

— Боялся, что тебе ничего не достанется? — со смехом спросил Иван.

— Да. Я из Гданьска, жил там до войны. Отец мой погиб на Вестерплятте.

Он первый раз сказал вслух о смерти отца. До этого времени, как бы по молчаливой договоренности, ни Григорий, ни Густлик не говорили о том, в чем были уверены.

Шоссе пошло под уклон, начался лес. Танкисты, высунувшись в окошко, смотрели вперед, как будто за ближайшим поворотом должны были увидеть Гданьск.

Они миновали опрятный, чистый городок Вейхерово. Дома остались позади. И в тот момент, когда с левой стороны, из-за железнодорожного пути, показался перекресток с шоссе, бегущим с севера, Янек вдруг отскочил от окна и забарабанил по кабине водителя. Он стучал кулаком, потом начал бить прикладом.

— Осторожнее, прошибешь, — пробормотал Иван. — Он и так уже тормозит.

— Простите, но там стоит «Рыжий».

— Кто?

— Наш танк, «Рыжий».

Все трое бросились к двери и выпрыгнули на ходу. У Еленя подвернулась раненая нога, он резко припал на нее, но тут же вскочил и, прихрамывая, побежал за друзьями.

В поле, не больше чем метрах в пятнадцати от дороги, стоял их танк. Трудно сказать, по каким признакам Янек узнал его издали, но теперь, когда они подбежали к нему, сомнений не было; та же цифра на башне, тот же рисунок орла с немного размазанным правым крылом и те же царапины на стали, которые они знали так хорошо, как шрамы на собственном теле. И наконец, эта толстая прямоугольная заплата на лобовой броне, которую они изучающе ощупывали пальцами.

Они не понимали, почему никого нет в машине, хотя на первый взгляд она не казалась поврежденной. Григорий дотронулся до броневой плиты над двигателем и сказал:

— Холодный, давно не работал.

Они огляделись вокруг и только теперь заметили, что на шоссе кроме машины, на которой они приехали, стоит еще грузовик, а около него — несколько солдат в зеленых накидках и фуражках. Те тоже пристально смотрели в их сторону, но тут вперед выскочил маленький, коренастый Вихура, тот самый, с которым они проделали первый путь в бригаду в Сельцы… «Король казахстанских дорог» посмотрел из-под ладони и крикнул:

— Боже мой, хлопцы, посмотрите! Это же Кос, Елень и этот их грузин! Весь экипаж!

Он одним прыжком перемахнул через кювет и побежал к ним, а за ним — остальные солдаты. Они подбежали к танку по размокшей, вспаханной земле, обнимали прибывших, похлопывали по спине. С обеих сторон сыпались вопросы, на которые никто не успевал отвечать, восклицания, которых в общем шуме никто не мог разобрать.

От циркового вагона, резвясь, бежали обе собаки, а за ними не спеша шли Иван и Наташа.

Вихура громко сказал:

— Хлопцы, оставьте это старье. Вы получите новую машину. Сейчас пришли машины с восьмидесятипятимиллиметровыми пушками. Соображаете? Мощь! Прямо с завода. Такие танки, что пальчики оближешь.

— А как же наш «Рыжий»? Что с ним? — спросил Саакашвили.

— А вы что, не видели его? С той стороны, на борту, у него дыра с кулак. Прямое попадание в двигатель, починить уже нельзя.

— Семенов поехал за новым двигателем? — спросил Янек.

— Мы здесь подождем, — сказал Елень. — Как Василий привезет, мы поставим и еще покажем, на что способен наш «Рыжий».

Вихура заколебался, внезапно побледнел, потом сдвинул назад шапку и сказал:

— Постойте! Нас как раз прислали сюда с машиной, чтобы забрать рацию, прицелы, боеприпасы, приборы и вообще все, что еще может пригодиться, а танк генерал приказал оставить.

— Но… — вмешался Янек.

Вихура продолжал быстро:

— Наши уже с позавчерашнего дня в Гдыне. Одна рота автоматчиков и взвод танков пошли на Гданьск. Только Оксыве немцы еще крепко обороняют, но конец уже близок.

Что-то насторожило Янека в этом торопливом рассказе, в выражении лица Вихуры и стоящих за ним солдат.

— Василий уехал за двигателем? — повторил он свой вопрос.

Стало тихо. Минуту все молчали, потом Вихура резким движением снял с себя фуражку, сделал полшага вперед и, глядя себе под ноги, заговорил:

— Я думал, что вы знаете… Когда мы подошли к Вейхерово, нас в лесу встретили партизаны. У них были такие небольшие листки бумаги, а на них было обозначено, где у немцев какие огневые точки, где мины. Командир этих партизан говорил с генералом, а потом поехал с нашими танкистами, показывал дорогу. Мы взяли город сразу с двух сторон без всяких потерь. И только когда наши танки вышли сюда, за город, на фланге из засады ударили самоходные орудия. — Он остановился на мгновение, перевел дух и закончил: — Ну и попало в ваш танк, из двигателя повалил огонь. Поручник Семенов выскочил с огнетушителем на броню, сбил пламя, но его скосила очередь. Он лежит там, — показал Вихура рукой.

Они увидели посреди поля холмик, небольшую груду камней, два высоко торчащих сухих стебля чертополоха. Рядом стоял березовый столбик, увенчанный звездой, на нем висел шлем танкиста. Под столбиком, темнее борозд вспаханного поля, горбилась свежая рыхлая земля.

Трое танкистов молча направились к могиле. Никто не пошел за ними.

— Это их командир, — объяснил Вихура Ивану и Наташе.

— Ясно, — ответил атлет. — Попрощайтесь с ребятами за нас. Мы должны ехать дальше.

Они медленно пошли к машине, взобрались на ступеньки и скрылись в открытых дверях. За ними вскочила Крошка, а за ней — Шарик. Грузовик начал медленно двигаться. Шарик выглянул, тявкнул и соскочил на асфальт. Белая Крошка, которую держали за ошейник, рвалась из рук Наташи, скулила, пытаясь выскочить. Вагончик двигался все быстрей. Овчарка бросилась за ним, как будто хотела его догнать, но потом повернула и, не глядя в сторону отъезжающих, с опущенной головой подошла к своему экипажу. Был теперь Шарик не пятым, а четвертым.

Не понимая, что случилось, Шарик лизнул руку своего хозяина.

— Нет Василия, Шарик, — сказал Кос.

Они продолжали неподвижно стоять, глядя на небольшой могильный холмик.

Янек посмотрел на небо.

Оно было по-весеннему голубое, только одно неподвижное кучевое облако остановилось прямо над ними, и края его поблескивали на солнце, как каска часового.

### 22. Новый четвертый

Общими усилиями отвинтили и сняли броневую плиту, прикрывающую двигатель. Он выглядел хуже, чем казалось, когда смотрели на небольшое входное отверстие от снаряда. Внутри была каша: обломки разбитого корпуса, раскрошенные поршни, выщербленные зубчатые колеса передач, разорванные жилы проводов.

Вихура еще раз попытался уговорить танкистов, чтобы оставили танк в покое, расписывал, насколько лучше новые танки, но их трудно было в этом убедить и они не дали ничего снять с «Рыжего». Саакашвили и Елень остались на месте караулить, а Янек Кос и Шарик на грузовике отправились в штаб.

На место приехали быстро, потому что штаб командования, проводя подготовку к наступлению на Оксыве, переместился из Гдыни в Румию.

В воздухе безраздельно господствовала советская авиация. Вдали, в стороне моря, был виден широкий круг штурмовиков, атакующих гитлеровские укрепления. На дороге, которую патрулировали «яки», люди и техника двигались, не соблюдая маскировки. Тракторы тянули тяжелые орудия, буксовали студебеккеры, нагруженные снарядами. Завывая моторами, тащились по грязи мотоциклы связистов, телефонисты тянули провода.

Вихура сбавил скорость, глянул из кабины на черные провода, прицепленные у остатков столбов и крыш, затормозил перед неказистой избенкой, около которой провода висели гуще всего. В дверях стоял часовой в каске, с автоматом на груди. Когда грузовик остановился, водитель подмигнул Косу и сказал:

— Мы на месте. Сразу видно, что это штаб.

Янек вышел из машины, крепко пожал Вихуре руку и подошел к часовому.

— Я к командиру бригады.

— Он занят, придется вам подождать.

Парень был молодой, очевидно из нового пополнения, потому что Янек не мог вспомнить его лицо. Если бы тот был старым солдатом, то, даже забыв, как выглядит Кос, узнал бы Шарика, который был известен всей бригаде.

Тут к Янеку с распростертыми объятиями подбежал почтальон.

— Сколько лет, сколько зим! А ты хорошо выглядишь. Тут о вас разное говорили. А где Гжесь и Густлик?

Янек ответил, а почтальон вдруг что-то вспомнил и, порывшись в своей сумке, вытащил письмо.

— Вот тебе. Я несколько дней ношу, бригада постоянно в боях, и не было времени отправить. И правильно: нет худа без добра, ведь иначе письмо не попало бы к тебе. Ну, привет, лечу дальше.

Янек взял письмо в руки, узнал на конверте знакомый почерк, но до его сознания не дошло, что это значит. Лишь посмотрев на подпись, он закрыл глаза и прислонился к стене.

Письмо было написано Василием. Оно дошло до Коса как эхо в лесу, как далекий свет из Вселенной, который уже после гибели звезды будет виден на Земле еще много лет.

Свет апрельского дня показался ему скудным. На посеревшей вдруг бумаге он читал поспешно написанные слова:

> «Дорогие мои!

> Мы идем в сторону твоего, Янек, дома. Как только сможете, приезжайте поскорее. Мне так хочется, чтобы «Рыжий» дошел до моря с нашим экипажем — именно до того места, где все началось. Как только сможете, приезжайте побыстрее. Я жду, чтобы вас обнять и дать команду «Вперед! Бронебойным заряжай!». А с еще большим нетерпением жду я той минуты, когда скомандую вам: «Выйти из машины!», зная, что это будет последний боевой приказ.

> До скорого свидания, привет Шарику.

> Василий».

— Шарик, тебе привет… — тихо сказал Янек, но собака не слушала его, кружила, принюхиваясь, у двери, потом заскулила, залаяла, начала скрести лапами.

Обеспокоенный часовой смотрел, не зная, что делать, ведь о собаках в уставе ничего не было сказано. Дверь вдруг отворилась, и из нее выглянул один из офицеров штаба.

— Что здесь происходит? Не мешать!

Овчарка, воспользовавшись случаем, проскользнула мимо его ног, вбежала в дом, и в ту же минуту оттуда донесся мягкий, сочный баритон командира бригады:

— Шарик… Янек, идите сюда!

Кос вошел, стал по стойке «смирно» и, стукнув каблуками, начал докладывать:

— Гражданин генерал, плютоновый Ян Кос…

Он не смог продолжать, потому что командир сердечно обнял его и расцеловал в обе щеки.

— Все приехали?

— Только трое и собака.

— Знаю. — Генерал помрачнел, взял погасшую трубку. — Понимаю. Подожди минутку… Вот это его осталось, распредели между экипажем. Вещи поручника Семенова. — Он протянул Косу брезентовый солдатский вещевой мешок, перевязанный посредине тесемкой. — Согласно обычаю отдаю вам, потому что адрес родных неизвестен.

Командир высыпал на стол содержимое мешка: кое-что из обмундирования, орден Красной Звезды, Крест Храбрых, карта облаков и новенький, блестящий крест Виртути Милитари…

— Это за штурм и взятие Мирославца, — объяснил командир бригады. — Приказ пришел за день до его гибели, и я не успел вручить…

В комнате кроме них двоих в углу за столом сидел советский генерал, склонившись с карандашом в руке над картой.

— Готовим приказ на завтра, — сказал командир бригады Янеку. — Будем атаковать Оксыве. Немного осталось от бригады после последних боев. Наберется батальон танков, не больше. Вам дам новый танк с восьмидесятипятимиллиметровой пушкой.

— На новые не хватает экипажей? — спросил Кос.

— Нет, хватает, но вам тоже один достанется.

— Гражданин генерал, мы хотели бы воевать на «Рыжем».

— У него же разбит мотор, танк демонтирован.

— Нет, не демонтирован. Там сидят Саакашвили и Елень, сторожат. Может быть, удастся поставить новый мотор, потому что мы должны на «Рыжем»…

— Почему?

Кос вынул письмо и показал то место в нем, где Василий писал: «Мне так хочется, чтобы „Рыжий“ дошел до моря с нашим экипажем…»

С минуту длилось молчание, потом командир сказал:

— У меня нет нового мотора. Можно было бы снять с подбитых машин, которые стоят под Кацком, но там такая непролазная грязь, что даже на тягаче трудно добраться.

— Если можно, мы туда съездим…

Генерал нахмурил брови, задумался на минуту и кивнул.

— Хорошо, возьми тягач из мастерских. Скажи, что по моему приказу. А рация действует?

— Действует.

— Как будете готовы, двигайтесь сюда, в Румию, и докладывайте на волне семьдесят четыре метра.

Янек отдал честь, сделал шаг к двери, но его остановил громкий, привыкший к отдаче приказов голос сидящего у окна советского генерала:

— Танкист, постой!

Янек повернулся, стал по стойке «смирно».

— Нечего ездить по трясине. До рассвета все равно не успеете. Я слышал, о чем речь. Иди сюда и отметь на карте, где стоит ваша машина… Так, понимаю… А теперь можешь идти. Ждите там, на месте.

Когда Кос закрыл дверь, русский обратился к генералу.

— Семенов — их командир, это я понял. Но почему танк называется «Рыжий»?

— В честь одной санитарки из восьмой гвардейской армии, у которой волосы как огонь. Она воевала вместе с нами на магнушевском плацдарме. Когда девушка была ранена, этот парень спас ее. Потом в госпитале встретились. Если все будет в порядке, надеюсь, пригласят на свадьбу.

— Ясно.

Оба улыбнулись и склонились над картой, чтобы писать сценарий драмы завтрашнего дня — боя за Оксыве.


Янек вернулся в Вейхерово, устроившись на втором сиденье у какого-то русского мотоциклиста. Шарик бежал за ними, не отставая, потому что ехали они медленно.

Саакашвили и Елень не теряли зря время: один за другим проверили все механизмы, а теперь взялись за дело втроем и упорно работали до ранних сумерек. Нужно было исправить множество небольших повреждений, и они уже все сделали, оставался только мотор…

Рация оказалась на удивление послушной. Они ловили немецкую и русскую речь и даже какую-то музыку далекой радиостанции. Бригада молчала, и только под конец им удалось поймать голос офицера из интендантства, который докладывал кому-то о том, что хлеб, грудинка и консервы доставлены на место.

Они начали шутить на эту тему и вдруг почувствовали, что очень голодны. Ведь не ели с утра. Они поглядывали в сторону шоссе, по которому время от времени проезжали грузовики, но не было похоже, чтобы какой-нибудь из них вез продовольствие.

Усталые, присели они на бортовой броне. За спиной, на востоке, непрерывно гремели орудия, выли моторы самолетов.

— Надо же, все наоборот, — сказал Елень, — фронт на востоке, а на западе тихий городок.

— А добрые люди в этом городке, наверно, ужин сейчас готовят, — тоскливо заметил Саакашвили.

— Нужно бы сходить в Вейхерово, — посоветовал Янек.

— Нужно бы, а кто пойдет?

— Может, я? — предложил Густлик. — Подождите, кто-то идет в нашу сторону, сейчас спросим…

По краю шоссе шел невысокий человек в темной шляпе с помятыми закругленными полями. В левой руке под мышкой он нес сумку, в правой — глиняный жбан. Они хотели крикнуть ему, но он сам свернул с дороги, перескочил через кювет и пошел к танку, увязая во вспаханной земле. Не вынимая изо рта глиняной трубки и приподняв шляпу, поздоровался.

— Добрый вечер. Панове тут, на моем поле…

— Добрый вечер. Война дорог не выбирает, а мы много не натопчем, — ответил ему Саакашвили.

— Да я разве о том забочусь? Известное дело, война есть война. Вижу только, что панове целый день без еды работают, ну я и принес…

— Вот спасибо, — обрадовался Кос. — Мы как раз хотели пойти в город, чтобы чего-нибудь купить. Мы ждем, нам мотор должны привезти.

— Э, сидеть да ждать, — скучное дело.

Он вынул из портфеля льняную салфетку, по краям которой были вышиты яркие васильки, разложил ее на броне, расставил глиняные миски, покрытые черной блестящей глазурью, налил в них из жбана горохового супа. Рядом положил несколько копченых камбал, половину буханки свежего хлеба.

Они еще раз поблагодарили и, выделив порцию Шарику, принялись за еду.

Кашуб[12] стоял около них, попыхивал трубкой, поглядывая в сторону Гдыни. В уголках его смеющихся глаз собирались мелкие-мелкие веселые морщинки. Он долго молчал, потом повторил:

— Сидеть да ждать — скучное дело. Мы вас пять с половиной лет ждали. Ой как ждали! И только когда зимой сорок второго в наших краях появился Вест и организовал наш кашубский отряд «Гриф», стало легче. То случится, жандарм исчезнет, то пост сгорит, то мост на шоссе или на железной дороге взлетит в воздух.

— А как было, когда наши пришли? — спросил Янек. — Мы сегодня только первый день, прямо из госпиталя.

— Как было? Да так: женщины ходили — немцы на них не обращали внимания — и смотрели, где те мины закладывают, где какие укрепления строят. Вест сделал такой план, а потом перерисовал его через кальку. Как услышали мы орудия на западе, он послал нас нескольких в лес и сказал, чтобы тот, кто первым встретит войска, отдал план. Хорошо получилось. Ваши танки в два счета взяли город, и только одного вот здесь, на пригорке, похоронили. Может, знаете его?

— Семенов. Поручник Василий Семенов…

— Василий Семенов, — повторил кашуб. — Надо запомнить. Чтобы как дождь смоет надпись, так поправить и детям сказать. А он был издалека?

— Из России, — объяснил Янек и спросил: — А этот Вест, о котором вы говорили, поляк? Странная фамилия…

— Поляк, а Вест — это его партизанское имя.

— А на самом деле как?

— Этого я не знаю, и спрашивать не надо. Если бы даже и знал, то не сказал бы. Партизанский порядок. — Он левой рукой гладил по голове Шарика, который с первой же минуты проникся к нему доверием.

Они кончали есть. Уже почти совсем стемнело, и со стороны Гдыни стали отчетливее слышны раскаты и видны вспышки.

По шоссе подъехал грузовик, а за ним танковый тягач с краном. Обе машины остановились. Через поле в сторону поврежденного танка направился механик в комбинезоне. Он подошел к ним, вытирая руки комком пакли.

— Союзники, привет! — сказал он по-русски. — Как звать вашу машину?

— «Рыжий».

— Значит, мы к вам.

Он обошел вокруг танка, осмотрел пробоину и разбитый мотор, вытащил из кармана фонарик и дал знак стоявшим на шоссе.

— Все будет в порядке, — заявил он. — Выбросим старый, поставим вам новый, гвардейский мотор. К утру все будет готово, успеете еще повоевать.

Тягач переехал через кювет и, описав полукруг, подошел к танку сзади. Стрела крана торчала над ним, как острый, загнутый коготь.

Кашуб собрал миски, свернул салфетку, сложил все это в сумку и спросил Янека:

— Утром в бой?

— Да.

— Вас только трое?

Янека пронзила мысль — он совсем забыл! Им не хватает четвертого члена экипажа.

— Ничего, подберем кого-нибудь по дороге, — пробормотал он.


Работали молча, понимая друг друга с полуслова. Ночь была темная, и они подсвечивали себе небольшими лампочками-времянками, провода к которым тянулись от тягача и танка.

Провозились дольше, чем думали. Старый мотор сняли быстро, но потом потребовалось все как следует очистить, убрать из моторного отделения даже самые мелкие осколки, вытереть все начисто. При установке нового мотора тоже были затруднения, но наконец и он сел на свое место. Открыли подачу топлива, и Саакашвили с бьющимся сердцем нажал на стартер. Завертелся маховик, передал движение на мотор, и тот сразу заговорил мощным звучным голосом. Выключили его уже в полной темноте, пожали друг другу руки и быстро, ловко установили над мотором броневую плиту.

Дыру от снаряда залатали раньше.

Механики закурили и уже собирались уезжать, но в это время Шарик дружески заворчал, и из темноты снова вынырнул тот же кашуб.

— Жена подогрела кофе и испекла для вас булочки.

— О, да у вас здесь отлично налаженное снабжение, — смеялись русские. — Сразу видно, опытные фронтовики, с голоду не помрете.

Булки и кофе были поровну поделены на всех, включая, конечно, и Шарика. Когда они ели, кашуб потянул Янека за рукав:

— Вам ведь одного не хватает. Я привел четвертого.

— Кого?

Только сейчас Янек рассмотрел, что на расстоянии шага от него стоит человек, тоже в шляпе и в темного цвета гражданской одежде.

— Вест, — представился незнакомец.

Он пожал Янеку руку и подал какие-то бумаги. Кос отошел к танку, через люк водителя-механика просунул голову внутрь танка и, взяв в руки ремонтную лампочку, прочитал: «Удостоверение выдано поручнику Весту, командиру партизанского отряда…» Дальше говорилось о совместных действиях с бригадой при взятии Вейхерово, о чем он уже знал, и внизу стояла подпись генерала.

— Вот еще… — Вест протянул другую бумагу. Это было временное удостоверение о представлении к Кресту Храбрых, тоже подписанное генералом.

Янек погасил лампочку, отдал документы.

— Хотите с нами?

— Да.

— В танке воевали?

— Еще нет.

— Ручной пулемет знаете?

— Немного.

— А рацию?

— Могу работать.

— Очень хорошо. Гжесь, Густлик!

Они подошли ближе, Янек представил:

— Поручник Вест, о котором нам говорили. Поедет с нами новым четвертым.

— А что, — согласился Елень, — поедем.

— Все готово, — подтвердили русские.

Танкисты пожали на прощание руки механикам. Тягач выехал опять на шоссе и там остановился.

Кос подал команду:

— По местам!

Неизвестно, как это получилось, что, хотя Саакашвили был старшим по званию, а у Еленя было больше боевого опыта, Кос как бы по молчаливой договоренности принял командование на себя. И так же без разговоров поручник Вест, хотя и был офицером, занял место стрелка-радиста.

Взревел мотор. Танк двинулся, сделал поворот влево, вправо, вышел на шоссе и остановился, урча мотором на малых оборотах.

Механики с тягача подошли ближе, один из них крикнул:

— Как новое «сердце»?

— Хорошо! — ответил по-русски Янек.

— Счастливо воевать!

Первым двинулся грузовик, за ним — тягач. Махая танкистам руками, русские поехали в сторону Гдыни. Кос с благодарностью смотрел им вслед, думая, хорошо ли они, экипаж танка, поблагодарили их, потому что «Рыжий» и в самом деле получил новое «сердце».

Янек со своего места в башне спустился вниз, присел на корточки между Григорием и Вестом. Выглянул в открытый люк и сказал:

— Справа, во рву, разбитая машина. Попробуйте пулемет.

С последним словом раздалась короткая очередь, пули отсекли острый клин железа.

— А как радио?

— Уже разобрался, — ответил Вест. — Здесь переключатель на танковое переговорное устройство, здесь прием и передача. На какой волне работаем?

— Семьдесят четыре метра.

— Поехали? — спросил Григорий.

Янек на мгновение задумался.

— Вы, Вест, останьтесь, а мы сейчас вернемся. Попрощаемся, ребята, с Василием.

Они вышли из танка, в темноте отыскали холмик, остановились перед ним втроем, сняли шлемофоны. Шарик присел рядом. Янек взялся за деревянную кобуру маузера и отвел руку, отказался от прощального залпа. Он подумал, что не надо будить того, кто спит. Поправил слегка покосившуюся табличку. Немного можем мы сделать для погибших — только помнить и жить так, как они бы этого хотели.

Они надели шлемофоны и вернулись на шоссе, где их ждал «Рыжий» и новый четвертый — Вест.

### 23. Берег моря

Ночь выдалась трудная. Окруженные на Оксыве гитлеровцы дрались с отчаянием обреченных. За спиной у них был высокий обрывистый берег и Пуцкая бухта. Их единственной надеждой были десантные баржи, которые под покровом темноты и под прикрытием орудий боевых кораблей подкрадывались к берегу. Гитлеровцы стремились продержаться еще хотя бы несколько часов, лишь в этом случае они могли надеяться, что их все-таки эвакуируют.

Перед наступлением сумерек гитлеровцы провели сильный артиллерийский и минометный налет и стремительной контратакой отбросили назад танки и пехоту бригады, занимавшей фольварк. В течение двух ночных часов наши готовились к новому штурму, а затем совместно с советскими тяжелыми танками и самоходной артиллерией нанесли удар и снова овладели фольварком.

Теперь наши окопались здесь, укрылись за остатками стен и прочесывали пулеметными очередями пространство, лежавшее перед ними. Утром они должны были нанести удар из фольварка и выйти к берегу моря. Атаковать предстояло утром, а сейчас еще ночь. Она неторопливо уходила, близился рассвет. Генерала беспокоил артиллерийский огонь, который гитлеровцы вели по фольварку. Огонь был, правда, не слишком сильный, но выстрелы раздавались каждый раз с нового места, и стреляли орудия разного калибра, принадлежащие различным батареям. Генерал на своем командном пункте прислушивался: он знал, что противник производит пристрелку. Все это предвещало контратаку, а у бригады уже почти не оставалось резервов.

Последний танковый взвод — это был взвод управления — он послал к переднему краю еще с наступлением ночи, когда наши бросились в атаку, чтобы во второй раз отбить у противника фольварк. В резерве у командира бригады остались только два отделения автоматчиков и рота крупнокалиберных зенитных пулеметов.

Людям, не искушенным в пауке воевать, кажется, что при ликвидации окруженных группировок огромный перевес находится на стороне атакующих. Это не так. Каждая дивизия, которую можно было снять с переднего края и в которой не было острой необходимости, немедленно отходила, ее спешно пополняли и направляли на запад, к Одеру. Советское Верховное Главнокомандование сосредоточивало силы, чтобы предпринять решительное наступление на Берлин; до начала его оставались считанные дни. По этой причине здесь, у Оксыве, нужно было приложить максимум усилий, чтобы окончательно разбить окруженную группировку немцев.

Генерал думал обо всем этом, сидя в небольшом, врытом в землю и накрытом бревнами блиндаже, все время поглядывая в стереотрубу. Пока что он видел только темноту да короткие вспышки далеких выстрелов, но вверху, в кругах линз, чернота ночи уже сменила свой цвет, начала понемногу блекнуть и сереть. Через четверть часа рассвет, и тогда решится, кто первым нанесет удар — мы или они.

Лидка, дежурная радистка, дремала, не снимая наушников. Рот у нее был приоткрыт, веки неплотно сомкнуты, и всем своим видом она напоминала чуткого зайца-русака в борозде. Генерал дотронулся до ее плеча. Девушка подняла голову и сказала:

— Я не сплю.

Генерал улыбнулся:

— Сейчас несколько минут действительно не спи. В случае чего позови. Я буду недалеко.

Он вышел из блиндажа в окоп, отыскал начальника штаба и приказал:

— Собери всех: поваров, писарей. Всех до единого. Никого не оставляй в тылу. Надо сформировать по крайней мере еще два отделения помимо автоматчиков. Командирами всех четырех отделений резерва назначить офицеров штаба. Роту зенитных пулеметов, которая нас прикрывает, перебрось вперед на опушку перелеска справа перед нами. Пусть займет позицию для ведения огня по наземным целям. Она должна отбросить немцев, если те прорвутся рядом с фольварком. Соедини меня с пулеметчиками прямой телефонной связью.

Генерал вернулся в блиндаж, сел к столу и принялся есть посыпанный сахаром черный хлеб, запивая его вчерашним кофе. Готовить было некому; ведь он сам отправил поваров на передовую.

Взглянув на часы, он убедился, что остается еще десять спокойных минут. Он снял мундир, побрился, умылся над ведром, попросил Лидку полить ему. Потом плотно набил табаком трубку и закурил.

Время было рассчитано правильно, он ошибся всего на несколько минут.

Немцы начали немного позднее. Со стороны фольварка теперь доносились частые, заглушающие друг друга разрывы снарядов. Генерал надел наушники и спросил:

— «Лиственница», я — «Висла». Что у вас там за шум?

— Я — «Лиственница», — немедленно послышалось в ответ. — Лезут на нас. Уже видны танки и наступающая пехота.

— «Лиственница», фольварк удержать любой ценой.

— Я — «Лиственница», понял.

Вместе со светом наступающего дня усиливался грохот боя. Уже были слышны нервная трескотня пулеметов и автоматов и гулкие пушечные выстрелы наших танков.

Генерал сдвинул один наушник с уха, чтобы он не мешал ему ловить звуки сражения, но с места не двигался и не подходил к стереотрубе. Он знал, что с минуты на минуту должна отозваться «Лиственница».

— «Висла», «Висла», я — «Лиственница». Меня обходят с правого фланга. Проникают в тыл, в направлении перелеска и дороги, идущей из оврага. Силы противника: взвод танков и примерно рота пехоты.

— Ясно, — не называя своего позывного, ответил генерал. — Держитесь, не горюйте.

Генерал произнес это уверенным и спокойным голосом. Могло показаться, что в его распоряжении по крайней мере рота танков. А на самом деле на краю перелеска были только эти девять зенитных пулеметов калибра 12,7 миллиметра. Пехоту врага они, очевидно, отбросят, но танки их сомнут, выйдут в тыл и споткнутся только где-то дальше, перед огневыми позициями артиллерии. Генерал поднял трубку телефона:

— Что у вас?

Командир роты зенитных пулеметов доложил:

— Заняли позиции, готовы к бою.

— Откроете огонь только по моей команде или только когда пехота противника будет в ста метрах от вас. Раньше себя не обнаруживайте.

— Слушаюсь!

Генерал подошел к стереотрубе, осмотрел предполье. Очевидно, солнце уже выглянуло из-за горизонта, потому что клубы пыли над фольварком были окрашены в нежный розовый цвет. Снаряды еще рвались там, но реже. Огонь немецкой артиллерии значительно ослаб. Не будь гитлеровцев на фланге, можно было бы подумать и о переходе в атаку. Если бы еще три или хотя бы два танка в резерве!..

Сзади, за спиной генерала, послышался неестественный, удивленный голос Лидки:

— Я — «Висла». Повторите, не понимаю.

Генерал повернулся, взглянул на побледневшее лицо девушки.

— Что такое?

Она выключила микрофон и побелевшими губами со страхом в глазах ответила:

— Гражданин генерал, доложил «Граб-один», но это невозможно. Ведь…

Генерал торопливо надел наушники, спросил:

— «Граб», где находишься?

— Я — «Граб», — услышал он чужой, незнакомый голос. — Иду песчаным оврагом, поднимаюсь вверх.

Это был не Янек Кос. У генерала мелькнула мысль, что они, вероятно, взяли кого-то нового четвертым к себе в экипаж, и на всякий случай, чтобы убедиться, спросил:

— Кто около тебя с правой стороны?

— Я — «Граб»… — начал было тот неуверенно, услышав этот странный вопрос, но быстро продолжал: — Около меня Шарик.

— Следуйте до конца оврага, но не выходите наверх. Приготовьте машину к бою и ждите приказа.

Генерал выключил микрофон, вызвал начальника штаба.

— Весь резерв — бегом в овраг. Там ждет наш танк.

Не снимая наушников, генерал вернулся к стереотрубе, повернул ее вправо, чтобы видеть край перелеска, где пулеметчики устроили засаду. Дорога, ведущая из оврага, шла поперек поля, чуть впереди. Еще дальше, на одной линии с фольварком, были разбросаны отдельные группы кустов, и именно в этот момент среди них показались очертания трех движущихся танков. Они вели огонь вслепую и, не встречая сопротивления, уверенно шли вперед. Между машинами бежали маленькие фигурки гитлеровцев. Они приближались, увеличиваясь на глазах, но генерал усмехнулся. У него появился шанс… Правда, небольшой, один против трех, но ведь противник не знал об этом…

— «Граб-один»! Я — «Висла»! Слышите меня?

— Я — «Граб-один»! Вас слышу.

— Внимание, ребята, — тепло произнес генерал, употребив выражение, более подходящее для простого разговора и не предусмотренное уставом. — По приказу продвиньтесь на несколько метров вперед, так, чтобы только ваша башня приподнялась над краем оврага. Сразу же поставьте прицел на двести метров. Перед собой увидите три танка, они подставят бок прямо под вашу пушку. Пехотой займутся другие. С тыла к вам подходит наш резерв. Уничтожите танки — ударите вместе с автоматчиками вправо, через редкие группы деревьев. Ясно?

— Ясно! — послышалось в наушниках.

Немецкие танки с пехотой продолжали приближаться. Генерал уже не мог видеть их всех сразу. Он направил стереотрубу на правофланговую машину, больше всех выдвинувшуюся вперед. Генерал ждал той минуты, когда танк подойдет к дороге. Перед рвом танк несколько снизил скорость, наклонившись вперед, съехал в ров и, увеличив обороты мотора, начал вылезать, задирая высоко вверх нос. Генерал схватил телефонную трубку:

— Пулеметы, огонь! — И прежде чем те повторили команду, скомандовал по радио: — «Граб», выдвини башню и бей изо всех сил!

С последним словом до командного пункта донесся тяжелый грохот пулеметных очередей, стремительно выпущенных девятью стволами. По полю пошли крученые ленты пыли, словно удары бича. Немецкая пехота залегла. Танки заметили цель. Первый приостановился, огрызнулся огнем, а потом опять пополз вперед под прикрытием двух других танков.

«Если „Рыжий“ опоздает на тридцать секунд…» — подумал генерал.

В это самое мгновение в том месте, где из оврага выходила дорога, над самой землей генерал увидел вспышку, и ближайший танк остановился, охваченный огнем. Только теперь командир рассмотрел башню — темный овальный силуэт, чуть возвышающийся над землей. Экипаж не терял времени зря. Один за другим из ствола вырывались снопы огня, и вот уже за вторым танком потянулся шлейф дыма. Танк увеличил скорость, как будто хотел убежать от него, потом замедлил ход и вдруг, сделав резкий поворот, начал описывать круги, дымя все сильнее. Видно, мотор работал, а раненый или убитый водитель завалился набок и продолжал удерживать правый рычаг.

Третий немецкий танк повернул башню и ответил огнем, но, не видя как следует противника, сделал неожиданный поворот и начал отступать к своим. За ним бегом бросились солдаты.

— «Граб», где наша пехота?

— Около меня.

— Все вперед!

Генерал видел, как башня дрогнула, поднялась над землей и наконец медленно показался весь Т—34. Танк ожесточенно месил гусеницами песок, с трудом взбираясь наверх.

Автоматчики обогнали его, выбежали на поле и, развернувшись в цепь, бросились преследовать гитлеровцев. Постепенно, начиная с правой стороны, умолкали пулеметы, чтобы не попасть в своих.

«Рыжий» наконец выбрался на твердый грунт и, остановившись, трижды ударил по удирающему танку. Первые два снаряда пролетели мимо, выпущенные в спешке и не давшие нужного результата. Третий попал в гусеницу, вырвал ведущее колесо и швырнул его высоко вверх вместе с несколькими траками.

Танк застыл на месте, затем повернул башню, собираясь обороняться, но наши уже держали его на прицеле. Первый снаряд высек искры из его брони, а следующий врубился прямо в башню. Танк приподнялся вверх и после взрыва боеприпасов заполыхал огнем…

Грохот этого взрыва донесся до командного пункта вместе с криками наступающих автоматчиков. Это были нестроевые отделения, сформированные из людей, обычно работающих в тылу, но сейчас, когда они преследовали врагов, ошеломленных неожиданным ударом, в страхе удиравших что есть духу, они напирали не хуже фронтовиков.

«Рыжий» уже догонял свою стрелковую цепь и над головами бегущих впереди солдат поливал гитлеровцев из пулемета. Он вышел уже почти на одну линию с фольварком, то исчезая среди деревьев, то появляясь в просветах, и генерал решил, что время пришло.

— «Лиственница», все вместе — вперед!

Командир бригады помедлил еще минуту, глядя в стереотрубу. Он ждал, когда появится туча пыли из-под гусениц двинувшихся танков, когда послышится рев моторов. Затем, увидев танки, быстро вышел из блиндажа, вскочил на бруствер окопа и, как некогда панцирники бросали коноводам: «Подать коня!», крикнул:

— Мой виллис! И поскорее.

Пока машина выбиралась из окопа, генерал раскурил погасшую трубку, с улыбкой следя за седыми клубочками дыма.


«Рыжий», используя лишь часть своих четырехсот пятидесяти лошадиных сил, шел вместе с бегущей пехотой. Григорий после меткого попадания в третий танк радостно закричал и погнал вперед машину на полных оборотах, но Янек приказал:

— Потише, не опережай автоматчиков!

И тут же Янек удивился во второй раз, что командует. Он со смущением подумал, что подражает голосу Семенова, как ребенок, который в отсутствии родителей встречает гостей, повторяя слова матери и подражая ее тону.

Когда несколько минут назад они установили связь с генералом, Кос обрадовался и немного испугался. Потом, когда они выбрались из оврага и прямо перед собой увидели три танка с черными крестами на броне, он забыл о страхе и спокойно вел огонь.

Страх пришел только теперь. Взглянув в перископ, он увидел бегущую по полю цепь автоматчиков, сквозь группы деревьев стали видны обгоревшие остовы машин, окопы, вспышки орудийных выстрелов. Он не имел понятия, правильно ли ведет машину, не знал, что ждет его впереди. Не было времени ни разведать, ни уточнить задание — только эта короткая фраза: «Ударите вместе с автоматчиками». Он ведь не может задерживаться в открытом поле, но в то же время не знает, куда надо идти.

Его охватил страх не за себя, даже не за экипаж, а за всех тех, кто шел вместе с ним. Тут уж не станешь рисковать и не махнешь рукой, не скажешь сам себе: «Эх, все равно! Посмотрим, что будет дальше». В тот момент, когда все в нем напряглось до предела, он услышал радостный голос Еленя:

— Внимание! Слева наши машины. Три… пять… еще один танк вылезает!..

Янек взглянул в перископ и внезапно почувствовал облегчение. Он сразу овладел собой и приказал Григорию, чтобы тот подровнялся в строю. Теперь танки шли все вместе, широким фронтом, железной лавиной. Впереди выстрелило орудие, но это уже было дело обычное и не страшное. Янек точно прицелился, подождал немного, пока танк выйдет на более ровную местность, и выпустил осколочный снаряд.

Взглянув опять в сторону, он увидел, как один из наших танков замедлил ход и начал гореть, и тут же заметил группу перебегавших гитлеровцев; у одного из них был фаустпатрон. Но прежде чем Янек сумел прицелиться, ее уничтожил их новый товарищ — Вест, сидевший внизу. «Ну и косит!» — с невольным одобрением подумал Янек.

Они двигались по полю, изрытому бомбами и снарядами, покрытому железными остовами сгоревших танков, скелетами автомашин, опрокинутыми и искореженными орудиями. «Рыжий» переехал через окоп, со дна которого автоматчики выгоняли пленных.

Неожиданно впереди все затихло, и горизонт начал быстро приближаться.

— Механик, медленней. Стоп! — скомандовал Янек.

Танк остановился на высоком откосе, у самого берега моря. Перед ним были бледно-голубые воды залива, испещренные солнечными бликами, очерченные у горизонта более темной линией косы Хель. От берега, по этой морщинистой голубизне, в сторону открытого моря двигалось несколько барж. Вдали Кос рассмотрел более темный, покрытый пятнами маскировки корпус боевого корабля.

Танк был наполнен шумом мотора, работавшего на холостых оборотах, но рядом, за броней, Янек чувствовал тишину. У него мелькнула мысль, что, может быть, это уже конец, и вдруг всем сердцем затосковал по Марусе. Как же ему хотелось, чтобы она была здесь, рядом! На землю его вернули яркая вспышка над палубой корабля, а затем свист снарядов и тяжелые разрывы, раздавшиеся на высоте позади танка не так уж далеко от них.

С надстроек в задней части десантных барж полоснули очередями скорострельные зенитные установки; снаряды впились в край склона. Обвалился порядочный кусок земли. Кос разозлился из-за того, что зазевался. Это не конец — перед ними по воде залива удирали гитлеровцы, отстреливаясь на ходу. Если он позволит им удрать, то именно они станут на Одере против наших дивизий.

— Гжесь, подай назад немного. Еще! Теперь стоп!

Они отъехали от берега так, чтобы край склона закрыл гусеницы и нижнюю броню танка.

— Бронебойным заряжай!

Елень на секунду заколебался, но тут же выхватил снаряд из укладки, зарядил пушку, лязгнул затвором.

— Готово!

Кос плавным вращением рукояток передвинул прицел, поймал в него середину силуэта корабля, точно над палубой, и нажал кнопку спуска. Он не мог определить, попал ли, потому что одновременно выстрелили соседние танки. Вокруг корабля взлетели многочисленные фонтаны воды, на палубе заклубился дым. Корабль дал еще один залп и тронулся с места, оставляя за собой густое облако дыма. Затем сделал поворот и скрылся за дымовой завесой.

Янек прицелился в одну из барж и всадил в нее три осколочные гранаты. С надстройки нервно затараторил пулемет. Плоский металлический корпус накренился, и баржа начала тонуть, едва различимая в тумане надвигающейся дымовой завесы, оставленной кораблем.

Снова стало тихо, и Кос приказал выключить мотор. Посмотрел на соседние танки, стоявшие неровной цепью вдоль берега. Никто не открывал люков, и экипаж «Рыжего» тоже оставался на месте, ожидая приказа или сигнала.

Первым заговорил Вест:

— В этом месте девятнадцатого сентября тридцать девятого года гитлеровцы сломили последний пункт сопротивления на побережье — отряд красных косиньеров[13].

— А я думал, что последний — на Вестерплятте, — сказал Елень.

— Нет, Вестерплятте обороняли только семь дней.

— Как это известно, если оттуда никто не спасся? — заспорил Густлик. — Нам в Праге даже стишок такой говорили: «Шеренгами на небо шли солдаты Вестерплятте».

— На Вестерплятте полегло пятнадцать человек из команды, которая насчитывала сто восемьдесят два солдата, — спокойно ответил Вест.

Янек почувствовал неприязнь к этому человеку, который так невозмутимо говорил о героической команде, в которой сражался его отец. Однако он ничего не ответил и решил, что еще поговорит с Вестом на эту тему.

Неожиданно около танка началось движение. Бойцы вылезли из окопов, кричали и, поднимая вверх свои автоматы, вспарывали небо длинными очередями.

Янек приоткрыл люк и, перекрывая шум, крикнул стоявшему рядом автоматчику:

— Почему стреляете?

— Потому что конец, пан поручник. — Солдат принял его за офицера. — Оксыве взят, Гитлер капут, — рассмеялся солдат и снова нажал на спуск автомата.

Он рассмешил Янека выражением своего лица, своим криком, пробудил в нем неожиданную радость. Кос почувствовал себя снова шестнадцатилетним парнишкой. Он быстро слез с башни и, подняв вверх автомат, начал нажимать на спуск легкими, мягкими движениями радиста.

— Тата-та-тата, тата-тата-тата, та-та-та.

Выпустив эту прерывистую очередь, Янек вдруг погрустнел: Василий уже не мог этого услышать…

— Выйти из машины!

— Что это? — спросил Вест своего соседа.

— Эта стрельба? — Саакашвили не был уверен, о чем тот спрашивает. — Забава такая. Он ведь был радистом, прежде чем стал командиром танка. У него такая привычка — выстреливает свою фамилию.

— Как выстреливает? Какую фамилию? — Вест придержал Григория за рукав.

— Морзянкой: два выстрела подряд — это тире, а один — точка. Его фамилия Кос.

Григорий открыл люк, свет упал на лицо Веста, и механик испугался.

— Вам плохо? Вот тут термос, выпейте немного. Это случается, кто к танку не привык…

Григорий выбрался через открытый люк на землю, за ним выскочил обрадованный Шарик. Саакашвили опять заглянул в танк и сказал:

— Лучше выйти оттуда, на воздухе вам будет лучше.

Вест покрутил головой и не двинулся с места. Григорий, понизив голос, сказал стоявшим рядом Янеку и Густлику:

— Ребята, этот поручник больной, что ли? Сидит там, а на лице у него слезы.

Кос подошел посмотреть, но новый четвертый неуклюже, ногами вперед, уже вылезал из танка.

Наконец он опустился на землю, и Янек в первый раз увидел его лицо при свете. Лоб и щеки партизана были вымазаны маслом, покрыты пылью, но, несмотря на это, у Янека вдруг сильно заколотилось сердце, потому что Вест показался ему на кого-то смутно похожим. Так, как если бы он слышал эхо, но не разбирал слов. Он опустил глаза и нахмурил брони, силясь припомнить, кто это. Потом, стараясь скрыть смущение, спросил:

— Вы здесь были недалеко, может быть, встречались с какими-нибудь людьми из Гданьска… Я хотел спросить у вас, вы не знаете поручника Станислава Коса?

Тот с минуту молчал, а потом прошептал только два слова:

— Янек, сынок!..

Они не обнялись, не протянули руки, а продолжали стоять, глядя друг другу в лицо, их отделял всего один шаг.

Саакашвили изумленно воскликнул:

— Бог ты мой!..

Елень, смекнувший, что от них требуется, нагнулся к Григорию, прошептал:

— Слушай, неужели это?..

Григорий кивнул головой, потянул его за рукав, и они отошли за другую сторону танка.

Отец и сын опустились на переднюю броню, как бы изучая друг друга, они смотрели и не могли насмотреться один на другого. Шарик присел рядом и внимательно смотрел на обоих, навострив разорванное ухо.

Перед ними лежала бухта, с которой ветер разгонял остатки дымовой завесы. Справа в водах Гданьского порта вырисовывались торчащие мачты потопленных кораблей. Порт уже не был мертвым. Над некоторыми строениями развевались бело-красные флаги, по воде медленно передвигалась моторная лодка, слышалось попыхивание двигателя, похожее на тарахтенье детской игрушки.

Рядом танкисты и автоматчики продолжали шуметь, кричать, кто-то объяснял:

— Хлопец, это конец! Я тебе говорю: еще несколько дней, и все будет кончено.

Саакашвили постукивал по гусенице, проверяя исправность траков. Елень коротким ломом сбивал засохшую грязь.

— Нам надо много времени, — сказал Янек. — Я хочу знать с самого начала, как все было.

— И ты мне все расскажешь, — ответил отец. — А сейчас, гражданин командир, пойдем, а то экипаж принялся за работу и не годится, чтобы мы бездельничали.

— Хорошо. А когда я буду тебе рассказывать, то начну вот с этого. — Янек приподнял висевший на груди Крест Храбрых и вынул из кармана большое мохнатое тигриное ухо…

— А это еще что?

— Тигриное ухо.

Шарик залаял, подтверждая, что это правда, что все началось с рева тигра в далекой Уссурийской тайге.

### 24. Помолвка

С юга, со стороны аэродрома в Пруще, прилетела эскадрилья штурмовиков. Едва последний, девятый, успел занять свое место в строю после взлета, как первый уже лег на крыло, делая боевой разворот. Все это происходило в трехстах метрах над треугольной площадью деревянного рынка, и рев самолетов, приумноженный эхом, отраженный от стен, плотно заполнил всю комнату. Вест оборвал фразу на полуслове — во-первых, потому что сам не слышал собственных слов, а во-вторых, потому, что генерал, в знак своего несогласия, так сильно хлопнул рукой по столу, что подскочила чернильница. Потом Вест повернулся на стуле к окну и через большую нишу, лишенную не только стекол, но и оконной рамы, стал смотреть на бурую груду кирпичного щебня, из которого, подобно заржавевшим остовам затонувших на мелководье кораблей, торчали законченные пожаром стены. Теплый ветер рассеивал серые дымки над трубами, торчавшими из подвалов, в которых уже жили люди. На горизонте просвечивал солнечным серебром Гданьский залив.

Под рев «ильюшиных» со стороны моря неожиданно прилетел тяжелый снаряд, раздался взрыв. За каналом Радуни заколебалась стена пятиэтажного дома, выгнулась, сломалась пополам и рухнула в облаке пыли.

Замыкающий штурмовик блеснул бледно-голубым брюхом, прочесал небо ракетами, вылетевшими из-под крыльев, со свистом нырнул прямо к волнам, прячась в их блеске от наводчиков корабельных зениток.

— Опять корабли. Эти негодяи хотели бы до основания снести Гданьск, — заговорил генерал громким голосом, хотя расстояние уже приглушило взрывы ракет и лай орудии. — Но ничего, штурмовики дадут им «полный назад», — усмехнулся он, взглянул на Веста и снова стал серьезным.

Они сидели друг против друга по обе стороны резного, почерневшего от времени стола, как боксеры в противоположных углах ринга.

— Так не дадите? Откажете генералу, поручник?

— Не дам.

Вест одернул кожаную куртку, ослабил воротник на шее, как будто ему было душно, и упрямо покрутил головой. Поправил на руке красно-белую повязку, передвинул на поясе тяжелый маузер.

От толчка снаружи отворились высокие двери, ударились ручкой о стену. За ними двое часовых, скрестив винтовки, преграждали дорогу толпе разгоряченных людей, наполнявших зал с острыми готическими сводами.

— Хватит!.. Пускайте… Сколько еще ждать?!

Генерал повернулся на стуле и, нахмурив брови, посмотрел на разгоряченные лица. Ему показалось, что в глубине зала он заметил Марусю-Огонек. Вест встал, подошел к двери и поднял руку.

— Товарищи! Граждане!.. — Он подождал, пока утихнет гвалт. — Криком тут не возьмете. Подождите…

— Пропустите! — крикнул кто-то в задних рядах.

— Кому это не терпится?

— Мне! — пропихнулся вперед пожилой усатый мужчина с милицейской повязкой, с автоматом на груди.

Секунду они мерили друг друга взглядом.

— Люди умирают, — сказал мужчина и ударил по стволу автомата широкой ладонью с крючковатыми, узловатыми пальцами.

— Пропустите его, — уступил Вест.

Мужчина нырнул под штыками, а поручник Кос закрыл двери и ждал, вопросительно глядя на него.

— В лесу под Ясенем. Сто двадцать человек. И все говорят на разных языках. Во время налета убежали из лагеря, скрылись… Умирают от голода.

Вест, слушая, одновременно писал в блокноте, затем, поставив розовую печать, вырвал два листка и отдал усатому.

— На хлеб и транспорт. А это адрес, отведешь их, и пусть занимают бараки.

— Есть! — козырнул милиционер и, поддерживая автомат, нырнул в приоткрытую дверь под скрещенные голубоватые штыки часовых.

Вест вернулся на свое место за столом, сел и минуту писал в блокноте, потом поднял глаза на командира бригады и сказал:

— Вот поэтому я и не даю со складов ничего, хотя завоевали это все солдаты вашей бригады.

— Роли переменились. Теперь командуют гражданские, — пробормотал генерал с некоторой долей понимания, хотя все еще насмешливо.

— Вы шли, чтобы освобождать, а не управлять, — спокойно, но резко ответил Вест. — Город должен жить.

— Это так. А где брать хлеб для армии?

— Я дам бумагу на муку и баржу с буксиром. Пошлите своих в верховья Вислы. Из того, что привезут, — половина ваша. Согласны?

— Согласен.

Снова приоткрылись двери, стража впустила советского морского офицера, который козырнул генералу и как со старым знакомым поздоровался с Вестом.

— Завтра мои тральщики идут в море.

— Хорошо. Я пошлю следом катера, надо хотя бы немного рыбы для города…

Говоря, Вест не переставал писать, затем протянул бумагу с печатью командиру танковой бригады.

— Помните, половина — моя.

Пожав Весту руку, генерал открыл дверь. Часовые отвели винтовки, а люди расступились, образовав узкий проход. Генерал двинулся по нему резко, как танк; он все еще хмурил брови, когда увидел среди толпы Марусю — она стояла, прислонясь к каменной колонне.

— Что ты здесь делаешь, Рыжик?

— Наша дивизия сейчас стоит в Гданьске. А я вас ищу, товарищ генерал.

Они медленно шли через огромный и пустой зал — толпа осталась у дверей кабинета Веста. Они миновали небольшие группки людей у столов, за которыми уже приступили к работе представители новой городской власти.

— Слушаю.

— Я хотела узнать, куда вы пойдете дальше?

— Бригада останется на Вестерплятте. От последних боев осталось мало солдат, а машин еще меньше, да к тому же заезженные, покалеченные. Несколько самых лучших машин пойдут на фронт, на Берлин.

— «Рыжий» останется?

— У него новый мотор, но экипаж неполный.

— А отец Янека?

— Ты сама видела. Он здесь очень нужен. Управляет.

Огонек подняла глаза, набрала воздуха в легкие и смело продолжала:

— В танке одного не хватает, а я… — она забыла заранее обдуманные слова, — я могла бы…

Генерал удивился, потом улыбнулся.

— А ты могла бы стрелять из пушки, — закончил он и тихо добавил: — Исчезни. Сейчас же, и быстро.

И, стоя у перил, смотрел, как она сбегает вниз по лестнице, похожая на вспугнутую белку.


«Несправедлив этот мир, — думала Огонек, идя улицей мимо превращенных в пепелище домов. — Была бы я парнем — тогда другое дело. Меня бы приняли в экипаж на место стрелка-радиста. Научиться ведь не трудно. И вовсе не надо стрелять из пушки, поднимать тяжелые снаряды, это делает Густлик. Им нужна как раз радистка…» Она остановилась и с горечью подумала: а ведь Лидка прекрасно умеет обращаться с рацией, наверно, уже давно подала рапорт и именно ее…

— Ну нет, — радостно встрепенулась Маруся, — девушек на танк не берут!

Она огляделась, испуганная звуком собственного голоса, но никого поблизости не было, никто не слышал ее, кроме кустов сирени, которые, наперекор войне, выпустили светло-зеленые листочки и протягивали ветки сквозь ржавые прутья ограды. Она понюхала листочки, погладила рукой и, тихонько напевая, взбежала вверх по дорожке на пруду битого кирпича. Оттуда были видны стоящие ровными рядами танки и казарменные строения, уцелевшие от огня.

Часовой узнал ее, улыбнулся и вскинул винтовку «на караул». В ответ на эти генеральские почести Огонек с серьезным видом козырнула, а потом весело спросила:

— Не удрали от меня?

— Нет. Все на месте.

Маруся двинулась по тротуару между танками и казармой и смотрела в распахнутые по-весеннему окна первого этажа, расположенные, однако, слишком высоко, чтобы она могла заглянуть внутрь. У третьего окна она остановилась и прислушалась. Внутри посвистывал Густлик. Маруся поправила празднично выглаженную гимнастерку, расправила складки под ремнем и громко крикнула:

— Экипаж, к бою!

Первым, как молния, выскочил Шарик с собственным поводком в зубах, за ним в окне появились все три танкиста со шлемофонами в руках.

— Маруся! Огонек!

— Я свободна до обеда…

Янек перескочил через подоконник, крикнул:

— Я сейчас! — И нырнул внутрь «Рыжего».

— А я думал, ты со мной пойдешь прогуляться, Огонек, — огорчился Григорий.

— Или со мной, — добавил Елень.

— Я с тем, кто самый быстрый. Вы теперь в танке втроем будете?..

— Нет у нас четвертого. — Оглянувшись по сторонам, не слушает ли кто, Густлик таинственно добавил: — Говорили, что будет Вихура, этот, что баранку крутит, — показал он жестами и прищурил глаз.

— Вот если бы ты, Маруся, к нам присоединилась, — сказал Григорий.

— Где там, девушке это не подходит… — Желая сменить тему, она сверкнула глазами в сторону «Рыжего». — Что он в танке ищет?

— Наверно, шапки. У нас там все, — начал объяснять Густлик. — Только спим в доме, и это непривычно.

— Неудобно, — уточнил Саакашвили. — Слишком мягко. Только когда я выбросил подушку и положил под голову кобуру…

Янек слушал этот разговор, стоя внутри танковой башни и примеряя фуражку перед зеркальцем, установленным на замке орудия. Он поправил прядь своих льняных волос, чтобы она небрежно свисала на лоб. Когда Елень сказал, что надо четвертого, Янек сразу стал серьезным и повернулся в ту сторону, где к броне была приклеена фотография бывшего командира и висели два его креста — Крест Храбрых и Виртути Милитари. Он задумался, глядя на фотографию погибшего товарища, и не слышал даже шуток Григория о зачислении Маруси в состав экипажа.

— Янек! Ну иди же!

— Иду! — откликнулся Янек на призыв Густлика.

Он поднялся в люк на башне, выскочил на броню, с брони спрыгнул на землю. Беря Марусю под руку, с извиняющейся улыбкой козырнул друзьям.

— Ты не спеши… — сказал ему на прощание Елень и тут же обратился к Саакашвили: — Если что, и вдвоем справимся.

Некоторое время они смотрели в окно вслед уходившим.

— А я один, — вздохнул Григорий.

— Что ты огорчаешься? Вот-вот конец войне. И тогда не успеешь оглядеться, как тебе от девчат отбоя не будет.


Янек и Маруся шли по пустой, изуродованной снарядами улице отвоеванного Гданьска. И смущенные не столько близостью, сколько непривычной для них тишиной, молчали. Шарик бегал вокруг, останавливался перед ними, смотрел то на Янека, то на Марусю и радостно лаял.

Овчарка, в жизни которой все было ясно — голод или сытость, ненависть или любовь, — удивлялась и не понимала сложных людских дел. Откуда ей было знать, что о простых и очевидных для каждого, хотя бы раз увидевшего издалека эту пару, вещах труднее всего говорить именно им двоим. Труднее всего, потому что не знают они, как в несколько маленьких слов вместить большое чувство. А говорить долго и красиво они не умеют — война этому не учит. Они привыкли к кратким командам, к восклицаниям, которые быстрее пули.

Апрельский ветер, солоноватый от запаха моря, ласкал их теплой ладонью по лицам, нашептывал тихонько что-то на ухо. На перекрестке Огонек собралась наконец с духом, замедлила шаги, чтобы заговорить, но в последнее мгновение передумала.

— Пойдем к морю, — предложила она, снимая с головы берет.

— Давай, но сначала я покажу тебе свой дом.

— Хорошо. — И она подала ему руку.

Он повернул к разбитым воротам, осторожно провел девушку под навесом порыжевшего железобетона и дальше, ущельем между горами щебня, во двор, покрытый желтой, прошлогодней травой. Над гребнем старой слежавшейся кучи поднималось деревцо в первой зелени весны, и Шарик побежал посмотреть его вблизи.

— Здесь мы жили втроем. — Янек показал на пустые прямоугольники окон на первом этаже. — Давно, до войны.

Маруся сняла с него фуражку, погладила по волосам, а потом, положив руки ему на плечи, сказала:

— Ты нашел отца. А я совсем одна.

— Нет, Огонек. Вот здесь, почти рядом с моей матерью, я хотел тебя попросить… чтобы мы были вместе, навсегда.

— Это будет нелегко, — тихо ответила Маруся.

Держа в руках его фуражку и свой синий берет с красной звездой, она подняла их, как бы показывая, что они разные, что принадлежат разным армиям.

— И все-таки это будет. — Он упрямо покрутил головой, пальцами расчесал волосы.

— Война не окончена. А солдатский день бывает подчас как целый год мирной жизни: грусть и радость, встреча и расставание, жизнь и…

Он прижал свой палец к ее вишневым теплым губам, чтобы удержать слово, которое солдаты на фронте стараются не произносить вслух. О смерти говорилось — «она». Так раньше, в очень давние времена, люди избегали произносить имена грозных богов, боясь их рассердить.

На улице тарахтел мотор машины и время от времени гудел клаксон. Кто-то кричал. Янек уже давно уловил эти звуки, но только сейчас понял, что зовут-то его.

— Янек! Плютоновый Кос!

Янек схватил фуражку, энергично надвинул ее на голову и выбежал на улицу. За ним Маруся, и самым последним Шарик, обеспокоенный этой неожиданной спешкой.

У края тротуара стоял ядовито-зеленый грузовик, из кабины выглядывал Вихура.

— Привет. Здравствуй, Огонек! — весело крикнул он. — А я вас ищу-ищу. Осторожно! Свежевыкрашено, — предостерег он, поднимая палец. — Краска, холера, никак сохнуть не хочет…

— Ты что-то хотел? — прервал его Кос.

— Ну, конечно. Слушайте: отправляется баржа вверх по Висле за мукой. Солнце, весна и все такое прочее. Хотите вместе?..

— Хотелось бы, но у меня дежурство в госпитале.

— Я не могу. Сегодня торжественная линейка на Длинном рынке, а завтра вечером праздник.

— К вечеру вернемся!

— Нет…

— Ну, тогда привет! — Вихура козырнул и, убирая голову в кабину, стукнулся теменем о край рамы, отчего сморщил свой курносый нос. — Будьте здоровы, Косы! — крикнул он, дал газ и рванул с места.

Янек перестал хмуриться.

— Может, его в экипаж? Варшавянин, быстрый парень.

— Конечно, Янек. Конечно, никого другого, только Вихуру.

— Слышала, как он нас назвал? Обещай, что сразу после войны…

— Слышала. Обещаю.

Она протянула ему руки, он крепко сжал ее ладони и не отпускал, стискивал, как гранату с выдернутой чекой, глядя в потемневшие зеленые глаза под черными бровями, выгнутыми, как монгольский лук.

Шарик присел у ног своего хозяина, посмотрел снизу вверх на лица обоих, и хотя ему захотелось радостно залаять, даже не заскулил.

Издалека, с Балтийского моря, возвращались штурмовики, они жужжали в небе совсем как сытые, тяжелые шмели над лугом, и все было так празднично, потому что было сказано самое важное и прекрасное, что можно сказать…


На Длинном рынке собралась масса народу. Кроме польских и советских солдат здесь было много гражданских. Люди толпились до самых Зеленых ворот, до моста через Мотлаву. Генерал обращался именно к мирному населению, он говорил, что невольники, согнанные сюда гитлеровцами силой, — теперь подлинные хозяева этого города, который когда-то был польским и теперь снова и навсегда возвращен Польской Республике.

Отец Янека благодарил советских солдат и польских танкистов за труд и пролитую кровь, за внезапный, стремительный штурм, благодаря которому уцелела часть жилых домов и фабрик, уцелели приговоренные к уничтожению военнопленные и польское население.

Оба говорили с террасы, поднимавшейся над землей на шесть высоких ступеней перед входом во дворец Артуса. Громкоговорители повторяли их слова. Янек, Григорий и Густлик прекрасно все видели и слышали, потому что «Рыжий» с гордо поднятым стволом пушки стоял рядом с террасой и весь экипаж сидел на броне, на башне, а с ними Маруся и Лидка, старшина Черноусов, ну и, конечно, Шарик.

— Нас бы так серебрянкой покрасить, вот был бы памятник! — громким шепотом сказал Елень.

Лидка тихонько рассмеялась, представив себе посеребренного Густлика, Григорий начал ей вторить и получил тумака в бок от Янека. Они не слышали последних слов выступавшего, но тут старшина, зашипев как паровоз, успокоил их.

На площади установилась тишина, кругом посветлело от поднятых вверх лиц — все смотрели на продырявленную снарядами башню Главной ратуши, поверх часов, поверх широкой галереи, на что-то у самой крыши.

— Что там такое? — тихо спросил Елень.

— Солдат без фуражки, — ответил Кос, рукой заслоняя от солнца свои ястребиные глаза.

— Выстрелит из ракетницы или будет играть на трубе?

— Замахивается…

Широкой дугой вылетел в воздух сверток величиной с рюкзак, распластался, развернулся и вспыхнул на солнце многометровый красно-белый стяг, наполненный свежим морским ветром. И прежде чем кто-нибудь успел вскрикнуть или сказать слово — заиграли трубы, ударили барабаны, и отозвалась медь сразу трех оркестров — польской танковой бригады и двух советских дивизионных; «Еще Польша не погибла, пока мы живы…»

Испуганные чайки закружились вверху, над домами без крыш, над поднятыми вверх лицами людей, повлажневшими будто от утренней росы.


Срочной работы в Гданьске было невпроворот. Станислав Кос хотел сразу же после торжеств вернуться к своим обязанностям бургомистра, но экипаж «Рыжего» взял его в плен и потащил на Вестерплятте. Его просили показать, где стоял немецкий корабль «Шлезвиг-Гольштейн», где были ворота с орлом на овальном щите с надписью «Военный транзитный склад»; раздвигая руками разросшиеся по грудь лопухи, рассматривали остатки каменной стены, поржавевшие рельсы железной дороги, руины караульного помещения.

Наконец уселись на берегу на перевернутую вверх дырявым дном шлюпку и смотрели, как ветер носит чаек над Мертвой Вислой, и слушали воспоминания поручника.

— Под конец мне самому пришлось встать за пулемет. Получил осколком по голове, но легко, только вот каску было трудно натягивать на повязку. А они бомбили, били из орудий… Против тяжелого оружия мы были бессильны, но все равно за наших пятнадцать человек они заплатили тремя сотнями убитых. Мы удерживали Вестерплятте целую неделю. В то время когда война только начиналась, это было важно. Было важно, чтобы мир услышал эти выстрелы, пробудился и понял, что каждая новая уступка только делает бандитов все наглее и наглее…

Лидка стащила тесноватый сапог и грела босую ногу на белом песке. Маруся сорвала травинку и грызла желтовато-зеленый стебелек. Шарик, лениво растянувшись на солнышке, ляскал зубами, пытаясь схватить муху.

— Здесь было начало, — сказал Густлик, — и здесь для нас конец работы. Разве не так? Завтра вечером, эх, и танцевать буду, как уже давно не танцевал. — Он встал, зашаркал сапожищами в темпе оберека.

— Повеселиться можно, а вот до конца еще далеко. Работы много, — ответил Вест. — Везде развалины, мины, порт утыкан затонувшими кораблями. Надо все это…

— Ясно, — прервал его Янек, — но главное, что мы нашли друг друга.

— Мой старик тоже написал. — Густлик вытащил из кармана письмо и похлопал по нему ладонью. — Мать просит его поздравить весь экипаж.

— Весь экипаж… А если он не весь? — Григорий сломал и бросил назад, через плечо, ветку, которую крутил в руках. — Никто нам не скажет, какая будет завтра погода.

Все загрустили. Но тут Шарик навострил уши, предостерегающе проворчал. По бездорожью, шелестя сухими стеблями прошлогодних сорняков, подходила к ним худая, не старая еще женщина в черном платье.

— Извините, сын у меня пропал. Маречек, шестилетний. Может, панове видели?

— Никто здесь до вас не проходил, — помолчав немного, ответил Янек.

— Извините, я тогда пойду. Год тому назад пропал, вышел на улицу и не вернулся. Маречек, шестилетний, — уходя, причитала она.

С минуту они смотрели ей вслед.

— Мне пора. — Маруся встала. — Перед дежурством надо переодеться в старую форму.

— И перед вечером стоит подольше поспать, — добавила Лидка.

— Не скоро еще после этой войны станет людям весело, — сказал отец Янека, когда они уже шли назад.

— И все-таки Густлик прав, когда говорит, что конец работе, — энергично вмешался Григорий, — потому что конец действительно близок. Я один на свете как перст, ни одна девушка меня не любит, а я все время думаю о том, как хорошо будет после войны.

Они шли напрямик целиной в ту сторону, где у побережья оставили шлюпку после переправы через Мотлаву.

— Найдешь такую, которая полюбит. — Густлик обнял грузина за плечи. — Завезу тебя под Студзянки, к Черешняку, и просватаю.

— В деревню не хочу.

— А хочешь девушку из Варшавы? Вихура это устроит, скажу ему, как вернется.

— А где Вихура? — заинтересовался Григорий.

— На барже поплыл за мукой, но к завтрашнему вечеру, к празднику, должен вернуться, — объяснил Янек.


Вихура не сумел вернуться к вечеру, а бал начался ровно с заходом солнца. Не танцы, а настоящий бал. Солдатский бал в освобожденном Гданьске.

Огромный зал на первом этаже старого мещанского дома едва мог вместить гостей. На стенах его еще лежала печать недавних боев: пятна сажи, косой след очереди, потрескавшаяся штукатурка, и все-таки везде царили чистота, строгость, порядок. То, что нельзя было убрать, закрыли военными плакатами: был там зеленый солдат поручника Володзимежа Закшевского, призывающий: «На Берлин!», смешные гитлеры Кукрыниксов, бьющий в колокол седой крестьянин Николая Жукова с надписью: «Братья славяне!» Где не хватало плакатов, повесили куски артиллерийских маскировочных сетей, растянутые плащ-палатки, украшенные ветками орешника и цветущего терновника, а также лозунги, торопливо написанные на полотне: «Гданьск — польский на века!», «Вперед, на Берлин!», «Рвись до танца, как до германца!», и еще что-то про Гитлера, а что именно — трудно было разобрать, потому что капеллан бригады, противник богохульства, приказал прикрыть этот лозунг зеленью.

Почти посредине бального зала находился лаз, ведущий в подвалы, это был след от снаряда. Его ограждали саперские козлы с табличками: «Осторожно, дыра!» и «Внимание, не провались!». Время от времени над полом из лаза показывалась голова солдата, который поднимался по приставной лестнице и подавал танцующим бутылки с пивом.

Играл не бригадный оркестр, который умел исполнять только марши, а собранный в экстренном порядке польско-советский ансамбль, игравший на инструментах, которые оказались под рукой, — гармонь, гитара, сигнальная труба, рояль со столбиком из кирпича вместо ножки и с простреленной крышкой и, конечно, бубен. Над возвышением для оркестра виднелся разбитый барельеф гитлеровского орла, саперы долго сбивали его прикладами, но так и не успели закончить эту работу к началу бала.

— Все танцуют!

Танцевали польские и советские радистки и телефонистки, санитарки в празднично отглаженных гимнастерках. У одних на ногах вычищенные до ярчайшего блеска сапоги, у других — неизвестно где раздобытые туфли, но у каждой что-нибудь необычное во внешнем облике, что-нибудь милое и женственное: брошка, красивый воротничок, платочек в руке, весенний цветок в волосах. Были здесь и девушки — местные жительницы, и те, кого привезли сюда на работу, когда Гданьск был еще немецким. У всех у них бело-красные повязки и ленточки на груди. Среди мужчин выделялось несколько человек, одетых в гражданское и тоже с повязками на руках и ленточками в петлице пиджаков.

Люди танцевали, а недалеко от оркестра стоял командир бригады и смотрел на них с улыбкой. Прошло, может быть, с четверть часа после начала бала, когда к нему протиснулся отец Янека с большим свертком под мышкой.

— Привет, Вест! — Генерал протянул ему руку. — Куда ты пропал со вчерашнего дня?

— Тральщики открыли выход из порта и очистили краешек залива, вот я и кликнул пару знакомых рыбаков, запустили мы катера и…

— Есть рыба?

— Немного, но есть, гражданин комендант города.

— Оставь меня в покое с этим комендантом. Меня зовут Ян.

— Станислав.

Оба одновременно подумали, как же это глупо, что до сих пор они не называли друг друга по имени, и громко расцеловались в обе щеки. Увидев это, Густлик, танцевавший с Лидкой танго «Золотистые хризантемы», закричал вниз:

— Пиво для командира, живо!

Он подхватил на лету бутылки и передал их, не переставая напевать:

«…В хрустальной вазе стоят на фортепиано…»

Командир и Вест зацепили один бутылочный колпачок за другой, сорвали их, чокнулись горлышками бутылок и отпили по два глотка.

— Вчера утром я послал людей за мукой. С минуты на минуту баржа должна вернуться, и тогда пустим пекарню.

— Я бы сгодился месить тесто. — Густлик прервал пение и показал свою мощную лапу, а потом, продолжая танцевать, тихо сказал Лидке: — Только мы здесь не останемся. Генерал пусть остается комендантом, а «Рыжий» — на фронт.

— Можешь месить! — крикнул Густлику в ответ командир и сказал, обращаясь к Весту: — Только я пробуду здесь самое большее несколько дней — и на фронт, в штаб армии. Янека надо бы побыстрее демобилизовать, послать в школу. — И он показал на парня, танцевавшего в это время с Марусей.

— Это было бы лучше всего, но…

Янек только теперь заметил отца, и они с Марусей подбежали к нему, разрумянившиеся, радостные.

— Здравствуй, папа! — И тут же Янек встал по стойке «смирно»: — Гражданин генерал, прошу разрешения обратиться к поручнику Косу.

— Военная шкура — вторая натура, — рассмеялся командир. — Вот уволю тебя на гражданку, пошлю в школу, и тебе не нужно будет просить никакого разрешения.

— За что же это? — сразу погрустнел Янек.

— Как это за что?

— На гражданку за что? Мы же всем экипажем подавали рапорт.

— Новые танки с восьмидесятипятимиллиметровыми орудиями пошли на фронт, а остальная бригада остается здесь в качестве гарнизона.

— У «Рыжего» новый мотор, гражданин генерал. Голос юноши стал хриплым. — Пока война не окончена, никто не имеет права…

— Не тебе меня учить. А пока до конца вечера приказываю танцевать.

— В таком случае я приглашаю вас. — Маруся сделала реверанс, отбросив назад с плеча толстую каштановую косу.

Оба Коса с улыбкой посмотрели на новую пару — гибкую тростинку и могучий дуб, не поддающийся бурям. Солдаты расступались, давая в круге место командиру.

— Я спешил, чтобы на праздник успеть, вот сапоги принес, — сказал отец, разворачивая сверток.

— Мне? — удивился и обрадовался Янек, увидев шевровые офицерские сапоги с высокими, до щиколотки, задниками.

— Мои довоенные. Почти не ношенные.

— Небось велики будут.

Он снял свой сапог, примерил один отцовский и… еле натянул его. Попробовал другой, потопал.

— Не велики? — улыбнулся отец.

— В самый раз. Спасибо, папа.

— Видишь, ноги у тебя за это время немного выросли.

Янек выдвинулся вперед, чтобы его видели, помахал Густлику, но тот ничего не заметил, потому что, склонившись над Лидкой, шептал ей что-то на ухо.

Девушка, кивнув головой, подошла к группе, где стоял советский генерал, и пригласила его на танец. Стоявшие поблизости захлопали в ладоши, а Янек обратился к отцу, продолжая разговор, начатый до этого генералом:

— Папа, о какой школе речь? Я бы хотел, конечно, быть вместе с тобой, но пока война не закончена, пока Польша…

— Я тебя удерживать не буду. Даже если бы и стал, все равно ты имеешь право не послушаться меня.

Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза. Янек сделал движение, как будто хотел броситься отцу на шею, но поручник выпрямился и только протянул сыну руку. Они стиснули друг другу ладони — два солдата, два взрослых человека, мужчины. Может быть, и поцеловались бы, но Вест увидел Саакашвили.

— Гжесь!

Григорий сидел у стены, а на соседнем стуле — Шарик, тоже грустный. Григорий, обрадованный, что кто-то прервал его задумчивое одиночество, быстро подошел.

— Хорошо, что вы приехали, потому что Янек… Ну и сапоги! — с восхищением всплеснул он руками.

— У меня подарок и для тебя, — прервал его поручник. — Офицерский ремень.

Григорий двумя руками взял ленту коричневой кожи, вышитую золотистой ниткой, осмотрел, прижал к груди и заговорил по-грузински, по-русски, по-польски:

— Мадлобт, спасибо, дзенькуе! — Снял старый ремень, надел новый, затянулся и стал тонкий в талии, как оса. — А это что? — показал он на латунные полукруглые зажимы.

— Это для сабли.

— Для сабли, — мечтательно повторил Григорий и, достав из несуществующих ножен невидимый клинок, сделал рукой в воздухе несколько движений, размашистых ударов, последний из которых пришелся почти по носу Вихуре, который подошел с двумя красивыми блондинками, похожими как две капли воды одна на другую.

— Ты с ума сошел, грузин? — спросил шофер и начал представлять девушкам своих товарищей: — Поручник Вест, отец Янека… Янек, командир танка… А этот, что махал рукой, — механик Григорий, или Гжесь… Товарищи, позвольте представить: сестры Боровинки, Ханна и Анна.

— Очень приятно с вами познакомиться, — улыбнулся Вест и спросил: — Привезли муку, Вихура?

— Привез, пан поручник, целую баржу, но едва успел с этого корабля на этот бал.

— Совершенно одинаковые… — прошептал пораженный Саакашвили, хватая капрала за рукав. — Обе красивые и совершенно одинаковые…

— Близнецы, потому и одинаковые, — объяснил шофер и тут же стал продолжать свой рассказ: — Едва успел, пан поручник, потому что два диверсанта оказались на барже и украли велосипеды…

— Густлик Елень, — представился девушкам подошедший силезец и подмигнул Вихуре. — Ух, и фантазия у тебя! Что это за диверсанты?

— Одеты были в гражданское. Один потерял шляпу, когда удирал.

— Диверсант потерял шляпу! — не унимался Елень. — Такой болтовней ты не обманул бы даже моей тетки Херменегильды, которая верит всем сказкам.

— …Мина по курсу, но я ее отпихнул, схватил автомат и… — Сморщив курносый нос, он показал, как целился. — Трррах!

— Ой! — негромко вскрикнули девушки-близнецы.

— Прошу прощения, мы все о делах военных, а тут музыка играет. Вы позволите, пани Анна, — поклонился Вихура и слегка подтолкнул Григория, чтобы тот тоже действовал.

Саакашвили пригладил усы на смуглом, потемневшем от волнения лице и наклонил голову, но в то мгновение, когда он уже протянул руки, чтобы обнять партнершу, музыка умолкла.

— Люди!

Подиум оркестра служил трибуной крестьянину из Вейхерова, который несколько дней назад принес экипажу еду к покалеченному «Рыжему». Некоторое время он стоял с поднятой рукой, ждал, пока зал утихнет, а потом громко заговорил:

— За те танки, что полегли на наших полях, мы купим солдатам хотя бы один новый. От Гданьска и Гдыни, от Вейхерова, от кашубов. Дарим, сколько можем!

Он бросил два банкнота на большой поднос, его примеру последовали другие. Одна из женщин сняла перстень, кто-то положил обручальное кольцо. Быстро росла груда злотых, попадались и рубли советских солдат.

— Мне, — говорил Григорий, ожидая танца, — мне так не везет, пани…

— Анна, — подсказала девушка.

— Внимание! — крикнул кто-то со стороны оркестра. — Белый вальс, приглашают дамы.

В зале произошло легкое замешательство. Густлик стал на пути Маруси, но она со смехом оттолкнула его.

— С тобой следующий, — обещала она и пригласила Веста.

Сестры-близнецы быстренько обменялись Вихурой и Саакашвили, и молодые люди могли из этого заключить, что оба они не были совершенно безразличны девушкам. Пары закружились по залу.

— Потанцуешь со мной? — спросила Лидка Янека, дотронувшись до его носа цветком калужницы.

— Конечно. Посмотри, от отца получил, — похвастался он сапогами.

— А помнишь шарф, который я тебе прислала в госпиталь? В знак примирения… После того как вернула тебе рукавицы. — Она откинула слегка голову назад и из-под падающей на лоб пушистой челки кокетливо смотрела ему в глаза. — Я знаю, ты меня любил, и рукавицы могли быть вроде обручального колечка…

— Могу дать тебе эти рукавицы. Они у меня еще сохранились.

— Вместо колечка? — Она тесней прижалась к нему.

Минуту они кружились молча, и зал кружился вместе с ними.

— Нет, — серьезно ответил Янек. — Просто так. Не сердись…

— Я не сержусь. Ты пойми: она сразу после войны уедет. И что тогда?

Он не ответил. Танцевал, глядя в зал поверх головы Лидки, как будто искал кого-то и не мог найти.

Оба генерала наблюдали за танцующими.

— А нас, стариков, не приглашают.

— Такая уж наша судьба, — ответил командир бригады и добавил: — Кажется, пора?

— Пора.

Они подошли к оркестру, поднялись на возвышение, и оркестр в тот же миг замолчал. Трубач заиграл сигнал: «Внимание, слушай мой приказ». Все повернулись лицом к генералам. Один только Густлик быстро прошмыгнул к двери и выскочил на улицу.

— Солдаты, — начал командир бригады, — в результате взаимодействия наших частей, неоднократно проверенного на поле боя, мы решили сегодня отдать общий приказ международного значения…

Дальнейших слов Елень не слышал, потому что во весь дух бежал к немецкому орудию, брошенному в развалинах, но совершенно исправному. Он зарядил орудие подготовленным заранее снарядом и захлопнул замок. И только размотав длинный спусковой шнур и вернувшись под окно бального зала, он с облегчением вздохнул и вытер пот со лба; генерал не только не кончил, а читал еще только пункт первый:

— Присваиваем звание сержанта санитарке Марусе-Огоньку и командиру танка Яну Косу.

Оба названных вышли вперед.

— Есть!

— Естем!

Для них двоих это повышение было неожиданностью. Остальные друзья знали о нем заранее, и Черноусов тут же сменил погоны Марусе на новые, с широкой красной полосой на темной зелени, а Саакашвили молниеносно приметал на погоны Янеку серебряный галун и римскую пятерку.

После аплодисментов и дружеских приветствий генерал стал читать дальше:

— Пункт второй: объявляем о помолвке двух вышеназванных сержантов союзных армий.

— Да здравствуют молодожены! — закричали поляки.

— Ура-а-а! — раскатисто вторили им русские, украинцы, белорусы и кто там еще был.

И как раз в этот момент стоящий под окном Густлик потянул за шнур. В развалинах сверкнуло пламя, и так мощно грохнуло, что со звоном треснули последние стекла, посыпалась штукатурка и слетела со стены гитлеровская ворона над оркестром, обнаружился старый высеченный из камня крест на Гданьском гербе и крыло польского орла.

Музыканты, которым немало всякого случалось видеть на фронте, и глазом не моргнули. Барабан начал отбивать ритм, гармонь и труба запели прерванную мелодию. Опять закружились пары…

— Он меня уже не любит, — жаловалась Лидка, кладя свою голову на плечо грузину. — Единственная надежда, что, когда кончится война, она должна будет уехать.

— У меня ситуация еще труднее, — объяснял Саакашвили. — Мне понравилась Анна, а я объяснился в любви Ханне. Ну как мне теперь быть?

Янек и Маруся молча танцевали вальс и не могли наглядеться друг на друга. Остальной мир кружился вокруг них: зеленые пятна гимнастерок, красные пятна флагов, просветленные лица людей. Они не заметили, как в какой-то момент офицер, в фуражке по-походному, подошел к советскому генералу, отрапортовал и вручил конверт. Они не видели, как генерал сломал печать и, взглянув на текст, попрощался с командиром бригады и вышел. Они не заметили, что по залу из уст в уста передается приказ, чтобы советские солдаты извинились перед девушками, пожали руки танкистам и удалились.

Паркет был уже свободным, когда старшина Черноусое подошел к помолвленной паре и хлопнул Янека по плечу.

— Что, партнершу сменить хочешь? — весело спросил Кос.

— Нет. Мы уходим. На берлинское направление. Прощайтесь.

Молодые окаменели. Охотнее всего они обнялись бы и ласково прижались друг к другу, но между ними уже стояла война, поэтому только тень промелькнула на их лицах и побелела ладони в коротком пожатии, погасли глаза.

— Ян, я каждый день…

— Огонек…

В углу зала Ханя и Аня украшали Григория и Густлика голубыми ленточками, к ним подошел запыхавшийся Вихура, в руках у него была старая, изношенная шляпа.

— Вот смотрите. Не хотели верить, а вот вам доказательство.

— Утихомирься, — прервал его силезец. — Русские на фронт уходят, и Маруся с ними.

Он смотрел ей вслед, пока она не исчезла в темноте, и только потом взял в руки военную добычу капрала, внимательно осмотрел и заявил:

— Если бы мы не так далеко были, я сказал бы, что где-то тут Черешняк близко.

— Кто?

— Да тот крестьянин, что помог нам под Студзянками. У него был именно такой цилиндр.

### 25. Томаш и конь

Во время августовского сражения деревня четырнадцать раз переходила из рук в руки, и можно было бы сказать, что в ней камня на камне не осталось, если бы не уцелели стены одной из риг фольварка, сложенные из колотого гранита. До января фронт проходил совсем рядом, солдаты копали окопы, строили землянки и блиндажи, разбирая последние грубы на кирпичи и подпаленные балки.

Когда фронт отодвинулся и крестьяне вернулись из-за Вислы в Студзянки, они даже не смогли найти места, где была деревня, разобрать, где чей двор, потому что дороги в снегу были протоптаны другие: от орудий к командным пунктам, от окопов к землянкам, от наблюдательных пунктов к огневым позициям, в общем, такие, какие нужны солдатам. И только когда сошел снег, вылезли крестьяне из землянок, осмотрелись и начали думать и гадать, как и где строиться.

А в это время Черешняку военная машина привезла лес для дома: бревна, тес, а сверх того еще два топора и ящик гвоздей. Одни говорили, что это за сына Томаша, который будто бы был связным у партизан, а другие — что сам старый показал русским, где один немецкий генерал прятал карты.

Черешняк об этом помалкивал, зато от темна до темна не выпускал топорища из рук. Сын, Томаш, на полголовы выше отца, помогал ему, а жена варила им еду. К середине марта, когда в деревню пришли саперы, работа уже далеко продвинулась, и в избе Черешняка стал на постой хорунжий. А в начале апреля, после праздника святого Францишека, Черешняки закончили работу.

День был теплый, на выстиранном дождями небе светило солнце, когда Томаш вынес на крышу шест, разукрашенный красными ленточками, а отец, сдвинув на затылок мятую пропотевшую шляпу, прибил его двумя гвоздями к стропилам.

Он вытер лоб и, улыбаясь, смотрел то на шест, то на сына, сидящего на крыше, и пытался пригладить пальцами развевающиеся на ветру волосы. Сверху были видны неогороженный двор, ящик из-под извести, козлы для дров, разбросанные всюду стружки, а поодаль, среди, засохшего чертополоха, поржавевший плуг. Со стороны поля к дому приближался молоденький сапер с автоматом за плечами и с длинным щупом в руках.

— Закончили, пан Черешняк? — спросил сапер, задирая вверх голову.

— Почти, — ответил тот и дал знак сыну, чтобы слезал.

Сначала вниз по соломенной крыше съехал сын, потом отец. Томаш слегка поддержал его при приземлении.

— Жить можно, за воротник не накапает, — сказал Черешняк, не глядя на солдата. — Он поправил съехавшую набекрень шляпу цвета подсохшей картофельной ботвы и с минуту с гордостью рассматривал свою работу, потом взглянул в поле, на стоявший невдалеке подбитый танк. — Сколько сегодня?

— Четыре, — развернув тряпку, паренек показал взрыватели, обнажил в улыбке зубы. — Поработать еще до захода солнца — и ваше поле будет чистым.

Черешняк постучал в окно, в которое было вставлено только одно стеклышко, а остальные квадраты между переплетами залеплены бумагой и кусками немецкого маскировочного полотна.

— Жена, подавай обед.

Жена приоткрыла раму и подала миску, два ломтя хлеба, две ложки.

— А третью ложку?

— Своей нет? — пробурчала она, и окно с треском захлопнулось.

— Есть?

— Чего стоил бы солдат без ложки, — ответил сапер. — Когда отправлялся на войну, мать дала. — Он вытащил из-за голенища деревянную ложку красивой резьбы, а из кармана — восьмушку хлеба, завернутую в чистую льняную тряпицу.

Они уселись на бревнах, миску пристроили на пни. Томаш уже протянул к миске ложку, но Черешняк остановил его взглядом, перекрестился, подождал, пока хлопцы последуют его примеру. Потом они начали есть неторопливо, по-крестьянски, строго придерживаясь очередности: Черешняк, его сын и сапер, приглашенный в гости. В тишине слышно было только, как хлебали они картофельный суп, как постукивали горшки в доме и радовались весне жаворонки.

По меже подошел молодой офицер. Первым увидел его сапер и, сунув ложку за голенище, встал по стойке «смирно». Черешняки оглянулись и тоже встали.

— Шест, пан хорунжий, — показал старик.

— Я издалека заметил и поспешил, чтобы успеть на обмывание.

— Бедность у нас. В воскресенье святой воды принесу, окроплю.

— А я не святой принес. — Офицер поставил на пенек бутылку.

Томаш по знаку отца отнес миску и тут же вернулся обратно с четырьмя стаканами. Все они были разного цвета и разной формы, но хорунжий разливал поровну, отмеряя ногтем уровень на бутылке. Хорунжий и старик, чокнулись. Хлопцы тоже потянулись за стаканами, но Черешняк остановил их жестом.

— Ты обещал сегодня закончить поле, — сказал он саперу. — Вечером выпьешь. — И крикнул: — Мать, иди же сюда!

Черешняк подал хорунжему еще один стакан, а другой протянул жене, которая, стыдливо отвернувшись, отпила чуть-чуть, скривилась и оставшееся вернула мужу.

Сапер козырнул, взял свой щуп и молча пошел в сторону разбитого танка. Офицер внимательно смотрел ему вслед, угощая табаком хозяина и Томаша.

Женщина, забрав стаканы, вернулась в хату, а мужчины принялись крутить цигарки. Черешняк, ударяя обломком стального напильника о камень, высек искру и зажег фитиль, заправленный в винтовочную гильзу, дал прикурить хорунжему и сам затянулся. Отобрал у сына уже готовую козью ножку из газеты и спрятал за ленту своей шляпы.

Первые затяжки они молчали, а потом заговорил хорунжий:

— Ну как, пан Черешняк? Получили вы землю, построили хату, начинаете заново жизнь?

— Это так, да только нечем пахать, нечего сеять. А если вернется графиня, она не только землю у нас вырвет, но и ноги. — Он щурил глаза на солнце и с беспокойством потирал руки о заплаты на коленях.

— Если вы этого не захотите, то не вырвет, — заметил Томаш.

— Что ты понимаешь? — Черешняк хлопнул парня по спине. — Здесь тебе не партизанский отряд, здесь я, Томаш, лучше тебя разбираюсь.

— Странный вы человек, пан Черешняк: получили много, а все вам еще мало.

— Землю, гражданин хорунжий, всем дают, а некоторых трусливых так даже уговаривают брать, а лес я честно заработал. Целый батальон из окружения…

— Слышал. А когда Томаш в армию?..

— Не пойдет. Мы старые, он у нас единственный кормилец. Пахать надо.

— И не стыдно вам, что мальчишка на вашем поле мины обезвреживает, а вы такого здоровяка дома держите? Я понимаю, пока строились… — Хорунжий замолчал, пожал плечами и, встав, поправил ремень. — Вечером вернусь, — добавил он, уходя.

Черешняк посмотрел ему вслед и тоже пожал плечами.

— Пахать надо, — пробормотал он про себя, а потом обратился к сыну: — Пошли, Томаш, попробуем.


Разбитый танк стоял посредине невспаханного поля. Издали он был похож на причудливую черную скалу, а отсюда, вблизи, казался не таким уж грозным. Сорняк пророс между траками гусениц, на ржавом металле морщились зеркальца воды после недавнего дождя. Из лужицы в лужицу перепрыгивала лягушка, зеленая, как молодой листок, и разбрызгивала по сторонам мелкие капельки.

Острый щуп, раз за разом погружаясь в землю, на что-то наткнулся. Сапер опустился на одно колено. Раздвигая траву, он вспугнул из-под танка глупого маленького зайчонка, который удрал в глубокую борозду у межи. Сапер с минуту наблюдал, как колышется трава над серым, а потом начал осторожно, медленно вывинчивать взрыватель. Он поддался легко, но мальчишечье, совсем еще детское лицо с курносым носом и горстью веснушек покрыли крупные капли пота. Когда он, вот так нагнувшись, стоял на коленях, было видно, что гимнастерка для него слишком просторна, а автомат слишком велик.

Обезвредив мину, он встал, снял фуражку, вытер лицо вынутым из кармана чистым полотенцем и, закрыв глаза, подставил лицо солнцу и ветру. Спиной он опирался на остов танка. Рядом, в цветущем терновнике, сговаривалась пара синиц, и самец пел все громче и громче, казалось, в горле у него играли серебряные колокольчики.

Открыв глаза, солдат оглянулся на избу Черешняков. Над новенькой крышей торчал шест с венком и лентами. Сапер вздохнул, смерил глазами, сколько еще осталось ему работы на этом поле и как высоко стоит солнце, и снова взялся за щуп.

Склонившись и вглядываясь в землю и поблескивающее острие своего щупа, он не заметил, что командир взвода с шинелью через руку и с вещмешком, заброшенным на одно плечо, несет на место своего постоя радиоприемник. Если бы видел, наверное, побежал бы ему на помощь мимо разбитого танка, через разминированное поле. А сейчас хорунжий сам тащил неуклюжий прямоугольный ящик вплоть до того места около хаты, откуда он увидел вдруг три неглубоких отвала земли на ржаной стерне. «Где старик взял лошадь?» — подумал он с удивлением, потому что в деревне не было ни одной.

И тут показался Томаш, низко склонившийся как под огромной тяжестью, с хомутом наискось груди. Он упирался ногами в землю, веревками без валька тянул плуг, который направлял отец.

— Пая Черешняк! — окликнул хорунжий.

Плуг остановился. Старик медленно разогнул спину.

— Что? — спросил он охрипшим голосом.

— Вечер.

— Вечер? Ну, тогда конец. Выпрягайся, Томусь.

Оба подошли к офицеру, и в этот момент что-то сверкнуло, они услышали взрыв и короткий крик. Тучка серой ныли повисла над разбитым танком.

— Черт! — выругался хорунжий.

Бросив приемник и вещи на землю, он побежал через поле в сторону, где раздался взрыв.


После ужина жена Черешняка понесла корм поросенку, а мужчины остались в избе. Карбидная лампа своим ярким пламенем рассеивала мрак. Томаш чинил простреленную гармонь, которую купил на рынке в Козенице у раненого красноармейца. Затыкая пальцами дыры, он пробовал проиграть несколько тактов. Старик скобелем стругал валек.

Хорунжий в задумчивости оперся головой о ладони, а локтями о стол, сколоченный из досок. На столе лежало несколько картофелин в мундире, половинка солдатского хлеба, стояла банка консервов, разрезанная надвое. И одиноко лежала ложка — резная деревянная ложка молодого сапера.

Черешняк продолжал рассказывать неторопливо, с паузами, обстругивая для валька кол:

— …После боя я не хотел даже и напоминать, а генерал меня догнал и говорит: «Заслужил»… — Упала толстая стружка, блеснуло лезвие. — «Ты заслужил, как никто другой. Вот тут квитанция на дерево, бери». Так и сказал. И орден я должен был получить, но они сразу пошли дальше, на Варшаву.

Хорунжий слушал и не слушал. Потянулся за ложкой сапера, взял ее в руку.

Черешняк прервал свой рассказ, потер заросший подбородок и сказал:

— Выживет.

— Конечно, выживет, — ответил хорунжий, — только без кисти останется. Поплачет его мать! Такой молодой…

— Пан хорунжий! — шепотом заговорил Черешняк. — У меня ведь было двое сыновей, остался один. Но я уже свое отплакал. Надо сеять. Пахать и сеять. — Он ударил кулаком по столу, глянул на сына и крикнул: — Да перестань ты пиликать!

— Гармошка-то пулей пробита. Вот починю, по-другому запоет.

— Да вы, пан Черешняк, не сердитесь. Я ничего не прошу, ничего не требую, — сказал хорунжий, взглянул на часы и буркнул: — Черт! Уже передают известия.

Протянув руку к подоконнику, он включил приемник, настроил его и поймал последние фразы сообщения:

«…Вместе с советскими войсками в боях за освобождение Гдыни и Гданьска принимала участие 1-я танковая бригада имени Героев Вестерплятте. На Длинном рынке, на башне старинной ратуши, при звуках национального гимна был поднят польский флаг. Гданьск, когда-то наш, снова стал нашим…»

— Моя бригада! — не выдержал старик.

Он хотел еще что-то сказать, но только махнул рукой и замолчал. Не слышал ни гармошки, ни жены, просившей его о чем-то, а только исступленно строгал. Пахнущие лесом стружки свивались в спирали, падали на пол и там, в тени, белели, как бумажные цветы.

Закончив, Черешняк осмотрел валек при свете, поставил его в сени и тоном, не терпящим возражений, распорядился:

— Пора спать!

Лег он первым. Другие, уже давно заснули, а он все ждал, когда его одолеет сон. Задремал, казалось, ненадолго, но, когда очнулся, было уже далеко за полночь. Ему не нужны были часы, чтобы определить время, потому что свет месяца через единственное стеклышко в окне падал ему прямо в лицо. Он лежал, нахмурив лоб, с открытыми глазами, прислушиваясь, как дышит жена.

Потом встал, тихо подошел к окну, открыл его и посмотрел на поле, перерезанное узкой полосой вспаханных борозд. На отшлифованной поверхности плуга поблескивал свет.

Он глубоко вздохнул раз-другой, вернулся назад и, остановившись у постели сына, долго думал, так долго, что со двора потянуло предрассветным холодом. Тогда он приподнял полу куртки, которой был прикрыт Томаш, чтобы увидеть его лицо. Парень неспокойно пошевелился во еле, отбросил в сторону тяжелую руку, стиснул и вновь разжал кулак. Вторая рука лежала на подушке. Отец решился — перекрестился, осенил крестом и сына и начал будить его:

— Вставай.

— Зачем? Так рано?

— Вставай, — упрямо повторил отец. — В армию пойдешь.

Томаш сел, удивленно потряс головой.

— Я же был, и меня уволили. Я им сказал, как вы приказали…

— Но! — грозно поднятая рука прервала разговор.

Проснулась мать, быстро перекрестилась, набросила через голову юбку и встала.

— А ты чего вскочила?

— Приготовлю что-нибудь на дорогу.

Гремя горшками, она начала суетиться в темной кухне.

Скрипнула дверь, и из соседней комнаты выглянул разбуженный хорунжий.

— Что-нибудь случилось?

— А, случилось, — заворчала Черешнякова. — Старый ошалел, сына гонит.

— Куда?

— В Гданьск, в танковую бригаду, — объяснил Черешняк.

— Как я туда попаду? — со злостью заворчал парень, натягивая брюки.

— Висла тебя доведет. Да я и сам покажу дорогу.


К восходу солнца оба Черешняка были уже в нескольких километрах от дома. В коротких лапсердаках, босиком, перебросив ботинки за шнурки через плечо, шли они широким шагом по противопаводковому валу вдоль Вислы. Томаш нес за спиной небольшой мешок с запасами, а у старика в руках был длинный прут. Они не разговаривали, да и о чем говорить? Никаких помех в пути они не встречали вплоть до того момента, когда увидели перед собой полосатый шлагбаум и часового.

Они подошли, не замедляя шага, и отец нырнул под бревно на другую сторону. Русский солдат преградил ему дорогу штыком.

— Куда?

— Здравствуй, товарищ, — поприветствовал его по-русски старый Черешняк. Сделав еще полшага вперед, он одной рукой отвел острие штыка, с поклоном приподнял шляпу и начал объяснять, мешая русские и польские слова:

— Лачята[14] нам учекла, корова удрала. Не видел? Лачята, туда…

— Корова ушла, — часовой кивнул головой. — Вон там, — показал он на пасущуюся вдали скотину.

Черешняк еще раз отвесил поклон, кивнул головой сыну, и оба двинулись рысью прочь. Однако удалившись на безопасное расстояние, они пошли тише, вернулись к ритмичному, широкому шагу людей, устремленных к далекой цели.

— Из-за этой твоей железки меня аж пот прошиб, — сказал отец. — Не надо было брать.

— В дупле бы оно заржавело, — ответил Томаш и, засунув руку под куртку, поправил на животе оружие. — Может, еще пригодится.

Прошло три, а может быть, четыре часа, как старый вдруг засеменил, ну прямо как в польке. Томаш сменил ногу раз и другой, все старался попасть в ритм, но напрасно. Отец, видно, что-то в уме подсчитывал, прикидывал, беззвучно шевеля губами, и то замедлял, то ускорял шаг вслед за своими мыслями.

— Все-таки трудно с вами, отец, в одной упряжке… — пробормотал Томаш.

— В упряжке должна быть лошадь, — ответил старый. — Человек не годится. Вчера за полдня мы с тобой только три борозды вспахали.

Какое-то время они шли молча. Черешняк пошел быстрее. Сын следовал за ним, все увеличивая шаги, и, когда отец внезапно остановился, он чуть не налетел на него. Видя, что старый остановился, сын снял со спины мешок с запасами, начал развязывать веревку.

— Ты что? Проголодался? Еще не время.

Черешняк двинулся вперед, а Томаш снова забросил мешок за спину.

— У них не только танки, — начал отец, замедляя шаг. — У них есть машины. И лошади тоже.

— У кого?

— В бригаде, у генерала.

— А зачем им? — безучастно спросил Томаш.

— Наверное, если мотор испортится… А может, продукты на кухню возят: картошку, хлеб, капусту.

— Эх, в животе начинает бурчать.

— Купим где-нибудь хлеба. А сухари на потом.

Хлеба купить было негде, но старый все не давал остановиться и неутомимо топал вперед. Остановились они только под вечер, когда наткнулись на песчаном большаке на грузовик с продырявленными задними колесами, сильно накренившийся набок. Шофер сидел и ждал лучших времен, потому что домкрат он как нарочно одолжил приятелю, а в эту сторону никто не ехал. Черешняки помогли ему разгрузить машину, поднять и снова нагрузить, за что получили по два ломтя хлеба с консервами, и всю ночь спали на мешках с крупой в кузове мчавшегося грузовика, а утром, намного приблизившись к цели, тепло попрощались с водителем.

На скромном костре из сухих шишек сварили пшено, высыпавшееся из одного дырявого мешка, и пошли дальше.

Вскоре им опять посчастливилось: попался небольшой поселок над самой Вислой, а в нем на окраине — магазин. Когда они толкнули дверь, у входа зазвонил колокольчик, на пороге магазина появился хозяин, но полки были почти пустые: черный гуталин, желтые шнурки для ботинок да на прилавке большая стеклянная банка с солеными огурцами.

— Благослови вас господь. Дайте, пан, буханку, — сказал отец, снимая шляпу.

— Хлеба нет.

Старый потянулся к банке, покопавшись в ней, выбрал самый большой огурец, отгрыз половину, остальное отдал сыну. Вытерев пальцы о полу пиджака, он вытащил мешочек, висевший на груди, а из него свиток банкнот и положил одну бумажку на прилавок.

— Нам бы хлеба…

— Утром был, сейчас нет. — Продавец стукнул ладонью по доске прилавка.

Черешняк метнул второй банкнот, выждал немного и пристроил рядом третий.

Хозяин, внимательно наблюдая, подвинул руку ближе к деньгам.

— Могу дать половину, — предложил он.

— Целый, — потребовал Черешняк, кладя четвертый банкнот и прикрывая все четыре ладонью.

Продавец нырнул под прилавок, достал круглый хлеб. Томаш забрал у него буханку, сунул ее в мешок, а старый быстро отдернул руку с деньгами, оставив на прилавке только один банкнот. Хозяин схватил длинный нож для хлеба, стукнул им по прилавку.

— Остальные! — грозно потребовал он.

— Остальные вам не причитаются. Благослови вас господь.

Старый наклонился, нахлобучил шляпу на голову. Хозяин смерил молодого глазами, сделал шаг, чтобы выйти из-за прилавка, но, поразмыслив, отступил и махнул рукой, дескать, ладно. Томаш наклонил голову и вместе с отцом вышел.

Хозяин подошел к окну и наблюдал, в какую сторону они пойдут. Потом сплюнул на давно не подметавшийся пол, надел шапку и, повернув ключ в дверях, быстрым шагом пошел улицей в сторону поселка.

Черешняки, поев хлеба с луком, шли дальше широким трактом, с левой стороны его тянулся лес, а с правой, внизу, была видна Висла. Томаш время от времени поглядывал назад. Они как раз вышли на солнце из тени ив, когда он, не меняя шага, потянул за рукав отца, шедшего впереди.

— Отец…

— Что?

— Трое на велосипедах едут. Нырнем за деревья?

Черешняк остановился, посмотрел, задумался на мгновение и, не говоря ни слова, спокойно двинулся дальше. Томаш — за ним. Велосипедисты подъезжали все ближе, они уже почти догоняли, но старый как будто не видел их. Один из велосипедистов — хозяин магазина — немного замедлил ход, а двое, худой и толстый, съехали на левую сторону дороги. Они сильнее налегли на педали, опередили и, соскочив с седел, поставили велосипеды под ивой.

— Расстегни куртку, — не поворачивая головы, сказал отец.

В десяти метрах сзади их подстерегал хозяин магазина с тяжелым насосом в руках, а впереди преградили им дорогу эти двое. Они стояли на расставленных, чуть согнутых ногах, и когда отец и сын подошли ближе, те как по команде выхватили ножи.

— Гони всю монету, — приказал худой.

— А вот этого не хочешь? — Томаш распахнул куртку и блеснул автоматом. — Бросай ножи и три шага назад… А теперь мордой вниз и лежать. Ты тоже! — крикнул он пятившемуся назад хозяину магазина.

Тем временем отец поднял ножи, пальцем попробовал лезвия. Один он закрыл и спрятал в карман, а с другим в руке приблизился к велосипедистам.

— Вот этот велосипед совсем никудышный, — сказал он со вздохом и перерезал ножом шины на дамском велосипеде хозяина магазина. — Да поможет вам бог, — добавил он вежливо на прощание, когда они оба с сыном устраивались на сиденьях.

— Плохо они воспитаны, — заявил Томаш, потому что ни один из лежавших не поднял головы.

На велосипеде, даже если дорога песчаная, а тропинка узкая и извилистая, ехать намного быстрее, чем идти пешком. Впрочем, дорога вскоре слегка изогнулась и вывела на шоссе. Старый поправил шляпу, склонился над рулем и сильнее нажал на педали. Томаш следовал за ним сзади на расстоянии колеса. Они обгоняли конные повозки, а однажды, едучи под уклон, даже обогнали грузовик. Так доехали они до таблички с Надписью: «Гданьск, 172». Из-под надписи едва заметно проглядывали замазанные свежей краской буквы: «Данциг».

За табличкой был пригорок, и с него они вновь увидели Вислу и город, лежащий у самой реки. Шоссе вело вдоль реки, влево не было ни одного поворота, поэтому хочешь не хочешь пришлось им ехать по городу.

Весь берег в этом месте был каменный, а улица выложена квадратными плитами. Через каждые два метра торчали железные пни, и к двум из них толстыми канатами была пришвартована баржа. На баржу вели мостки для входящих на палубу и сходящих с нее. Невысокий, коренастый капрал в промасленном тиковом комбинезоне руководил погрузкой мешков с мукой. Черешняки остановились и прислушались, как он грозно покрикивает на рабочих и помогающих им солдат.

— Подержи, Томек, — приказал отец, слезая с седла, и подошел ближе. — Пан капрал… — обратился он, но тот даже не оглянулся, наверно, не слышал, что к нему обращаются.

— Пан сержант… — громче сказал Черешняк, подождал минуту и крикнул: — Пан поручник!

— Звания, гражданин, не различаете? — Капрал повернулся. — Я не поручник.

— Но наверняка будете. С такой внешностью.

— Что надо, отец?

— Возьмите с собой, пан капрал.

— Не могу, транспорт военный.

— Так ведь не оружие, а только мука.

— Откуда вы знаете?

— Вижу.

— Это еще ничего не доказывает. А может, в муке гранаты?

— А может, я сына везу в Гданьск, в армию?

— Для этого есть военкоматы. — Капрал шмыгнул веснушчатым носом и исподлобья взглянул на собеседника.

— А я хочу в свою танковую бригаду.

— А почему эта наша бригада должна быть ваша?

— Потому что я под Студзянками провел на помощь батальону Баранова танк под номером «102».

— «Рыжий»!

— Не было там рыжего. Поручник, который командовал, был черный, а другой, у радио, — светлый как лен…

— Этот светлый теперь командует… Быстрее вы с этими мешками! — поторопил он грузивших и добавил: — Теперь я в этом экипаже. Капрал Вихура.

— Черешняк. — Старый приподнял шляпу.

— Ну что ж! Если в нашу бригаду, то садитесь. Где сын?

— Томек! Ну иди же сюда.

— Подождите, — капрал задержал подошедшего, пощупал мускулы. — Может, он нам поможет?

— Это можно. Помоги им, Томаш. — Черешняк взял велосипеды, ловко провел их по мосткам и уложил на палубе около штурвальной будки.

Томаш широким шагом направился к открытым дверям склада. Ему взвалили на спину мешок, а он взял еще и второй под мышку и направился по мосткам на баржу.


На этой груженной мешками с мукой барже, которую тащил маленький, но густо дымящий и черный как смоль буксир, плыли они вечер, всю ночь и еще половину следующего дня. И плыли бы, может, до самого Гданьска, если бы Томаш не перестарался сверх меры. А началось с того, что у солдат была гармошка, они совали ее друг другу в руки, пробовали играть, но ничего не получалось.

— Дайте-ка сюда, — сказал Вихура. — Я спрошу гостей. Крестьяне любят играть…

Он взял инструмент и направился вдоль борта на корму баржи, где у штурвальной будки сидели на своих куртках Черешняки.

— Умеете играть, отец?

— Сын умеет.

Томаш молча взял гармонь, сделал несколько переборов, и лицо у него сразу просветлело. Он подмигнул капралу и после лихого вступления запел:

Сундучок стоит готовый,
Сундучок уж на столе.
Принеси мне, моя люба,
Ты его на поезд мне.

Капрал усмехнулся, оперся о пестро выкрашенную будку и начал в ритм постукивать по жестяной крышке.

Буксир предупреждающе прорычал сиреной, но Томаш продолжал играть:

Будут обо мне девчата плакать,
Что я с ними…

Со стороны буксира раздалась резкая автоматная очередь, за ней вторая и третья.

— В чем дело? — закричал Вихура тем, кто находился на носу, вытаскивая из кобуры пистолет.

— Мина! Мина по курсу! — закричали в ответ солдаты.

Буксир резко повернул, потащил баржу наискось вправо, но было уже слишком поздно, и левый борт все ближе и ближе подплывал к торчащему из воды полукругу мины.

— О черт! — выругался Вихура, схватил шест и, широко расставив ноги, стал у борта.

Черешняк крестился и шептал одними губами молитву. Томаш спрятал за себя гармонь, как будто хотел прикрыть ее собственным телом. Мина продолжала приближаться, толстые рога взрывателей грозно торчали в сторону. Вихура мягко дотронулся шестом до металлического корпуса, нажал.

— Только бы не выскользнула, — прошептал старый.

Капрал, отпихивая мину, сделал несколько шагов вдоль борта к корме. Потом с огромным трудом, как будто шест стал вдруг намного тяжелее, вытащил его и сел, потому что страх подкосил ему ноги.

— Господи, если бы я задел какой-нибудь из этих пальцев…

— Кто другой задел бы… — с уважением сказал Томаш.

— С буксира стреляли, чтобы сдетонировать, но в нее трудно попасть. От нее люди могут еще погибнуть.

Томаш встал так стремительно, что пискнула гармонь. Достал из-под полы куртки свой автомат и, набросив ремень на локоть, лег на корме, готовясь стрелять.

— Подожди немного, — сказал Вихура и закричал солдатам: — Ложись, все ложись!

Томаш, не взглянув назад, прицелился. Ствол автомата ходил вниз и вверх в ритме мягкой волны от винта. Томаш попробовал следовать за целью, но не вышло. Тогда он расслабил затвердевшие мускулы. Набрал в легкие воздуха, выдохнул и задержал дыхание, начал мягко нажимать на спуск и снова отпустил.

Еще раз вдох, выдох и вновь нажал на спуск. Мушка снизу, от волны, подошла к темной полоске взрывателя, и одновременно раздалась очередь. Долю секунды он ждал, видя, как пули высекают искры из корпуса мины и…

Взрыв!

Столб воды пошел вверх, потом раздался грохот, волна подбросила баржу. Старая вислянская баржа охнула, как живая, затрещала всеми своими шпангоутами. Долетели далекие брызги, упало несколько жужжащих осколков. Эхо повторило грохот, и опять наступила тишина.

Вихура встал, толкнул ногой осколок. Посмотрел на пустое место, где минуту назад лежал Томаш. Растерянно оглянулся вокруг и увидел, что стрелок уже вновь сидит у рулевой рубки, а на коленях у него блестит клавишами гармонь.

— Вот это да! — подходя ближе, с удивлением сказал Вихура. — В бригаде только Кос мог бы с тобой сравниться.

— Насчет гармошки?

— Нет. Насчет стрельбы.

Оба Черешняка усмехнулись, а Томаш, тихонько наигрывая, высвистывал мелодию через щербинку между передними зубами.

— Подожди! — Вихура энергично схватил его за руку. — Где автомат? Откуда у тебя оружие, если ты еще не в армии?

— Нет у меня оружия, — ответил Томаш, и лицо его окаменело.

Они долго мерялись взглядами. Наконец Вихура медленно встал, с усилием изобразил на лице улыбку.

— Ну, нет так нет. Будет подходящий случай — найдем.

Засунув руку в карман, он медленно пошел на нос баржи к своим солдатам. Оттуда он с беспокойством посматривал в сторону пятнистой рубки, закусив губу, а потом присел на корточках за якорным подъемником и покрутил ручкой полевого телефона.

— Буксир? Говорит Вихура. Капрал Вихура. Причальте в ближайшем городе, где есть гарнизон…

Моторист на буксире даже не спросил почему, а только подтвердил получение приказа.

Шли еще, может быть, полчаса, держась самого глубокого фарватера, а потом впереди показались город и небольшая пристань. Буксир просигналил гудком и вместе с баржей свернул на мелководье. Баржа шла теперь все ближе и ближе к берегу. Над водой нависали ветви деревьев. Оба Черешняка, внимательно наблюдая за обстановкой, переглянулись и поняли друг друга.

— Жаль гармошку, но надо.

— Раз надо, так надо. Только подсади меня, Томаш, а то не допрыгну.

Когда мощный сук дерева проплывал над палубой, Томаш подсадил отца. Ветка сбила шляпу. Старый подтянулся, сел верхом в простонал с отчаянием:

— Держи ее!

— Держу, — буркнул сын, зацепившись одной рукой и ногой за сук, а другой рукой хватая с палубы один из велосипедов.

Солдат на носу щелкнул затвором винтовки и крикнул:

— Они удирают!

Вихура сорвался с места, побежал к корме. Наклоненный ясень, в кроне которого как два индюка трепыхались беглецы и поблескивали велосипедные спицы, уплывал все дальше. Капрал достал пистолет, но даже не поднял его и остановил уже целившегося солдата.

— Не надо. Людей жаль, а к тому же этот молодой слишком хорошо стреляет… — Вихура огляделся и положил руку на руль велосипеда, прислоненного к рулевой рубке. — Велосипед — наш военный трофей. Велосипед и шляпа… — Он поднял с палубы порыжевший, выцветший от солнца и дождей головной убор старика. — Беги на нос, — приказал он солдату, — дай знать на буксир, что причаливать не надо. Будем шпарить прямо на Гданьск.


Небо едва лишь посерело, когда Черешняк разбудил сына.

— Поспали бы, отец, еще немного.

— Голове холодно.

— Кафтаном прикрыть можно.

Молодой высунулся из ямы, сделанной им в стогу прошлогоднего сена. Где-то совсем невдалеке коротко проворчала очередь, затем другая, потом охнула граната. Через минуту все повторилось, но уже ближе.

— Поедим позднее, — предложил старый.

— Ладно, — согласился сын.

Они соскользнули на луг и торопливым шагом двинулись прямо через кусты, лишь бы подальше от выстрелов.

Постепенно посветлело и затихло. Над говорливым, чистым ручейком они сгрызли по сухарю, запили водой и уже в лучшем настроении поехали по укатанной тропинке, бежавшей рядом с полевой дорогой. Томаш крутил педали, отец сидел перед ним на раме велосипеда, беспрестанно ерзал и язвил:

— И надо тебе было, Томаш, эту мину ухлопать! Пусть бы плавала себе, мы же ее объехали. А теперь вместо того чтобы сидеть на палубе… со всеми удобствами…

— Если вы, отец, не перестанете вертеться, мы полетим в канаву.

— Как же тут не вертеться! Если не вертеться, так эта труба мне зад поперек перефасонит… — Подскочив на ухабе, Черешняк не докончил фразу, охнул и немного спустя добавил: — И один велосипед пропал.

Томаш вдруг разразился смехом.

— Что тут смешного?

— Да мне, отец, волосы со лба прямо в нос лезут, — продолжал сын хихикать, и старый начал ему вторить тонким голосом.

Так, смеясь, они съехали с горки. Тропинка свернула в веселую, бело-зеленую березовую рощу, а там поперек тропинки лежал пень. Томаш резко затормозил, велосипед занесло, и они полетели на землю. Они еще лежали, когда из-за деревьев выбежали два немца — маленький фельдфебель и высокий солдат.

— Хальт! — закричали они, целясь из автоматов в лежащих. — Кляйдер вег![15]

Черешняки, растянувшиеся на земле, подняли вверх руки, не зная, что им еще делать.

— Давай, давай, — объяснял фельдфебель и, расстегивая пуговицы своего мундира, жестами показывал, чего он хочет. — Бистро! — топал он ногами, с беспокойством оглядываясь назад.

Отец и сын выкарабкались из-под велосипеда, поднялись с земли и начали стягивать с себя свои пиджаки.

— Велосипед отнимут и нас убить могут, — бормотал отец.

Томаш попытался выхватить свой автомат, но зацепился мушкой за подкладку. Высокий немец успел подскочить и вырвать у него из рук оружие.

— Партизанен, бандитен, — цедил он сквозь зубы и медленно поднимал свой автомат, держа палец на спуске.

Фельдфебель остановил его и, приложив палец к губам, приказал:

— Мауль хальтен![16]

Вскоре Черешняки оказались раздетыми до подштанников. Немцы жестами приказали им лечь на землю, а сами, продолжая угрожать автоматами, молниеносно разделись. Какое-то мгновение казалось, что вот сейчас они все вместе отправятся купаться, но фрицы поспешно схватили крестьянскую одежду. Они выхватывали друг у друга штаны, рубахи, пиджаки. Наконец они кое-как оделись и, забрав велосипед, двинулись в ту сторону, откуда приехали наши герои.

— Мауль хальтен! Руэ![17] — продолжали покрикивать немцы уже из-за деревьев.

Черешняки некоторое время продолжали лежать неподвижно, потом, приподняв голову, они осмотрелись по сторонам, и наконец Томаш, взяв немецкие брюки и сапоги с короткими голенищами, осторожно пошел по тропинке. На краю березняка, в траве, он с удивлением увидел автоматы — свой и два немецких. Томаш схватил ППШ, щелкнул затвором, но было уже поздно: немцы достигли вершины пригорка и в этот момент уже скрывались за горизонтом. Томаш собрал оружие и вернулся обратно, застав отца сидящим на пне, уже одетым в фельдфебельский мундир, затянутым ремнем и даже в фуражке.

— Фасон хороший, — поворачиваясь во все стороны, демонстрировал старый, — только цвет паскудный, и этих вот ворон надо выбросить, а то далеко не уйдешь… — Он внезапно замолчал, бросил нож, которым приготовился спарывать орлов, и с помертвевшим лицом поднял руки.

— Вы что, отец?

— Бросай, Томаш, эти автоматы, бросай, говорю, на землю, — приказал он сыну.

Томаш положил оружие в траву и, оглянувшись, увидел четыре ствола и четырех советских солдат. Один из них поднял с земля немецкий мундир и бросил его Томашу.

— Пошли, фрицы. Гитлер капут!

Не говоря больше ни слова, солдаты вывели захваченных из березняка на полевую дорогу. Томаш искоса взглянул на отца, похож ли тот на унтер-офицера, и даже испугался — до того он был похож. Хоть и немолод, но для фельдфебеля конца войны он вполне подходил.

— Надо им сказать, что мы поляки, — предложил сын.

— Храни нас господь, — услышал он шепот в ответ. — Таких поляков, что служат у немцев, они прямо на месте…

Не прошло и пяти минут, как они дошли до шоссе, где ждал довольно большой отряд пленных, выстроенных в шеренги по четыре для марша. Присоединив к ним двух новых, один из солдат, захвативших Черешняков в плен, крикнул:

— Готово!

— Шагом марш! — раздалась команда в голове колонны.

Колонна двинулась. Немец, шедший рядом с Черешняками в шеренге, повернул голову к старику и тихо спросил:

— Вас только что схватили, господин унтер-офицер?

— А пошел ты, — ответил Черешняк и показал немцу язык.

Колонна миновала дорожный знак с надписью на русском и польском языках: «Гданьск, 63».

— Уже близко, — вздохнул старый. — Только этот анцуг мне не нравится. — И он сорвал с груди подпоротого орла.


После вечера с помолвкой время для экипажа «Рыжего» тянулось бесконечно долго. Генерал обещал, что направит их в штаб 1-й армии следом за четырьмя ранее отправленными туда танками, но последнее время был очень занят чем-то, и танкистам не удавалось его нигде увидеть.

А тем временем, как это бывает в тыловых гарнизонах, их назначали то на работы в машинном парке, то в караул, а чаще всего, принимая во внимание наличие Шарика, охранять работавших на улицах города пленных немцев. Служба эта была не тяжелая, зато малоинтересная. Сиди на руинах разрушенного дома и подставляй лицо солнцу. Густлик со скуки посвистывал и напевал. Григорий морщил лоб и в десятый раз рассказывал Янеку:

— Я пригласил Аню, но объявили белый вальс и они с Ханей поменялись. А я сразу не сообразил, что мне делать.

— Какая тебе разница? Бросайся на колени перед той, что будет идти с левой, ближе к сердцу, стороны, — посоветовал Густлик. — Раз не можешь их различить, значит, тебе все равно, какую из них любить.

— Нет, мне не все равно. Я люблю одну, а не другую.

— Она тебе дала ленточку.

— Тебе другая тоже дала. И обе одинаково голубые.

— Пометь ты свою возлюбленную как-нибудь и замолчи наконец, — разозлился Янек.

— Как ты можешь так говорить? — поразился грузин.

— Не сердись. — Кос обнял его за плечи. — Просто не могу я так больше… Маруся, девушка, на фронте, а мы, здоровые лбы, заняты этим дурацким делом. — И он пнул ногой остатки стены.

Куски кирпича полетели вниз по груде битого камня. Работавшие на расчистке улицы немцы подняли головы и приостановили работу, удивленные.

Из разбитых ворот вышла худая женщина в черном платье, подошла к одному из пленных и, не отдавая себе отчета в том, что это немец, заговорила с ним:

— Извините, но у меня пропал сын, Маречек. Может быть, вы видели?

И сразу же пошла прочь.

— Цу арбайт, шнель![18] — крикнул Янек, кладя руку на автомат, и немцы вновь взялись за работу.

Вдоль улицы приближалась новая маленькая колонна пленных немцев под охраной советского солдата. Янек и его друзья даже не взглянули в их сторону, но, когда немцы уже прошли мимо них, из колонны раздался голос:

— Панове!

Густлик оборвал песню, все встали и с удивлением посмотрели в ту сторону.

— Черт возьми, да ведь это Черешняк! — первым узнал старика Елень и стремительно побежал вниз, а за ним и весь экипаж.

— Постой! — остановил грузин отряд.

— Что случилось, пан Черешняк?

— Ошибка вышла. Выручите нас с сыном, ради бога.

— Это поляки, — сказал Янек солдату по-русски. — Наши друзья. Отпустите их.

— Пленные, а не друзья, — ответил тот. — Нельзя.

— Не отпустишь?

— Нет, — резко ответил солдат.

— Погоди, — вмешался Густлик в назревавший конфликт. — Давай махнемся. Двух дашь, двух возьмешь. Закуривай, — угостил он солдата трофейными папиросами.

— А хороших дашь?

— Не хуже этих твоих.

Густлик выбрал из «собственных» немцев двух самых крупных и приказал им встать в строй. Группа со строгим солдатом двинулась дальше, а Черешняков Елень провел на верх осыпи и усадил там.

Он вытащил из кармана кусок хлеба, разломил его пополам и протянул отцу и сыну. И некоторое время смотрел, как они с жадностью едят.

— А теперь рассказывайте по порядку, как было дело, но только истинную правду.

— Истинную правду?

— Как у приходского священника на исповеди.

— А по правде было так… — начал Черешняк, со смаком пережевывая кусок черного хлеба.


Они так заслушались рассказом Черешняка, что даже не заметили, как узким коридором среди груд щебня, по расчищенной уже мостовой подъехал грузовик с Вихурой за рулем. Лидка стояла в кузове, держась одной рукой за кабину шофера, а другой издали махала экипажу.

— Наши уже установили дружеские отношения с немцами, — поморщился генерал, сидевший около водителя.

И только когда Вихура загудел и машина остановилась, экипаж сорвался со своих мест.

— Смирно! — Янек подошел, чтобы доложить, но генерал остановил его энергичным движением руки.

— Ваш рапорт рассмотрен, и вопрос решен положительно. Завтра утром отправляетесь на фронт. «Рыжий», машина Вихуры, а на ней штабная радиостанция с радисткой. — Генерал показал на Лидку. — Вы только должны подобрать себе четвертого в экипаж. Коса назначаю командиром, он доставит всю группу в штаб Первой армии.

— Ура-а-а-а! — разом крикнули все трое.

— Мне только не нравится, что вы так быстро сумели забыть о войне. За прошедшую ночь пять раз стреляли в Гданьске, было два нападения на пригородных шоссе, в лесах полно недобитых немцев из рассеянных частей вермахта, в развалинах парашютисты, а вы тут болтаете с немцами.

Танкисты улыбнулись, а старый крестьянин сделал шаг вперед:

— Черешняка не узнаете, пан генерал?

— В самом деле! А почему вы в таком виде?

— Благослови вас господь, — крестьянин стиснул руку командиру. — Не одежда делает человека. Ее сменить можно. А я вот сына в армию привел.

— Большой путь проделали. А почему бы вам на месте не сделать это?

— Хотелось, чтобы в хорошие руки попал, пан генерал. Двое у меня их было. Одного немцы убили, только этот остался. — Потянув командира за рукав, он отвел его немного в сторону и начал что-то ему объяснять.

— Это ты захотел к нам? — спросил Янек Томаша.

— Нет. Отец так велит.

Члены экипажа стояли напротив Томаша и испытующе рассматривали его. Томаш тоже смотрел на них.

— Щербатый, — заявил Григорий.

— Нет, — возразил ему Янек. — Это у него специально, чтобы лучше было свистеть.

— По-моему, слабоват он, — сказал Густлик.

Насмешки рассердили новенького. Резким движением он сбросил немецкий мундир и швырнул его на землю. Затем стащил с себя рубаху и стоял теперь перед ними с взлохмаченными волосами, полуголый, демонстрируя свои мышцы. Густлик слегка коснулся его плеча.

— Снаряд поднимет.

Шарик, бегавший среди развалин по своим делам, вернулся, радостным лаем приветствовал генерала, подбежал к экипажу, но, учуяв Томаша, заворчал и взъерошил шерсть.

— Собака на него ворчит, — констатировал Саакашвили.

Томаш присел, улыбнулся и протянул ладонь. Шарик успокоившись, замахал хвостом, потерся о руку новенького.

— Может, и хороший человек, — сказал грузин.

— А что ты умеешь? — спросил Янек.

— На гармошке немного играю, стреляю…

— Даже стреляешь? — рассмеялся Густлик.

Он подошел к новенькому, пощупал мышцы. Постучал по груди, как это делают доктора, но только сильнее. Томаш не понял шутки и, решив, что это драка, со всего маху ударил силезца. Тот пошатнулся и занес кулак для ответного удара.

— Густлик, оставь — тихо приказал Янек, бросив взгляд в сторону генерала.

— Собираетесь драться? — спросил у Коса подошедший Вихура. — Правильно. В экипаж к вам он не годится, потому что стреляет лучше тебя.

— Не умничай, — оборвал его Янек и взглянул на Томаша со злостью и в то же время с интересом.

А невдалеке старый Черешняк объяснял командиру бригады:

— Чужому бы я не сказал, а пану генералу, как отцу родному… За то время, что Гитлер у нас правил, немцы отобрали у нас кобылу в яблоках, коровенку, три свиньи, хороший топор, четыре заступа.

— Пан Черешняк…

— И если бы сыну попались…

— Ну подумайте сами, как они ему попадутся, как он узнает ваш топор или заступ в такой большой стране, как Германия?

— Ну если этот ему не попадется, а встретится похожий…

Генерал остановил его жестом и, повернувшись в сторону экипажа, спросил:

— Возьмете четвертым этого малого?

— Да не такой уж он малый… — пробурчал Елень.

— Томаш звать его, — добавил старый.

Янек взглянул на Густлика, затем на Григория. Те пожали плечами.

— Играет на гармошке, — пробурчал грузин.

— Чего не умеет, научите. Экипаж должен быть укомплектован.

— Возьмем, гражданин генерал, — согласился Янек, искоса взглянув на Вихуру.

— Ладно, берем его, — заявил генерал Черешняку.

— А если конь у пана генерала и не очень похож на нашего, но пригоден для пахоты, я бы с удовольствием взял его. Зачем конь там, где танки?

— Подождите… Вы, Кос, садитесь со своими на грузовик, поезжайте к танку и готовьтесь в дорогу. Оденьте этого парня в форму, а мы здесь с отцом еще немного побеседуем.

— Садись! — скомандовал Янек.

Густлик и Григорий ловко вскочили в грузовик с колеса. Томаш, примерявшийся прыгнуть со ступеньки кабины, заметил внутри инструмент.

— Гармонь… — Он протянул руку.

— Не твоя, — остановил его Вихура. — Ты уже раз на ней играл, и что из этого получилось? Лезь наверх.

— Не спеши, — попросил старый.

Он подошел к сыну, поднялся на носки, поцеловал его в лоб. Затем повесил ему на шею медальон с образком, перекрестил. И, закончив обряд, ухватился за выступающий руль велосипеда и стащил велосипед с грузовика.

— Пан, вы что это делаете? — запротестовал Вихура.

— Так ведь он мой, — ответил Черешняк. — Там, на барже, я его только одолжил пану капралу. Может, и шляпа найдется?..

Захлопывая со злостью дверцу, Вихура стукнулся головой. Зашипев от боли, он порылся в кабине и, трогая машину с места, выбросил в окно бурую шляпу. Крестьянин, довольный, поднял ее с земли, выбил о колено и надел на голову. Подвел велосипед к генералу и снова начал ему что-то объяснять.

На следующий день, на рассвете, Черешняк вместе с лошадью уже был на контрольном пункте у выезда из Гданьска. Здесь краснел шлагбаум, желтел дорожный указатель, чернела деревянная будка для ожидавших попутных машин солдат. Старый крестьянин левой рукой держал руль велосипеда, в зубах поводья, а правой рукой показывал документы проверявшим офицерам, польскому и русскому.

— В порядке. Можете проходить.

Черешняк быстро спрятал бумаги в тот же мешочек, где хранились у него деньги, затянул шнурок и опустил мешочек за пазуху. Потом, вынув поводья изо рта, вежливо ответил:

— Оставайтесь с богом.

Сел на велосипед и поехал по шоссе, держа за поводья сильного рабочего коня. Черешняк не спеша нажимал на педали, ухватившись одной рукой за высокий руль велосипеда. Он поминутно оглядывался через плечо на свой трофей, на украшенный белой звездой лошадиный лоб, колыхавшийся у него за спиной. Мерин фыркнул.

— Будь здоров, гнедой, — сердечно пожелал ему новый хозяин.

### 26. Западня

В начале апреля последнего года войны пустынны были приморские дороги и деревни. Прикрыв берег наблюдательными пунктами, небольшим количеством узлов сопротивления и подвижными резервами, войска пошли на запад — за Колобжег, на Щецин и к Одеру. Польские поселенцы только начали прибывать и оседали в основном в городах ввиду неспокойного времени. А немцев не было совсем: еще в феврале и марте вымели их отсюда приказы рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера, грозившие смертью каждому, кто осмелится остаться на месте, а не уйдет вместе с фронтом.

Ветер свистел на остатках оконных стекол, выбитых кулаками взрывов, хозяйничал в домах, раскачивался на скрипучих дверях. Болезненно рычали брошенные коровы, у которых от молока распирало вымя. Одичавшие косматые псы, с налитыми кровью от голода глазами, объединялись в стаи и нападали на скот, загрызая слабых и покалеченных животных.

На пустынном шоссе валялись промасленные тряпки, смятые гусеницами золотистые гильзы расстрелянных патронов, жестяные кружки, походные фляжки, судки. В придорожных канавах рядом со сгоревшими грузовиками и покореженными снарядами транспортерами валялись перевернутые, без колес, телеги немецких бауэров. С телеграфных столбов свисали порванные провода. С резким, похожим на очередь пулемета треском время от времени пролетали по шоссе советские патрули на мотоциклах с прицепами, ощетинившимися стволами «Дегтяревых».

Через этот странный пустырь несся по шоссе «Рыжий», а за ним ярко-зеленый грузовик. Кос поднял их ночью. Как только начало светать, они двинулись в путь и через три часа миновали Слупск. Григорий, обрадованный, что они наконец едут, не хотел меняться, поэтому Янек и Густлик, высунувшись по пояс, стояли в открытых люках и глазели на холмистый край, зелено-синий от лесов, а на лугах позолоченный калужницами.

Томаша пейзаж не интересовал. Заявив, что внутри машины слишком душно и темно, он подстелил себе под спину куртку, улегся на броне за башней и задремал. Во сне он одергивал только что полученный мундир и проверял на ощупь, все ли пуговицы застегнуты.

Если ты простой член экипажа, то можешь и поспать. Другое дело командир, который и за дорогой должен наблюдать, и к работе мотора чутко прислушиваться, и в то же время думать не только о данной минуте, но и о том, что будет потом. А то вдруг вспомнились Янеку давние приморские походы князя Болеслава Кривоустого. Он даже хотел было Еленю рассказать об этом, но отложил на потом.

В ста метрах за танком, чтобы не дышать выхлопными газами, ехал Вихура, а в кабине рядом с ним невеселая Лидка, крутившая вокруг пальца прядь своих светлых волос.

— Что ты себя растравляешь? Разве мало достойных парней на свете? Вот хотя бы я! — Вихура попытался погладить ее по щеке.

Лидка поймала его руку и положила ее обратно на руль. Вихура наморщил лоб, задвигал носом — придумывал шутку. Затем мягко вывел машину на левую сторону шоссе и вдруг резко повернул вправо.

— Сама ко мне льнешь, — засмеялся он, стараясь поцеловать девушку, резко наклонившуюся к нему на повороте.

— Отстань, глупый.

Некоторое время они ехали спокойно. Потом Вихура опять нахмурился, начал постукивать пальцами по рулю, составляя план действий, и наконец, беспрерывно сигналя, обогнал танк. Вытянув руку в окно, дал знак танку остановиться и сам остановился на обочине, у маленького синего озерца, лежащего будто в венке желтых цветов.

— Подожди, — приказал он Лидке, выскакивая из кабины, и влез на броню танка.

— Послушай-ка, Кос…

— Как ты обращаешься, глупая голова, к командиру? — Густлик за козырек надвинул Вихуре на нос вымазанную смазочными маслами фуражку.

— Отставь, горный медведь. Гражданин сержант, я не могу ехать с такой скоростью. Меньше сорока километров мотор греется.

— Он с Лидкой хочет удрать, — сказал Григорий, который выключил мотор и высунулся до пояса из люка.

Подошла радистка с букетиком ярких калужниц в мокрых от травы руках.

— Вы обо мне говорили?

— Вовсе нет, — заявил Вихура. — Я и сам могу танк вести, но, к сожалению, две машины, имеющие разную скорость…

— Как хочешь… — прервал его Янек, вытащил карту и, внимательно изучив ее, решил: — На ночлег остановимся в Шварцер Форст. Немного в стороне от шоссе, чтобы было спокойнее, и в то же время найти легко: река, линия железной дороги, мост, а здесь деревушка и замок.

— И дурак найдет, — заверил Вихура и, нежно взглянув на Лидку, добавил: — Мы полетим вперед…

— Сержант Саакашвили, — продолжал Кос, — поедет на грузовике с радисткой и рядовым Черешняком для прикрытия.

— Понятно? — спросил Густлик онемевшего от неожиданности Вихуру. — Сам хотел.

— Ты, Лидка, будешь выходить на связь с нами через каждые два часа, в пятнадцать минут после нечетного часа.

— Есть, гражданин сержант, — ответила Лидка, отдавая честь.

Янек внимательно посмотрел, не шутит ли она, но девушка спокойно смотрела ему в глаза. Немного смущенный, он приказал строже, чем следовало:

— Капрал Вихура поведет танк.

Не успел Кос закончить, а Григорий уже заглянул за башню, дернув за рукав, разбудил Томаша и, поймав на лету брошенные ему ключи, побежал к машине. За ним — Лидка и Шарик, довольный, что наконец-то он может порезвиться. Мотор уже работал, когда Томаш влез с колеса в кузов, Григорий дал газ, и они поехали.

Вихуре хотелось протестовать, но он только махнул рукой и, влезая через люк, проворчал себе под нос:

— Я так хотел… — И тут же ударился головой о броню.

Скривившись от боли, он гладил себя по голове и смотрел, как прямоугольный силуэт его красивой, свежевыкрашенной машины все уменьшается и наконец исчезает за поворотом. Вихура вздохнул, включил мотор и пустился в безнадежную погоню.

«Уж если нет человеку счастья в жизни, так нет, — размышлял он. — Мало ему девушки и машины, так еще и собаку забрал, хитрый грузин. А этот новенький, только что из деревни, наверно, и до трех не умеет сосчитать…»

Припомнил Вихура еще раз с самого начала, как польстил ему когда-то старый Черешняк, как заявились они с сыном на баржу, потом бежали и, наконец, как старый отобрал у него велосипед уже в Гданьске. И решил Вихура, что тоже будет хитрым, не будет думать ни о ком, кроме себя, потому что если сам о себе не позаботишься, то никого это не взволнует. Война кончится через неделю, ну через месяц, дадут медаль, отправят на гражданку, и что же? Только и будет, что в вещмешке, что сумеешь заработать собственными руками.

Бежали километры, складывались в десятки, а он все сидел с хмурым лицом, строил воздушные замки и в то же время наблюдал за пустынной дорогой через передний люк. Выехали на крутую горку, и вдруг мотор закашлял, замолчал, сделал несколько оборотов и опять замолчал. Не помогали ни усиленная подача газа, ни подсасывание. Вихура решил выехать на обочину. Гусеницы шлепали все медленнее и наконец совсем остановились.

— Что такое? — спросил Кос.

— Стоим.

— Это я вижу, а почему?

— А разве я принимал машину, как положено, — ворчал Вихура, манипулируя одновременно несколькими рычагами и нажимая на стартер. — Сколько раз с вами езжу, всегда черт впутывается…

Янек выскочил из башни, подошел к люку и наклонился над шофером:

— Что за вздор ты мелешь?

— Как это что за вздор? А первая встреча в Сельцах?.. Не помнишь, как ты выхлопную трубу шарфом заткнул, а потом Шарика послал его вытаскивать?

— Помню, — рассмеялся командир «Рыжего». — Но теперь Шарик поехал с Григорием, так что сам справляйся.

Кос и Елень перепрыгнули через кювет, поболтали, а потом довольно долго гонялись друг за другом в кустах, разминая мышцы. А Вихура хватался по очереди за все рычаги, трогал все что можно на приборной доске, потел и думал, что же теперь делать, но ничего придумать не мог.

— Бывают же машины! Не то что эта дрянь, — пробормотал он себе под нос, но Густлик его услышал.

— Что ты сказал? Дрянь? О «Рыжем»? — спросил он, залезая на башню.

Янек грозно смотрел через люк на взмокшего Вихуру.

— Долго ты намерен здесь стоять?

— Не надо было меня пересаживать, гражданин командир, — разозлился он, а потом более спокойно добавил: — Может, заглянуть в мотор?

— Это тебе не капот поднять. — Из глубины танка, над плечом Вихуры, показалась голова Густлика. — Чтобы туда заглянуть, надо семьсот килограммов сдвинуть…

Янек тем временем обошел вокруг танка, постучал по запасным бакам и обрадовался, когда и один и второй отозвались глухим звуком. Хлопнув себя по лбу, он прыснул от смеха и вернулся к переднему люку.

— Вылезай, — приказал он Вихуре, — быстро.

Когда Кос сел на место механика, Густлик тихо спросил:

— Догадался?

— Запасные баки пусты, надо переключить на главные, — прошептал ему на ухо Янек и, ловко подкачав горючее, бросил Вихуре: — А что, если он у меня сейчас побежит?

— Где-е там, чудес не бывает. Один раз тебе в Сельцах удалось… Когда хорунжий Зенек набирал в армию. Помнишь?

— Помню.

— Неплохой был парень, — сказал Густлик.

И вдруг увидел лицо Зенека над башней горящего танка, руку, хватающую антенну, и черные клубы сажи между соснами студзянского леса. Он почувствовал холод на висках, как будто тот дым на минуту заслонил ему солнце.

— Сейчас побежит. На что спорим?

— Если побежит… — Вихура задумался и быстро продолжал: — Если мотор заработает, то я тебя пронесу на спине вокруг танка, а если нет, то ты меня.

— Идет.

Они хлопнули по рукам, Густлик их разнял. Янек, как факир, взмахнул руками, положил их на рычаги. Стартер некоторое время разгонял маховик. Выхлоп, рывок — и тишина. Слышен был только шум вращающегося колеса из стали.

— Дай тряпку, — попросил Вихура и, взяв ее из рук Коса, добавил: — Надо голенища протереть, чтобы не испачкать бока командиру.

Янек во второй раз нажал на стартер, переключил скорость… Выстрелила выхлопная труба. Мотор заработал, зарычал от избытка газа.

— Посмотри-ка, — приказал Янек Густлику и выскочил на броню.

Вихура почесал за ухом, снял фуражку и подставил спину.

Проиграно так проиграно, и он забил ногой, как конь копытом, и вовсю рассмеялся. Кос оседлал его, и Вихура поскакал галопом вокруг танка.

— Но! Вперед! — кричал Янек и размахивал руками, но, случайно взглянув на часы, стал вдруг серьезным.

— Ну-ка подожди! — крикнул он Вихуре и, соскочив на землю, подошел к Густлику. — Ну и сопляк же я!

— Это я знаю, — констатировал Елень. — А в чем дело?

— Уже больше половины четвертого, а мы должны были выйти на связь в три пятнадцать. Вот же черт, — выругался Янек, залезая в танк, и махнул рукой Вихуре: — Газ!

Они съехали по склону вниз, шоссе изгибалось в долине между холмами. Неожиданно за поросшим кустарником поворотом они наткнулись на довольно большую группу людей в штатском, мужчин и женщин, тянувших повозки, груженные скарбом. На первой повозке на палке развевался бело-красный флаг. Густлику так хотелось спросить, откуда и куда они идут, но он взглянул на хмурое лицо Коса, и у него не хватило смелости предложить остановиться. Поэтому он только помахал им, а они ему, и он долго еще оглядывался. Потом бросил взгляд на озабоченного Янека раз, другой и решил утешить друга:

— Ну что ты? Мы глубоко в тылу. Здесь и полнемца не найдешь. Как приедем, то и без рации установим связь. Они уже доехали. Сидят там, как князья, и чай попивают.


Отправляясь в путь после остановки у окруженного калужницами озерца, Саакашвили не спускал глаз с зеркальца, чтобы видеть выражение лица Вихуры, но танк быстро уменьшался и вот пропал за поворотом. Первый километр или два Григорий чувствовал себя неуверенно, как это обычно бывает, когда с тяжелой гусеничной машины человек пересядет на более легкую. Он даже не очень прислушивался к тому, что говорила ему Лидка, поглощенный делом — переключением скоростей и осваиванием руля, который, на его взгляд, ходил слишком легко.

— …Как только Густлик забросил его в наш вагон, — щебетала девушка, — он спросил, откуда я, и так посмотрел на меня, будто хотел сказать…

Навстречу им обочиной шоссе шла группа людей в штатском. Они тянули и толкали повозки со своим имуществом. Шедший впереди мужнина замахал бело-красным флагом.

— Поляки! — закричала Лидка.

Григорий затормозил и спросил через окошко:

— Куда?

— Домой, — откликнулись они. — Из неволи.

Они окружили грузовик тесным полукольцом, протягивали руки, чтобы поздороваться, говорили все разом, кто смеясь, кто плача. Из сказанного выяснилось, что они были угнаны немцами, работали под Колобжегом у немецких бауэров и на винокуренном заводе, а когда оккупанты начали отступать, эти люди сговорились и бежали в лес от отрядов СС, которые расстреливали каждого, кого заставали на месте.

— Тише! — крикнул тот, что размахивал флагом, высокий худой мужчина со шрамом поперек щеки, и объяснил: — Дождались мы, когда фронт продвинулся дальше, выходим из леса на шоссе и кричим солдатам по-русски: «Не стреляйте! Мы поляки!», а они смеются и вдруг отвечают по-польски: «Мы тоже поляки. Вы что, орлов не видите?»

Женщины вытащили радистку из кабины, целовались с ней, а она им раздавала цветы. Шарик, положив передние лапы на крышу кабины, стоял и смотрел внимательно, не сделали бы Лидке чего плохого.

— Нет ли у вас какого-нибудь оружия для нас? — спрашивали мужчины у Григория.

— Нельзя. Номера записаны, — объяснил он им. — И зачем оно вам? Здесь теперь глубокий тыл, немцев нет…

— Есть.

— Ну, какие-нибудь гражданские.

— Пан сержант, — серьезно заговорил высокий со шрамом и понизил голос, — мы ночью слышали самолет, а утром нашли вот это. — Он вытащил из-за пазухи кусок тонкого белого шелка от распоротого парашюта.

— На рубашку хорош, — рассмеялся грузин.

— Хорош. Мы большой кусок разорвали на всех. Если оружия нет, может, патроны найдутся для русского автомата?

— На. — Саакашвили протянул ему через окно свой запасной магазин для ППШ.

— Могу подарить гранаты, — заявил стоявший в кузове Томаш и, порывшись в карманах, вручил худому четыре гранаты, называвшиеся из-за их яйцевидной формы лимонками.

— Спасибо. Вот теперь нам спокойнее. Счастливого пути! С богом! Возвращайтесь скорее.

— До Берлина и обратно! — крикнул Григорий, трогая машину.

Некоторое время он еще видел в зеркальце, как стоявшие поперек шоссе люди махали им руками. Белел и краснел флаг на повозке. Он был еще виден, когда Лидка, вздохнув, поправила волосы и продолжала рассказывать:

— Тогда он дал мне рукавички. — Она откинула со лба непослушную прядь волос и положила маленькую ладонь на плечо Григорию. — Из енотового меха, такие, как шьют для летчиков. Он не сказал, что любит, но так смотрел, что я поняла…

Григорий слушал, время от времени ему хотелось вставить хоть словечко, но никак не удавалось. Он вел машину, недовольный своей болтливой соседкой, и смотрел по сторонам. Вдруг он неожиданно затормозил, выскочил из кабины и побежал на лужок возле леса, украшенный голубыми крапинками. За ним большими прыжками понесся Шарик и, играя, всячески мешал Григорию собирать цветы.

В кузове поднялся Томаш, огляделся по сторонам и соскочил с машины. Подошел к почерневшему от дождей стогу, запустил туда руки, вытащил из середины порядочную охапку сена и отнес ее на грузовик.

— Это зачем? — удивилась Лидка.

— На ночь. — Он рассмеялся. — Такая большая, а простых вещей не понимаешь. Лучший сон — на сене. Сейчас еще принесу.

— Там радиостанция. — Лидка взглянула на часы.

— Знаю, я осторожно.

Вернулся Григорий с букетиком лесных фиалок и протянул его девушке, прося:

— Дорогая, енота у меня нет, а вот тебе цветы, и разреши мне кое-что тебе рассказать.

— Хорошо, Гжесь, — согласилась она, когда он сел за руль. — Не включай мотор, мешает шум. Мы и так намного их опередим.

— Мне еще больше не повезло… — начал было Григорий.

— Подожди, я закончу… Знаешь, как он на меня смотрел…

Грузин с выражением покорности судьбе на лице облокотился на руль, чтобы было удобнее слушать. Он знал обо всем, сам мог бы рассказать в подробностях, как до Студзянок Кос вздыхал, а она только фыркала на него, а потом вдруг все стало наоборот. Знал, но слушал. Пусть человек выскажется. Может, ей легче станет. И все ждал, когда и ему наконец дадут слово.

А когда понял, что до вечера нет у него никаких шансов, тронул машину. Они ехали все быстрее и быстрее. И действительно, были бы на месте намного раньше, если бы почти у самого Шварцер Форст не выстрелила с грохотом камера на заднем колесе и, прежде чем он смог затормозить, — на втором. Запасное колесо было у него только одно, поэтому хочешь не хочешь, а надо было браться за работу.

Григорий горячо взялся за дело, и вскоре грузовик стоял на шоссе уже без задних колес. Ось одной стороной опиралась на груду придорожных бетонных столбиков, а другой — на домкрат. Около кювета лежало запасное колесо, рядом лежало второе, размонтированное, а также гайки и ключи. Лидка помогала ему, держа камеру. Томаш разогрел заплату для вулканизации и взялся за гармонь, воспользовавшись отсутствием Вихуры.

— «Будут обо мне девчата плакать», — напевал он, аккомпанируя себе на басах.

— Григорий! — крикнула вдруг девушка.

— Держи!

— Не могу! Из-за этого балагана я совсем забыла, Янек мне теперь голову оторвет. Как я ему на глаза… — Слезы прервали поток слов и потекли по щекам.

— Капай в сторону, а то загасишь, — приказал Григорий. — Редко бывает, чтобы так не везло, как мне: полкилометра до цели, а тут две камеры лопнули сразу. Вон башня видна — это и есть наш дворец.

— Но уже прошло пятнадцать минут после нечетного часа, а я не вышла на связь, — объясняла Лидка, глядя голубыми заплаканными глазами в сторону Шварцер Форст.

Над верхней кромкой леса виднелась остроконечная крыша псевдоготической башни, чуть ниже — каменные амбразуры, а еще пониже — узкие продолговатые оконца. В остатках разбитых стекол блестело солнце.

— Стоит залезть на самый верх, — сказал Томаш Лидке. — Оттуда должно быть видно далеко кругом. А плакать не надо, сержант не съест.

Шарик был, очевидно, такого же мнения, потому что подошел, радостно тявкнул и длинным языком, похожим на ломтик свежей ветчины, лизнул девушку в щеку.

Прошло еще около получаса, прежде чем они были готовы. Саакашвили собрал в кузов инструменты, торопливо вытер руки паклей, сел за руль.

— Помоемся там, во дворце. Вот был бы позор, если бы они нас догнали. Я так боялся…

Они свернули с шоссе и, не снижая скорости, помчались по высохшим глинистым ухабам. Из леса выехали прямо на главную улицу и поехали по ней, поднимая за собой огромное облако пепельной пыли вместе с куриными перьями. Жители деревушки ушли в спешке, оставив открытыми ворота и двери в домах. В некоторых окнах рамы болтались на одной петле. Промелькнула одичавшая курица.

Впереди, на небольшом возвышении, увидели они кирпичную ограду, ажурные чугунные ворота, а в глубине — дворец. Сквозь шум мотора был слышен надрывный рев коровы, забытой в хлеву, но Лидка ни на что не обращала внимания:

— …Мы были в госпитале, бригада сражалась под Яблонной, и я попросила, чтобы разрешили, потому что сердце разрывалось…

Томаш застучал кулаком по крыше кабины и, наклонившись, заглянул слева в окошко.

— Пан сержант, остановитесь. Тут скотина недоеная страдает. Я соскочу, молоко пригодится на ужин.

— Хорошо, только побыстрее. — Григорий затормозил. — Мы должны все приготовить для встречи остальных, а времени в обрез.

Едва Томаш с Шариком соскочили на землю, Саакашвили газанул, в облаке пыли проехал оставшуюся часть деревушки, подкатил к воротам и ударил по ним бампером.

— Посигналь, — посоветовала Лидка.

— Здесь никого нет, — заверил он ее, со скрежетом включая задний ход.

— Подожди, я открою.

— Зачем? — пыжился Григорий за рулем. — Я их сейчас сам… по-танкистски.

Машина второй раз ударила по воротам, сорвала засов и вкатилась на большой двор, поросший травой между камнями мостовой.

— Эй, есть здесь кто? — крикнул Григорий, выходя из кабины.

И так он был уверен, что здесь никого нет, что отступил на шаг и схватился за кобуру пистолета, когда без скрипа распахнулись главные двери дворца и из них вышел черный кот, а за ним двое немцев, мужчина и женщина. Он — в поношенном пиджаке, она — в черном платье. Оба высокого роста, с угрюмыми и испуганными лицами. Поклонились и пригласили войти:

— Битте, битте.

— Пошли, Лидка. Смотри, наши во дворце!

Через открытые двери в глубине был виден солдат в польском мундире, отдающий честь.

— Привет. — Григорий поднес руку к надетому набекрень шлему. — Посмотрим, какие удобства нас здесь ожидают.

Он одернул мундир и, поднимаясь по ступенькам, пригладил усы. В дверях он пропустил вперед Лидку. Немка покорно ждала, когда сержант войдет, и даже отступила на полшага.

Кот, щуря желтые глаза, косился на чужих, фыркал и дыбил шерсть.


Соскочив с грузовика, Томаш широким шагом направился к хлеву, но, взглянув на собаку, остановился перед крыльцом кирпичного дома и, перекинув автомат на грудь, заглянул в сени.

— Подожди еще немного, — пробормотал он, адресуясь к мычащей корове.

Томаш вошел в дом, остановился в дверях, огляделся, стараясь сориентироваться в том беспорядке, который оставили после себя бежавшие жители, а потом солдаты, прошедшие здесь: ящики комода и дверцы шкафа открыты, одежда разбросана по полу, фаянсовая ваза разбита. На стене криво висит портрет Гитлера с разбитым стеклом и виден след очереди, выпущенной в него.

Черешняк равнодушно смотрел на все это, но вдруг его заинтересовал садовый нож: он открыл изогнутое серпом лезвие, попробовал его сначала пальцем, потом на пряди своих волос и, убедившись, что нож режет, как бритва, спрятал его в карман. Больше здесь ничего интересного не было, поэтому, захватив на кухне эмалированное ведро, он направился наискось через двор.

В хлеву его встретил взгляд темных коровьих глаз, подернутых пеленой боли. Томаш нашел маленькую скамеечку, сел около пятнистого брюха и начал доить. Позвякивала цепь, животное оглядывалось и с благодарностью мычало. Шарик стоял рядом, облизывался и наконец тихо взвизгнул.

— Где миска? — спросил Томаш.

Пес выбежал. В тишине журчали белые струйки молока, сбегая в почти полное ведро. Вернулся Шарик, неся в зубах большую кастрюлю. Томаш налил ему доверху, а потом с улыбкой смотрел, как лакает молоко истомленный жаждой пес. Корова старалась дотянуться языком до руки своего спасителя, который подбрасывал ей в ясли сено.

— Я к тебе потом еще приду, — пообещал Томаш, потрепав корову по белому подгрудку, по лбу, меченному черными пятнами, и озабоченно дотронулся до ее сломанного рога.

Взяв ведро, он свистнул собаку и пошел в сторону дворца, но не по шоссе, а между домами, более короткой дорогой. Довольный, он напевал себе под нос маршевую песенку.

Томаш вышел из-за угла и внезапно остановился, прижавшись спиной к стене дома.

Через открытые ворота он увидел, как два немца в штатском вносят в сарай Григория и Лидку со связанными за спиной руками. Томаш было схватился за автомат, но, взглянув на темные, молчаливые окна дворца, замер в неподвижности. Здесь могли быть еще немцы, и к тому же вооруженные. С сожалением подумал он об отданных четырех гранатах, а вспомнив о найденном парашюте, еще сильнее прижался к стене.

Тем временем те двое вышли и начали толкать внутрь сарая стоявший рядом грузовик. Из дыры в стене сарая выскакивали испуганные куры, бежали через двор, громко кудахча. Спустя довольно долгое время немцы вышли. Женщина со злобной усмешкой старательно заперла ворота сарая на висячий замок. Мужчина подошел к воротам, оглядел след от удара бампером, медленно затворил их и долго потом еще стоял и наблюдал за пустынной деревушкой.

За углом дома, на том месте, где стоял Томаш, осталось только ведро в луже молока. Из лужи пили воробьи. Легкий ветерок осыпал края свежих следов на песке, которые оставил убежавший Томаш. В лопухах у дворцовой ограды притаилась собака. Но всего этого не мог видеть немец, стоявший у ворот, хотя он и смотрел внимательно.

### 27. Шварцер Форст

Под широкими темно-зелеными листьями лопухов было душно. Пахло пылью и гусиным пометом. Вечер как будто еще далеко, но здесь, в полумраке, тонко пищали комары, пытаясь в ушах, на носу и около глаз найти ничем не защищенный кусочек кожи, в который можно было бы впиться. Овчарка долго лежала, даже не моргнув глазом, боясь глубоко дышать, чтобы не выдать себя. Когда не знаешь, что делать, застынь в неподвижности — говорит старая лесная заповедь, а Шарик как раз не знал, что ему делать.

Он хорошо понимал, что Лидку и Григория постигло несчастье, но он не мог атаковать их палачей, потому что у них было оружие — от них исходил сильный предупреждающий запах масла и пороха. Решение должен был принимать Томаш, который только что напоил его молоком, но тот исчез. Можно было побежать по его следам, которые, наверное, приведут к танку, но тем временем здесь… Два черных пятнышка у основания бровей сходились все ближе, а вертикальная морщина на собачьем лбу опускалась все ниже к влажному носу.

Черный кот вылез из ворот дворца. Присел, стал греться на солнце. Сильно поворачивая голову и туловище, он начал вылизывать свой загривок. Время от времени он посматривал по сторонам и вдруг увидел среди лопухов врага. Кот фыркнул и выгнул спину.

Шарик, давно напрягшийся для прыжка, обнажил клыки, но неожиданно отказался от этого намерения, вспомнив, что ему надо решить гораздо более важные задачи, чем погоня за котом. И, прижимаясь всем телом к земле, он начал отступать, опустив голову.

Кот, несколько удивленный, но гордый, подняв трубой хвост и слегка им помахивая, смотрел, как собака, прыгнув из-под стены в сад около дома, скрылась за углом. Немного подумав, кот даже сделал несколько горделивых шагов в ту сторону, но сразу же вернулся, чувствуя, что дальнейший контакт может окончиться для него плохо.

Эта встреча с котом была подобна легкому толчку, который трогает камень, лежащий на крутом склоне. Когда напряженные в ожидании мышцы начали действовать, они уже не знали устали, и Шарик бежал волчьей рысью из тени в тень, из укрытия в укрытие, сквозь заросли кустов, крапивы и лебеды вдоль дворцовой ограды и стен хозяйственных построек. Каждые десять — двадцать метров он замедлял бег, даже останавливался, слушал и, поднимая вверх нос, хватал воздух.

Таким образом он добрался до тенистого запущенного парка. Около высокой башни с каменными зубцами он потерял много времени, наблюдая из зарослей сирени за широко распахнутым окном, из которого пахло дымом, жареным мясом и врагами. Отступив подальше от ограды, он переплыл пруд, покрытый позеленевшей ряской, и, пользуясь случаем, напился воды.

Шарик опять выскочил к домам и садам деревушки во второй раз миновал ворота из железных прутьев, за которыми был виден мощеный двор, зеленый по бокам и лысый посредине, как старый вытоптанный ковер. Не задумываясь ни на минуту, Шарик начал второй круг, зная, что каждый поиск требует терпения, а когда бежишь во второй раз той же дорогой, можно заметить совершенно новый след.

Выдержка Шарика была вознаграждена: когда он бежал вдоль слепых выбеленных стен хлевов и овинов, он услышал вдруг крик боли. Шарик подкрался ближе, поднял нос и узнал своих. Через щель в покривившейся форточке пробивались два запаха: мыла и одеколона от Лидки и кожи и масла от Григория. Шарик сел на задние лапы, напрягся, собираясь прыгнуть, но тут же понял, что не достанет. Даже если бы и удалось ему зацепиться лапами за парапет, то как выломать проржавевшую решетку? Нет, здесь надо действовать иначе, хитростью, а не силой, как это пробуют иногда делать неопытные детеныши собачьи и человеческие.


Плывя в душном воздухе среди клубящихся фиолетовых и черных туч, Григорий в какой-то момент вдруг заметил, что у него начинает болеть голова, и очень этому обрадовался, сообразив, что еще не все потеряно, что есть у него шансы увидеть горы, поросшие зарослями колючего тамариска и кустами животворного кизила, поля, покрытые темно-зелеными рядами чая, и две большие чинары, растущие посреди его родного села Квирикети.

Он осторожно пошевелил пальцами рук и ног, шеей. Григорий почувствовал острую боль, но в то же время как будто прояснилось в голове. Он припомнил приятную прохладу дворцового холла, отдающего честь солдата в польской форме, который, не переставая улыбаться, вдруг схватил Лидку за руки и вывернул их за спину. Прежде чем Саакашвили подумал броситься на защиту девушки, он перестал что-либо чувствовать и понимать.

А теперь руки у него были связаны за спиной, рот забит тряпкой, пахнущей старой молочной сывороткой, и он с трудом дышал. Стояла тишина. Только будто бы шелестела солома или сено.

Григорий стал медленно приподнимать веки. Вокруг полумрак. Сарай это, что ли? Свет падал через щель над воротами и через маленькое оконце в задней стене. На стене висела старая упряжь, а с другой стороны, за загородкой, нетронутый запас сена доставал до стропил. Наверно, каретный сарай…

Сам он сидел в кузове грузовика, стоявшего посреди глиняного пола. Привязанная к противоположному борту, смотрела на него Лидка с кляпом во рту. Щеки ее были мокры от слез. В ее глазах увидел он радость оттого, что он очнулся, а потом боль. Она смотрела на что-то, чего он не видел. Что за черт, немец там стоит, что ли? Может, целится и в любую минуту нажмет на спуск? Григорий затаил дыхание, чтобы услышать его, но тишина за спиной казалась неподвижной и пустой.

«Что-то надо делать», — подумал он неопределенно. И поскольку ничего конкретного не приходило ему в голову, он решил посмотреть, что там видит Лидка. Он вывернул шею, насколько мог, но не увидел ничего, Кроме вил, стоявших в углу. Повторил это движение еще раз, и еще… И вдруг зацепил кляпом за щепку, торчавшую из доски кузова. Ему пришла мысль освободиться таким образом от кляпа. Григорий начал поворачивать голову и туловище из стороны в сторону, а потом стал водить кляпом вдоль доски, чтобы он зацепился.

Два раза не удалось. Он почувствовал, как сильно врезались в руки ремни. Судорогой свело шею. В висках стучала кровь, и стук этот отдавался во всей голове. Может быть, надо было сидеть тихо, но в нем уже пробудилась жажда свободы, и он знал, что теперь уже не остановится, пока…

С огромным усилием, напрягая все мускулы, он попробовал зацепиться кляпом о щепку еще раз, начал отводить назад голову. Щепка затрещала и изогнулась. Если треснет… На лбу Григория выступил крупными каплями пот. Капли дрожали, стекали на шею…

Он еще раз повернул голову, зацепился сильнее, медленно, отвел голову назад, касаясь щекой доски. Кляп дрогнул, чуть-чуть высунулся, и теперь, помогая себе языком, Григорий наконец выплюнул его.

Некоторое время он сидел неподвижно с закрытыми глазами, отдыхал. Беззвучно открывал рот, облизывал губы. Попробовал, крепко ли держат ремни, которыми скрутили ему руки и привязали к борту машины, — крепко, ничего не удастся сделать.

Ободренный, однако, тем, что все же кое-чего добился, он решил ждать. Почему же немцы их сразу не убили? Чего они хотят? Хорошо, если за это время подойдет «Рыжий». Томаш, хоть вроде немного придурковатый, наверное, все же предупредит Янека. Григорий взглянул на Лидку, и ему захотелось как-то успокоить ее.

— Я пытался рассказать тебе в дороге, как мне не везет. Моего невезения на десятерых хватит. А особенно в любви. Я все смотрел, как они, Янек и Маруся, целовались в госпитале…

Лидка простонала сквозь кляп и показала глазами за его спину.

— Не могу. Даже если изогнусь, все равно не увижу, но ты ничего не бойся. Наши вот-вот подойдут… Так на чем я остановился?.. Да, думаю: пускай Маруся для Янека, но, может, кто-нибудь найдется и для меня. Когда Вихура привел этих девушек-близнецов на бал, я пригласил Аню, но вышел казус…

Лидка с отчаянием в глазах смотрела то на Григория, то ему за спину.

— Они поменялись, и та, с которой я танцевал, которую полюбил… Ай, вай ме! — вдруг вскрикнул он по-грузински.

Это Лидка, не зная, как иначе прервать его рассказ, сильно толкнула его ногой в щиколотку.

— Ты что это вдруг? Я стараюсь тебя отвлечь… Когда разговариваешь, время идет быстрее. Ту, с которой я танцевал, которую полюбил, зовут Ханя, — упрямо продолжал Григорий, подобрав под себя ноги, чтобы щиколотки были недосягаемы для пинков. — А как мне было узнать, которая из них Ханя, если обе…

Лидка в отчаянии разгребла ногой сено и застучала пяткой в доски кузова.

— …Как два барашка из одного стада. Что ты устраиваешь шум и не даешь мне говорить? — оборвал он наконец свой рассказ и обратился к ней с обидой. — Я знаю, что надо предупредить наших, но сейчас пока ничего нельзя поделать…

Он замолчал и с удивлением смотрел, как приподнялся глиняный пол сарая, как глина треснула и начала крошиться. Он не мог понять, что происходит, пока в небольшом отверстии не увидел темный собачий нос.

— Подожди, подожди. Я сейчас… Шарик!

Услышав свое имя, Шарик принялся за работу с удвоенной энергией, когтями вырывал глину, протискивал голову, отступал, повизгивая, подкапывал еще и еще и наконец протиснулся в сарай. Стряхнул с себя землю и прыгнул в кузов.

Но не достал, когти только скользнули по доскам. Шарик обежал грузовик, прыгнул на капот, с капота на кабину, и вот он уже в кузове. Пользуясь тем, что у его друзей связаны руки, бесцеремонно облизал языком их лица.

— Перестань, — приструнил его грузин. — Целоваться лезешь, как красна девица… Ты лучше вот эти ремни перегрызи.

Григорий отклонился насколько мог от борта и начал объяснять Шарику:

— Ремни! Грызи их, грызи!

Собака, тихо ворча, обнюхала ремни. Было слишком тесно, чтобы всунуть морду и перегрызть их, схватив коренными зубами. Осторожно, чтобы не задеть Григория, Шарик начал хватать ремни передними зубами. При каждом рывке ремни еще глубже врезались в руки, и Григорий мычал от боли.

Но вот оба коротких ременных кнута лопнули. Теперь Григорию надо было действовать, и действовать быстро. Он расправил плечи, потер наболевшие кисти рук и одним прыжком был уже в кабине. Вернулся с щипчиками для перекусывания проволоки, освободил Лидку от ремней и вытащил из ее рта кляп.

Она глубоко вздохнула и глазами показала на что-то. Григорий с любопытством взглянул на то, что было причиной страха девушки, и ему стало смешно: низкая дверца вела из сарая в заднюю часть курятника, там стояли корыто и пень с глубоко вбитым в него поржавевшим широким кухонным ножом для отрезания петушиных голов. Так вот чего она боялась…

— Бежим. — И он подтолкнул ее.

— Подожди. — Девушка разгребла сено, взглянула на часы рации, которые показывали восемь минут шестого. — Еще семь минут, и будет четверть. Подождем. Скажем им…

— О чем здесь говорить? Пошли. Надо этих сволочей во дворце и этого дезертира…

— Гжесь, послушай, — торопливо зашептала Лидка, — это не дезертир и не крестьяне. У этой женщины под черным платьем пятнистая куртка. Когда она тебя ударила…

— Баба меня ударила?

— Ну конечно. Ты упал, и тебе начали вязать руки. В это время вошел офицер и стал что-то говорить, показывая на нас, а в конце сказал: «Нах Берлин».

— Нас хотел забрать в Берлин? Как? Если только на метле.

— В углу около камина лежал парашют. Надо как можно скорее сообщить Янеку. Через семь, теперь уже через шесть минут…

Дело оказалось серьезным, и после секундного раздумья Григорий спросил:

— Не боишься остаться одна, да еще без оружия?

Лидка открыла и без звука закрыла рот. Решила не рассказывать Григорию, как парашютистка с медвежьей силой, без особых усилий втащила связанную Лидку в курятник и жестами объяснила, что отрубит ей голову, как курице. Но теперь некогда было рассказывать эту историю — надо было в четверть шестого выйти на связь.

— Останусь, — сказала Лидка. — Хорошо, что они не разглядели рацию под сеном.

Григорий дал ей молоток, чтобы было чем обороняться, а сам соскочил к подкопу, сделанному Шариком. Примерился головой и плечами — нет, слишком узко, не пролезть. Он немного раздолбил и разрыл вилами глиняный пол, потом лег на спину и, сложив руки над головой, уперся ногами в доски загородки. С трудом начал протискиваться. Чтобы продвинуться на какие-нибудь пять сантиметров, требовались огромные усилия. Шарик некоторое время смотрел с удивлением, а потом начал помогать, подкапывая с боков когтями.


Вести танк — дело как будто нетрудное. Тем более для хорошего шофера, но отсутствие навыка дает себя знать не только на поле боя, но даже во время простого марша. Не такой плавный поворот, отсутствие разгона перед возвышенностью, запоздалое переключение скорости — мелочи суммируются, и средняя скорость падает. Ну и к тому же эта неприятность с баками. Все это, вместе взятое, привело к тому, что «Рыжий» свернул с шоссе в сторону Шварцер Форст позже, чем предполагалось.

На дороге, ведущей к деревне и дворцу, их окутала густая пыль. В открытом люке механика задыхался Вихура, а над башней Густлик и Янек прикрывали руками глаза. Кос взглянул на часы, спустился в танк, включил рацию. Настроил ее и среди писков поймал близкий, отчетливый голос:

— «Рыжий», я Лидка. Слышишь меня?

— Слышу, я близко.

— Враг близко. Остановись и жди. К тебе бежит джигит.

— Лидка! — крикнул Янек в эфир, желая узнать больше, но изменил свое намерение и, переключившись на внутреннюю связь, начал командовать:

— Механик, вправо. Еще. Орудие осколочным заряжай… Механик, вперед. Влево. Стоп!

Экипаж танка послушно выполнил маневры. В туче белой пыли танк остановился у дороги около густых зарослей сирени, спереди его защищал кусок разрушенной стены.

— В чем дело? — пользуясь минутой перерыва, спросил Густлик. — Там ужин, а тебе приснился бой?

— Может быть… — ответил обеспокоенный Янек и вернулся к рации: — Лидка, я «Рыжий»…

Высунув голову из люка, Елень увидел подбегавших одновременно Томаша и Григория с собакой. Густлик толкнул Коса, чтобы показать ему на них, но Янек остановил его нетерпеливым жестом.

— «Рыжий», будь осторожен! Во дворце десантники! — предостерегали наушники.


С вершины дворцовой башни в Шварцер Форст, с высоты шестого этажа, были прекрасно видны все окрестности, а также, что весьма существенно, железнодорожный мост через реку, который охраняли польские часовые, и шоссе, идущее с востока на запад параллельно балтийскому берегу. Наблюдатель, одетый в зеленую форму, в фуражке с орлом, отмечал в соответствующей рубрике каждый проходящий транспорт. Это он вовремя предупредил о приближавшемся грузовике, а теперь и о танке, который неожиданно свернул с шоссе и остановился в селе, окутанный тучей пыли. Что ему надо? Этажом ниже около мощной рации дежурил унтер-офицер в пятнистой куртке, который вдруг услышал, как в громкоговорителе рации зазвучал мягкий девичий голос:

— «Рыжий», будь осторожен…

Наблюдатель с интересом нагнулся над отверстием в полу:

— Кто это болтает так близко?

Вокруг старинного низкого столика четыре парашютиста на минуту прервали игру в карты.

— Не знаю, — радист пожал плечами. — Не знаю, кто может говорить так близко. А что танк?

Тот, на верхнем этаже, опять подошел к окну и внимательно осмотрел местность в бинокль.

— Стоит где-то у дома, но не виден. Так близко может передавать только он или наши пленные. Этот шофер и девушка. У нее был знак частей связи на левом рукаве.

Фельдфебель у рации разделил это подозрение.

— Надо их немедленно ликвидировать.

Он бросил наушники, сорвался с места и, захватив автомат, устремился вниз по крутым спиральным ступенькам. Игроки проследили за ним взглядом и вернулись к своим картам.

На первом этаже, в нише псевдоготического окна, демонстрирующей солидную толщину стены, сидел черный кот. Когда унтер-офицер пробегал мимо него, он ощетинился, обнажил зубы, а потом сквозь стекло наблюдал, что происходит в большом холле с продолговатым столом посредине.

На окрик унтер-офицера явились несколько хмурых солдат. Вытянувшись по-военному, они выслушали приказ. Фельдфебель хотел идти с ними, но женщина остановила его движением руки — и вдвоем прекрасно справятся — и рубящим жестом ударила ребром ладони по другой ладони. Унтер-офицер кивнул головой в знак согласия и направился обратно к лестнице.

Поднявшись на лестничную площадку, он остановился и некоторое время смотрел, как в краснеющих лучах заходящего солнца те двое идут наискось через двор.


Внутри сарая было тихо и почти темно, поэтому громко прозвучал скрежет ключа, стук открываемого засова и отброшенного прочь железного прута.

Лидка поняла, что это немцы, и вдруг почувствовала, как кровь ударила ей в голову, но она тут же прошептала про себя, что Янек на «Рыжем» уже на расстоянии какого-нибудь шага и не допустит, чтобы…

Через приоткрытые ворота упал кирпично-красный свет солнца. Лидка, спрятавшись за кабиной, сильнее сжала в руках молоток, единственное оружие, оставленное ей Григорием. И когда она увидела руку, схватившуюся за борт грузовика, она, не задумываясь, хватила по ней молотком изо всей силы.

Раздался вопль, но в ту же минуту на Лидку с другой стороны навалился парашютист. Она вслепую била молотком, кусалась, но после короткой борьбы обессилела — немец начал душить ее.

— Подожди! — раздался голос. — Отдай ее мне. — Немка разгребла сено и обнаружила рацию. — Здесь рация.

Они вдвоем стащили девушку с машины на пол. Мужчина опять связал ей руки за спиной, а конец ремня отдал парашютистке.

— Где твой камерад? — опросил он, надеясь узнать что-нибудь о бежавшем сержанте.

Лидка покрутила головой и пожала плечами.

Немец зажег фонарь, прикрыл ворота и, вытянув из угла вилы, начал протыкать ими сено.

— Ты не знаешь, — процедила сквозь зубы немка. — Не знаешь…

Она потащила девушку в сторону курятника, где стоял пень с вбитым в него широким кухонным ножом. Закудахтала курица, прятавшаяся в каком-то закоулке, испуганная светом и движением.

В эту минуту из подкопа показалась морда Шарика. Он одним рывком проник в сарай. Беззвучно, как тень, прыгнул на помощь Лидке, обрушился на спину ее мучительницы.

Немец, увидев, что происходит, занес вилы для удара. Григорию, который уже до половины протиснулся в сарай, удалось ударить немца по ноге. Падая, парашютист выпустил вилы, перевернулся и, пользуясь тем, что грузин еще не полностью вылез из подкопа, придавил его к земле, выхватил из-за пояса нож и нанес удар сверху.

Саакашвили рванулся в сторону. Блеснувшее в сантиметре от его груди лезвие врезалось в пол. Григорий схватил нападавшего за кисти, распростер ему руки. Они боролись лицом к лицу, тяжело дыша.

Шарик опрокинул парашютистку и стал передними лапами ей на грудь, но она была опытным противником: схватила горсть песку и швырнула в глаза овчарке. Воспользовавшись моментом, она столкнула ее, сорвала со стены курятника старый пиджак, набросила его на голову собаке и схватилась за кухонный нож.

Лидка, не имея возможности поднять связанные руки, вцепилась зубами в рукав немки.

Опять все перемешалось, но Григорий уже выдернул свои ноги из подкопа, затем внутрь сарая пролез Янек. Ударом обеих рук он оглушил немца и прыгнул на помощь Лидке. Увидев «крестьянку», Янек недооценил противника: схватил ее за плечи, ткань лопнула по швам, а удар коленом свалил сержанта с ног.

Лежавший на земле парашютист открыл глаза. Моментально оценив ситуацию, он схватил вилы и нацелил их на Янека. Но в этот момент зазвенело разбитое стекло, и из ствола автомата, просунутого в зарешеченное окно, раздался выстрел. Немец затих.

Шарик, высвободившись из-под пиджака, разозленный, бросился в драку, свалил с ног своего противника и схватил его зубами за ворот.

— Пусти, — помешал Шарику Янек.

Вытащив нож, Янек разрезал у Лидки ремень и этим же ремнем связал руки немке, поваленной собакой на землю.

— Ауф! — приказал Янек.

Немка поднялась. Кос снял с крюка фонарь и посветил, чтобы лучше разглядеть ее. Из-под разорванного платья виднелась куртка со значком парашютиста: пикирующий орел в лавровом венке.

— Ах вот оно что, гнедиге фрау. Так вот ты какая? — пробормотал про себя Янек.

Некоторое время все стояли неподвижно, молча, отдыхая после драки. Даже курица успокоилась, села в гнездо и замолкла.

Слышны были только тяжелое дыхание да шум осыпающейся штукатурки и выламываемых кирпичей в месте подкопа. Время от времени в проеме показывалась широкая рука, хваталась за край кирпича, раскачивала его туда-сюда, пока наконец не отваливался кусок.

Пленная парашютистка испытующе глядела туда, не понимая, что происходит. Янек спокойно спросил по-немецки:

— Сколько людей? Задание вашей десантной группы?

Женщина молчала. Кос положил руку на кобуру и с треском расстегнул ее.

— Хайль Гитлер! — истерично закричала женщина.

Стена затрещала, от проема пошли трещины, на глиняный пол обвалился большой кусок стены, и в облаках пыли в сарай вошел Густлик.

— Зачем шумишь? — недовольно спросил Янек.

— А что мне делать? Я ведь не мог пролезть в эту нору, — оправдывался Густлик, раздавая в то же время автоматы Григорию и Янеку и погладив Лидку по растрепанным волосам.

— Эта ведьма собиралась мне голову отрезать вот на этом пне… — пожаловалась девушка.

— Черт возьми, она и в самом деле похожа на ведьму! — выругался Густлик. — А говорить не хочет? Ну-ка, дайте мне ее!

Поплевав на ладони, он схватил немку за плечи, втолкнул в курятник и запер за собой дверь.

— Густлик! — позвал Янек.

— Подожди, — услышал он в ответ и вслед за этим раздался крик перепуганной женщины.

— Густлик! — Кос рванул за дверную скобу, но дверь не поддавалась.

Минута тишины, и опять этот жуткий женский крик. Янек занес автомат, чтобы разбить ржавый замок. В этот момент засов отскочил.

— Чего? — Елень отвел занесенный для удара приклад. — Их всего восемь человек. Выброшены для разведки. Шпионят, потому что завтра ночью должны высадить сюда десант, чтобы взорвать мост, а потом под землей искать бомбу или еще что-то.

— Надо их уничтожить, — решил Янек.

— Да, — подтвердил Густлик. — Они сидят в башне на самом верху. Она и проведет. А ну, марш!

Парашютистка, все время смотревшая на Еленя со страхом, послушно пошла. За ней Григорий.

— Лидка, ты вместе с Шариком останешься у машины, — приказал Янек и, беря в руки фонарь, чтобы погасить его, спросил Густлика: — Что ты ей, прохвост, сделал?

— Да ничего особенного. — Елень вынул из кармана заводную лягушку, которую как-то выиграл в «махнем» у Григория, и показал на ладони, как она прыгает. — Лягушек и мышей даже самая несгибаемая должна бояться.

Они оба громко рассмеялись.

— В чем дело? — спросил грузин.

— Потом расскажу, — ответил Янек и, дунув, загасил фонарь. — Пошли.

В темноте раздавался только сдерживаемый смех, бряцание оружия, скрип открываемых ворот. Посреди двора мелькнули две фигуры. Еще двое проскользнули вдоль стены, где уже сгустились тени.

Двое вошли через главные двери. Минуту спустя открылось окно на первом этаже, погруженное во мрак; Янек и Густлик, помогая друг другу, проникли внутрь дворца. Мрак и тишина царили здесь. Пахло промерзшими после зимы стенами, жареным мясом и древесным дымом.

Немка вела их через дворцовый холл — большой зал, освещенный догорающими в камине поседевшими уже углями. Экипаж шел за ней гуськом. У входа в башню они замедлили шаг. Остановились, обеспокоенные каким-то шорохом, — в оконном проеме промелькнула тень черного кота. Тихо начали подниматься по ступенькам. Казалось, что им удастся захватить немцев врасплох, взять их без единого выстрела, но именно в это мгновение парашютистка, не обращая внимания на ствол автомата за своей спиной, прыгнула через перила вниз, скрылась под лестницей и закричала во весь голос:

— Внимание! Здесь поляки!

Густлик схватил автомат, чтобы дать очередь, но Янек его остановил:

— Прячься!

Вверху открылась дверь, вертикальный столб света прорезал внутренность башни.

— Внимание! Поляки! — еще раз предупредила немка.

Янек быстро вскинул автомат к плечу, короткой очередью достал до самого верхнего этажа. Прогремели три выстрела. Немец закачался и рухнул вниз. Свет погас.

— Осталось пять, — сказал Кос.

Почти одновременно раздались три длинные автоматные очереди, и густая ленточка трассирующих пуль из пулемета пошла вниз.

— Гранаты! — услышали они возглас наверху.

Стрельба замолкла, как отрезанная ножом.

— Спрячьтесь! — скомандовал Янек.

Вся тройка молниеносными бросками отступила за толстую нишу двери и пропала в изломах стены. Они слышали стук падающих на ступеньки гранат, а затем взрыв, второй и еще два одновременных взрыва в самом низу, где пряталась парашютистка. В воздух поднялись клубы раскрошенной штукатурки.

Кос поразился, что те, наверху, отплатили своему товарищу смертью за предупреждение. Видно, другие, не людские, законы существуют среди гитлеровцев… Сверху брызнула длинная очередь трассирующих пуль. Янек ответил на нее короткой из своего автомата и услышал стон пулеметчика.

— Четверо! — закричал он.

Густлик и Григорий одновременно выстрелили в сторону промелькнувшей вверху вспышки. С грохотом полетел вниз автомат и упал к их ногам.

— Трое!.. — почти одновременно крикнули оба.

— Вихура и новенький приедут на готовенькое, — сказал Янек.

И в эту минуту танковый снаряд ударил в верхнюю часть башни. От взрыва вздрогнули стены, посыпались битый кирпич и обломки каких-то предметов.

Долго, пока не осела пыль, стояла тишина. На самом верху начали ползать язычки пламени.

— Не выдержали, чтобы не ударить. Конец работы, — заявил Янек. — Лети, Гжесь, тяни сюда «Рыжего», грузовик и все остальное, а мы пока огонь здесь погасим.

Они направились по лестнице вверх. Пока один поднимался на лестничную площадку, второй прикрывал его автоматом, затем они менялись. В некоторых случаях излишняя предосторожность не мешает.

### 28. Четверть двенадцатого

В открытую дверь, ведущую в дворцовый зал, просунула голову пестрая корова со сломанным рогом. Она, видимо, решила держаться поближе к Томашу, который подоил ее в полдень. Корова насторожила свои темные мохнатые уши, чтобы лучше слышать мелодию, исполнявшуюся на гармошке, и, медленно пережевывая что-то, смотрела влажными, немигающими глазами в сторону длинного тяжелого стола с остатками солдатского ужина.

На столе горела большая керосиновая лампа. Посреди стола стояло блюдо с грудой рыбьих костей, а рядом белело ведро. Музыкант остановился на минуту, зачерпнул из ведра кружкой и с улыбкой протянул Густлику.

— Шестая, — сказал силезец. — Молока я могу выпить сколько хочешь.

Томаш вернулся к своей гармони, растянул черные мехи, украшенные ромбом из белого канта, и, тихонько аккомпанируя себе, запел свою песенку:

Сундучок стоит готовый,
Сундучок уж на столе…

— Откуда ты это знаешь? — прервал его Елень. — Эта песня не из ваших краев.

Черешняк кивнул головой и закончил строфу:

Принеси мне, моя люба,
Ты его на поезд мне.

Не переставая тянуть мелодию на одной ноте, Черешняк объяснил:

— Я разные знаю. Мы с отцом батраками были. Половину Польши прошли, прежде чем оказались в Студзянках, у пани Замойской…

— А такую слышал? — вмешался Григорий и запел:

Картвело тхели хмальс икар…

— А что это по-польски? — заинтересовался Густлик.

— «Грузины, беритесь за мечи!» Старинная боевая песня. Надо хором, на голоса, — объяснил Саакашвили.

Томаш деликатно поглаживал басы, прислушиваясь к сочным тонам, и играл все громче.

— Пан плютоновый! — Черешняк наклонился и тихо, чтобы не могли слышать другие, попросил: — Если вы скажете, то капрал отдаст.

— Что?

— Гармонь.

— А зачем ему отдавать?

— Но он же не играет.

— Так научится.

Мелодия оборвалась на середине такта, и стал слышен голос Янека, который продолжал начатый ранее разговор:

— А все потому, что я распылил силы.

— Должна была быть связь, а ее не было, — вмешался Вихура, бросив взгляд на Лидку.

А девушка, убедившись, что никто на нее не смотрит, показала ему свой розовый язычок.

— Ну и у нашего коня сегодня кучер был плохой.

— Не надо было пересаживать, — огрызнулся шофер.

Саакашвили закончил чистить пояс, подаренный ему отцом Янека, снял саблю, висевшую над камином, и начал поединок с невидимым противником. Под молниеносными ударами сабли посвистывал удивленный воздух, тень едва успевала отскакивать от серии ударов.

— Перестань, а то кому-нибудь глаз выбьешь, — заворчал Густлик.

Григорий спрятал оружие в ножны, повесил на место, зевнул и пошел в соседнюю комнату, освещая себе путь фонарем, взятым в сарае.

— С другой стороны, — продолжал Янек, — как удержать в одной колонне два транспорта с разными скоростями?.. Но все равно, завтра все будем вместе.

— Было бы хуже, если бы мы все сразу попали в ловушку, — заявил Вихура и, нахмурив лоб, вдруг резко обратился к Черешняку: — А ты почему не защищал их сразу? У тебя был автомат…

— Я был один, — отвечал Томаш, — ждал помощи.

— А почему ты не побежал навстречу?

— Я наблюдал с чердака дома. Чтобы знать, где искать. — Сконфуженный этим неожиданным допросом, Томаш начал приглаживать волосы.

— Еще немного, и мы бы тоже попались, — качал головой шофер.

— Все ясно, теперь будем предварительно проводить разведку, чтобы больше так не попадаться, — заявил Янек. — У меня должен быть блокнот, чтобы записывать туда все, что узнаем…

Все умолкли, как будто увидели тень своего бывшего командира, как будто услышали его столь привычные слова: «Экипаж, внимание!»

— Он все держал в голове, — задумчиво сказал Янек.

Вдруг они услышали быстрые шаги, скрипнула дверь. Все, как по команде, повернули голову. В дверях стоял Григорий, придерживая под подбородком кружевную ночную сорочку.

— Идет мне? — спросил он со смехом. — Лидка, это для тебя. Немецкая графиня оставила. — Он подошел и бросил сорочку ей на колени. — А кровать там такая огромная…

— Как у вас в Грузии, да? — буркнул Густлик.

— С балдахином, как у какого-нибудь короля, — продолжал Саакашвили, не расслышав слов Еленя. — Или как в заграничном кинофильме.

Томаш в это время снял наконец садовым ножом с обложки свастику в дубовом венке, швырнул ее в угол и подал командиру синий, красиво переплетенный блокнот, немного обгоревший с одной стороны.

— Внутри хороший. Можно писать.

— Где ты его взял? — спросил Янек, заглядывая внутрь. — Мировой…

— Наверху. Рация разбита, вещи почти все сгорели, а вот он уцелел.

— Отец тебе наказывал все, что немцы разворовали, собирать, а ты отдаешь, — пошутил Вихура.

— Но нам не на чем писать, — серьезно ответил Томаш. — А вот гармонисту нужна гармонь.

— Отдай ты ему ее, — вступил в разговор Густлик, проведя пальцами по фиолетовым и красным пластинкам, блестевшим в свете лампы, как перламутр.

— Как это? — сморщил шофер свой курносый нос.

— А так… Он играет. А тебе-то она зачем?

— Ну ладно. Только сначала посмотрю, какой он солдат. Если такой же, как гармонист, тогда отдам.

Шарик, заинтересовавшись тем, что рассматривает его хозяин, поставил передние лапы на стол, потянулся и, понюхав блокнот, заворчал.

— Что, злым человеком пахнет?

Шарик залаял утвердительно, но Янек его успокоил:

— Подожди, мы здесь будем записывать разные вещи. Например: «Шарик — умный пес».

Шарик слегка махнул хвостом и опустил глаза, потому что это был на удивление скромный пес. Может быть, он даже покраснел, но под шерстью этого просто не было видно.

— Идем, покажу, — громко сказал Григорий, шептавший до этого что-то Лидке на ухо, схватил ее за руку и повел в соседнюю комнату.

Это была спальня бывших владельцев дворца. На картинах, висевших по стенам, фавны гонялись за нимфами, кавалер, одетый в черный бархат и белые кружева, целовал руку придворной даме, не забыв повесить шляпу со страусовыми перьями на эфес оправленной в золото шпаги.

— Посмотри. — Григорий поднял вверх лампу и осветил огромное ложе в стиле рококо, над которым, как шатер визиря, свисала узорчатая занавеска.

— Ой-ой! Отвернись на минутку.

Лидка никогда не видела ничего подобного. Разве только до войны в каком-нибудь фильме, но почти ничего не осталось уже в ее памяти. Она быстро сняла гимнастерку, набросила длинное платье, воздушное, розовато-белое, взяла бледно-розовую бархотку, завязала бант. Пышнее взбила тюлевые рукавчики. Ее поразили размеры декольте. Как зачарованная, стояла она перед огромным зеркалом. Примерила красивую заколку для волос, надушилась. Пригладила волосы серебряной щеткой, припудрила нос.

— Лидка… — прошептал Саакашвили, пораженный чудесным превращением.

Девушка внимательно посмотрела на него, а он уставился на нее во все глаза, как будто до этого никогда не видел ее.

— Можно, я тебе что-то скажу? — спросил Григорий.

— Слушаю, — ответила она дрогнувшим голосом и присела на край постели, откинувшись назад, опираясь на руки.

Григорий закусил губы, отвел от нее глаза и, вспомнив лицо Хани, сказал совсем не то, что собирался сказать в первый момент:

— Ты можешь спать здесь. Я лягу у двери и никого не пущу. — Он опустился на колени у ее ног и говорил, поднимая к ней свое лицо.

— И сам не войдешь? — спросила она с иронией.

— Нет. Даю слово. Я ведь говорил тебе, что полюбил Ханю, только ее одну. А как теперь узнать…

Лидкино лицо изменилось, застыло в злобной усмешке.

— А ты напиши. Почтальон разберется. Но, чтобы ты потом не ошибался, пусть она покрасит левое ухо зеленой краской…

В приоткрытую дверь проник черный кот, за ним Шарик. Комната наполнялась мяуканьем и лаем. Полетели на пол мелкие предметы с подзеркальника. Кот пронесся по постели и опять вылетел в обеденный зал, собака — за ним. Кот выскочил в окно.

— Шарик! К ноге! — крикнул Янек, а потом погладил собаку. — Ну, тихо, спокойно, выгнал злого духа из дворца, а теперь тихо… Это, должно быть, блокнот радиста. Здесь даже какие-то буквы, посмотри, Густлик.

На листке чернели крупные знаки торопливой записи: «Ein V. n. 11».

Елень пододвинулся ближе, наклонил голову и медленно прочел:

— Айн фау эн, одиннадцать. Черт его знает, что это такое?..

— Тихо, Шарик, — продолжал успокаивать собаку Янек.

— Чего там «тихо», — проговорил Густлик. — Слышите? Да не собака это — самолет, — показал он в сторону окна. — Спусти-ка, парень, эту штору! — попросил он Томаша и опять вернулся к немецкому блокноту. — Айн фиртэль нах эльф… Черт! — закричал он и схватил свой автомат. — Это означает: «Четверть двенадцатого». Мы собирались предупредить часовых у моста о десанте завтра, а они сегодня… Сколько сейчас?

— Двенадцать минут двенадцатого, — ответил Янек, быстро погасил лампу, подошел к окну и приподнял штору.

Они не только услышали, но на фоне светлого неба ясно увидели транспортные самолеты: один, второй, третий. Ниже, прямо над дворцом, просвистели два истребителя прикрытия.

— Много, — сказал Янек.

— Янек, мне кажется, первое, что ты должен записать в этой книжечке, это что бабам впредь не верить. Эта парашютистка нас надула: сказала, что десант прилетит завтра.

Из спальни вышел Григорий с лампой, за ним Лидка.

— Почему так тихо? Что вы там разглядываете?

— Погаси лампу, — приказал Янек.

Теперь у окна стояли все шестеро. Самолеты снизили скорость и начали выбрасывать парашютистов.

— Вихура, ты останешься здесь с Лидкой, грузовиком и собакой.

— Не останусь, — ответил шофер. — Там будет горячо и каждый ствол пригодится. — Он схватил кружку со стола и торопливо допил содержимое.

— И я хочу быть с вами. Хватит этих поездок отдельно! — тряхнула головой девушка.

— Что это вам, сейм, что ли? Прекратить разговоры! — разозлился Кос. — Хорошо. Ты, Лидка, садись к пулемету рядом с Гжесем, — приказал Янек, — а вы, Вихура и Черешняк, как десант — на танк!

Один за другим они выскочили в окно.

— Он обо мне думает, — занося ноги через парапет, ухитрилась прошептать Лидка грузину, — сначала хотел оставить, чтобы была в безопасности, а теперь взял, чтобы была ближе к нему.

— Лидка!

— Бегу! — весело откликнулась она.

Когда Лидка прибежала к танку, мотор уже работал и все члены экипажа были на своих местах. Тысячекратная тренировка — лучший союзник солдата, а танкисты проскальзывают в свою машину, как пальцы одной руки в удобную старую рукавицу. Когда на темном горизонте замигали первые световые очереди, «Рыжий», вконец разломав ворота, вырвался из-за сельских построек и погнал на полных оборотах в ту сторону, куда ракеты показывали место выброски десанта.

На броне, ухватившись за скобы, сидели Вихура и Черешняк. В открытом люке стоял Янек.

— Слева пролом… Газ!

Сначала довольно долго танк несся по грунтовой дороге, потом впереди замаячила возвышенность, танк выскочил на мостовую, на крутой въезд железнодорожного виадука, резко свернул.

— Тише… Тише… Стоп! — крикнул Янек. — Стой!

Механик затормозил. Гусеницы, высекая искры, скользнули по мостовой в сторону обрыва. С минуту трудно было решить, свалит или нет сила инерции «Рыжего» вниз, но в этот момент попался участок разбитой мостовой, гусеницы зарылись в нее и затормозили.


Капитан Хуго Круммель прыгал с парашютом в Польше и в Норвегии, приземлялся с десантом на Крите, среди зеленых полей Голландии и в глубоком, белом, как сама смерть, снегу под Сталинградом, привезя с собой последние инструкции и фельдмаршальские погоны для Паулюса. Прыгал один, прыгал втроем, прыгал среди тысяч пятнистых зонтиков из шелка. Сегодняшнее задание было знаменательным — открывало новую, девятую, сотню прыжков. Немногие могли сравниться с Круммелем, потому что в этом роде войск люди тают быстрее, чем сохнет грязь на солдатской шинели, но все же были у него в группе и старые волки, взять хотя бы фельдфебеля, прозванного Спичкой, которого он узнал и оценил еще на Крите.

Круммеля не смутило молчание наводящей радиостанции в Шварцер Форст. Десант — не оркестр, чтобы все играло слаженно. Всегда что-нибудь да случится. Может, просто-напросто подвел какой-нибудь дурацкий конденсатор в передатчике, но десантник должен уметь обойти или преодолеть любое препятствие. Главное, что сумели опознать объект, что прикрытие оказалось не слишком сильным: всего два блиндажа по одному солдату в каждом. Резервы у поляков далеко, и к тому же они хуже знают местность, на которой вот уже триста лет господствуют немцы.

Монотонный, вибрирующий рокот моторов стал тише. Летчик зажег предупредительный сигнал.

Круммель взглянул через окошко вниз, увидел там поблескивающую ленточку реки и на секунду подумал о своем старшем брате — командире подводной лодки. Недавно они одновременно получили Железные кресты с дубовыми листьями и мечами. А выполнив это задание, он утрет нос Зигфриду, о чем мечтает с детства.

Около транспортного самолета промелькнули в пике два истребителя и выпустили ракеты по блиндажам.

Загремела открываемая дверь, засвистел ветер, и вслед за этим сразу замигал зеленый сигнал.

Раздалась команда, и посыпались вниз автоматчики, прыгнул Спичка, за ним Круммель. Он еще в воздухе разглядел, что ближайший блиндаж прикрытия разбит снарядом, что стреляет только блиндаж за рекой, то выпуская очередь из пулемета, то зовя на помощь желтыми звездочками сигнальных ракет.

Круммель развернулся, чтобы приземлиться по ветру, соединил ступни и мягко перекувырнулся в высокой траве. Когда он поднялся и освободился от парашюта, то увидел, что никакие дополнительные команды не требуются: к нему уже подбегал связист, двое парашютистов разбивали контейнер с фаустпатронами, а автоматчики рысью бежали к мосту.

Кто-то приземлился на самом берегу реки и, указывая направление затерявшимся в кустах близкого леса, одну за другой швырнул три гранаты на железнодорожную насыпь.


Когда Григорий выскочил из танка на край выемки, около близкого уже моста взорвались три гранаты. Усилился огонь немецких автоматов и заглушил стук одинокого «Дегтярева».

Янек соскочил на землю и побежал впереди танка. Виадук над путями сгорел, остались только узкие железные балки, висевшие над землей на высоте двух этажей.

— Объезжай кругом, — сказал Янек механику.

— Не успеем. Наши зовут на помощь ракетами, а немцы уже все высадились, — покачал головой Григорий, глядя на улетавшие самолеты, а потом на узкие балки виадука. — Если бы они выдержали…

— Выдержат. Ведь только настил сгорел.

Он еще раз взглянул в двухэтажную пропасть сквозь обглоданную огнем конструкцию.

— Поехали!

Тем временем подошли Вихура и Черешняк.

— По этим жердям? — поразился шофер и быстро решил: — А мы низом, на той стороне догоним.

И, дернув Томаша за рукав, он побежал к откосу. По росистой траве они сидя легко съехали вниз, перебежали пути и начали карабкаться на другую сторону выемки.

В этот момент танк двинулся вперед. Снизу они видели, как на фоне усыпанного звездами неба огромная машина медленно вползает на железные балки и продвигается вперед, будто подвешенная на двух тросах. Под гусеницами стонала натруженная сталь. Рассыпаясь, летели вниз куски разъеденного огнем железа. За танком спокойно следовал Шарик.

— Ну и цирк! — прошептал Вихура. — Одно неверное движение и — господи помилуй!

— Гармонь осталась на столе, — вспомнил Томаш. — Могут украсть.

Он ни на секунду не сомневался, что танк пройдет. Если бы кто-нибудь попробовал объяснить ему всю опасность ситуации, он, наверно, ответил бы, что раз кучер не боится…

Подобным образом думала и Лидка. Она видела, как Саакашвили разговаривал с Косом, а потом даже не выглянула посмотреть, куда они едут, не чувствовала никакого страха, поскольку стреляли еще не по ним. «Рыжий» продолжал спокойно, медленно продвигаться вперед, и она с удивлением заметила, как на лбу грузина начинают выступать крупные капли пота, как он нервно покусывает верхнюю губу.

— Боишься? — толкнула она Григория в бок.

Механик не ответил. Не отрывая взгляда от противоположного берега, он крепко держал в руках штурвальные рычаги.

— Боишься! — повторила Лидка и подняла руку, чтобы дать ему тумака посильнее.


Десантники атаковали мост. Два пулеметчика по очереди блокировали огнем амбразуру блиндажа. Блиндаж ловил короткие перерывы и отвечал яростным огнем, но по путям под прикрытием темноты, рельсов и металлических конструкций уже ползла штурмовая группа с фаустпатронами. Немцы прицелились и по команде фельдфебеля Спички выстрелили одновременно из трех труб. Желтые вспышки прогрохотали как один взрыв, и блиндаж замолк.

Погасли огоньки выстрелов, замолчали очереди. Теперь немцам никто не мешал. Усиленное отделение перебежало на другой берег, заняло позиции, чтобы создать прикрытие на случай прихода польского подкрепления. Тем временем саперы, как черные пауки, сновали по фермам моста, прилаживали заряды на опорах, соединяли кабели, осторожно закрепляли капсюли.

Заквакали лягушки, которых не пугал стук металла. Ефрейтор у пулемета уловил нарастающий, все приближающийся шум, приподнялся и начал прислушиваться. Ему мешали истребители, которые прикрывали высадку с воздуха и сейчас делали последний, прощальный круг. Прежде чем самолеты исчезли, ефрейтор различил темный силуэт, двигавшийся за живой изгородью, защищавшей пути от снеговых заносов. Он узнал Т—34 и закричал что было силы:

— Внимание, танки!

Ефрейтор припал к пулемету и дал очередь. Из-за башни ему ответил автомат Вихуры и орудие. Снаряд разворотил окоп, пулемет замолчал.

Кос поднял ствол, чтобы мост был в прицеле, дал очередь из автомата. Двое саперов упали в воду.

— Лидка, не спи, — сказал он по внутреннему телефону и, услышав длинную очередь нижнего пулемета, добавил: — Целься спокойнее, стреляй короткими очередями.

Янек увидел вторую огневую точку на своем берегу и уничтожил ее двумя снарядами. Густлик молниеносно заряжал орудие после каждого выстрела, послюнявив палец, снимал предохранитель и докладывал:

— Готово… Совсем готово.

— Вперед, подъезжай к блиндажу.

Григорий поставил танк за бетонными развалинами. Немцы прекратили огонь. Янек, приоткрыв люк, осторожно огляделся вокруг.

— Они, сволочи, уже заложили заряды. Вот-вот подключат кабели.

— Рванем на тот берег? — спросил Григорий.

— Нет. Ночью и без прикрытия? Они нас без труда прикончат фаустпатронами.

Слушая этот разговор, Томаш открыл рот, словно хотел что-то сказать, но так и не смог.

— Может, порвать провода снарядами? — предложил Густлик.

— Попробуем, — согласился Янек, — правда, шансов мало.

Хлопнул закрываемый люк. Выстрелило орудие. Вихура, укрывшись за башней, высматривал цель и время от времени нажимал на спусковой крючок.

— Рядовой Черешняк, как там…

Вихура оглянулся, но на танке никого не было. Только лежал автомат нового члена экипажа.

Приоткрыв крышку люка, Кос выстрелил в сторону противоположного берега ракету. В ее резком свете танкисты увидели мост и небольшую группу парашютистов, меняющих свои позиции в зарослях ольхи на той стороне реки. Этот берег был почти голый, поросший лозой только у самой воды.

В зарослях лозы Томаш стащил с себя рубашку и придавил одежду камнем. Повесил на грудь рядом с ладанкой садовый нож, найденный сегодня в брошенном немцами доме. Зачерпнул в ладони воды, сделал глоток, второй, а потом перекрестился, приготовился и нырнул.

Вода в реке еще не согрелась после зимы, она стальным обручем стиснула ему грудь. Томаш высунул голову из воды далеко от берега. Плывя на боку, сделал несколько гребков рукой и опять нырнул под воду. И вовремя, потому что немцы его заметили: короткая очередь прошла рикошетом по воде там, где он только что сделал движение рукой.

Долго не было видно Томаша. Стрелявший немец, видимо, решил, что попал в цель, но он рано радовался. У самого берега, под прикрытием омытого водой валуна вынырнула голова. Черешняк вытер глаза рукой и посмотрел вверх, на различимую на фоне неба паутину кабелей. В воздухе над берегом они сплетались в один шнур, который шел к верху откоса и пропадал там в черной траве.

По верхнему краю берега время от времени взметались разрывы снарядов «Рыжего». А над камнем подстерегали немецкие очереди. Томаш сделал вдох и еще раз нырнул под воду.

Медленно, стараясь не плескать, Томаш выплыл в тени моста. Выждав немного, чтобы убедиться, что его не заметили, он выполз на берег под защиту опоры. Но отсюда он, однако, не мог дотянуться до кабеля, не выходя в полосу массированного огня. Он срезал ножом ветку ольхи с суком. Попробовал подтянуть ею провод, но пули тут же срезали ветку.

Дрожа от холода, а может быть и от нервного напряжения, Томаш вновь повесил на шею нож с загнутым, серповидным лезвием. Перекрестился еще раз, присел и, подскочив, ухватился за ферму моста. Подтянулся и полез по ней в сторону реки, вцепившись руками и ногами, а потом одним броском прыгнул, схватил кабель в воздухе и сквозь сеть трассирующих пуль упал в воду.


«Рыжий» сделал уже более тридцати выстрелов из своего орудия, когда прибыла подмога. Цепь пехоты короткими перебежками вышла на берег и залегла в старые окопы.

— Свои, свои! — кричали солдаты в сторону танка.

— Вы не орите, вы лучше фрицев поливайте! — в ответ им крикнул Вихура.

Два батальонных миномета открыли огонь с позиций за железнодорожной насыпью, закудахтали пулеметы, огрызнулись автоматы.

Командир пехотинцев подбежал к «Рыжему». Вихура застучал по броне, и Янек приоткрыл люк.

— Пойдете через мост? — спросил офицер.

— Хорошо. Но только за вами.

— Согласен. — Хорунжий козырнул и побежал к своей цепи.

Подготавливая атаку, заговорили минометы. Часто грохотала танковая пушка.

— Вперед!

Пехота поднялась и с криками бросилась через мост. За ней по железнодорожным шпалам лез «Рыжий», без устали ведя огонь по противнику.


Тремя минутами раньше парашютисты отползли от берега, перебежками отступили через седой от росы луг и пропали в тени леса. Капитан Круммель приказал отступать, как только показался танк, ни на минуту не допуская мысли, что в ночи действует одиночный танк. К тому же задание было почти выполнено (ключ от подрывной машинки матово поблескивал в его руке), и но было смысла рисковать людьми, которых ожидала более важная и тяжелая работа.

Весь отряд уже скрылся в лесу. Около капитана остались только связные и два сапера. Круммель выжидал до тех пор, пока с того берега не двинулась пехота, пока он не увидел, что танк достиг середины моста.

— Давай! — приказал Круммель.

Сапер повернул ключ, и… взрыва не последовало.

— Доннерветтер! — выругался солдат.

Капитан сжал кулаки, молча дал знак рукой, и немцы все разом бросились в сторону недалекой черной полосы деревьев.


По другую сторону реки «Рыжий» сполз с насыпи, остановился и открыл люки. Подошел хорунжий, пожал руку Густлику и Янеку, которые соскочили с танка на землю.

— Прогнали их… Мост цел… А ваши все целы?

— Все, — ответил Кос.

— Черешняка нет, — поправил его озабоченный Вихура. — Автомат оставил, а сам еще на том берегу где-то потерялся.

— А вдруг убили его.

— Надо его искать, — предложил Густлик.

— Не надо, — послышался голос Томаша. — Я здесь. — Он вышел из темноты в черной от воды гимнастерке.

— Что это ты такой мокрый? Почему бросил оружие? — сурово спрашивал Кос.

— Потому что я… — начал объяснять Томаш, вынимая из-за пазухи висевшие на шнурке ладанку и нож.

— Молился, чтобы пуля мимо тебя пролетела? — спросил Вихура.

— Хотел напиться и упал в воду, — буркнул Густлик.

Томаш пытался что-то сказать, но, поскольку ему не давали заговорить, выведенный из терпения, махнул рукой и замолчал окончательно.

По мосту зацокали копыта, растянувшись, рысью шел кавалерийский эскадрон. Командир, в довоенной фуражке с длинным козырьком, оглядывался по сторонам. Увидел танк, подъехал и осадил гнедого коня.

— Эскадрон, стой!

Разогнавшийся трубач из первой тройки высунулся слишком далеко вперед и получил кнутом по голенищу.

— Назад! Вперед хозяина не лезь!

Наклонившись в седле, усатый всадник разглядел офицера и, отдавая ему честь, доложил:

— Разведывательный эскадрон кавалерийской бригады прибыл в качестве группы преследования. Докладывает вахмистр Феликс Калита. Где противник?

— Противник оторвался.

— Сколько фрицев?

— Высадилось более шестидесяти. Прежде чем скрылись в лесу, потеряли примерно треть, — сказал Кос.

— Эх, люди, что у вас, рации нет? Если бы я на четверть часа раньше знал, что здесь что-то готовится…

— Немцы нам не докладывали, — огрызнулся Вихура.

— Когда у меня будет к вам, капрал, дело, я пришлю на переговоры свою кобылу, — презрительно цедя слова, отрезал вахмистр.

Конь повернул меченный белой стрелкой лоб и, зазвенев уздой, тронул мордой его колено. Вахмистр дал ему корочку хлеба и вновь обратился к Косу:

— Почему дали им отступить?

— Ночью в лесу никакое преследование…

— Вот если бы хороший солдат на добром коне… — прервал его вахмистр и отдал честь. — Привет! Попробую догнать их!

Янек, поднимая руку к шлемофону, переглянулся с Густликом и вздохнул, облизывая запекшиеся от жажды губы.

— Ты думал, быть командиром — это что, галушки есть? — забурчал Елень.

Вахмистр на своем жеребце перескочил через ров у железнодорожного полотна и, окинув взглядом своих солдат, подал команду:

— Эскадрон, за мной, рысью, марш!

Григорий, сидя около гусеницы танка, грыз травинку и смотрел на темные фигуры двинувшихся кавалеристов.

— Танк — вещь хорошая, но сердце у джигита болит, когда он видит коня, — признался он Лидке, высунувшейся из переднего люка.

Когда проехала последняя тройка кавалеристов, они на минуту услышали кваканье лягушек, а потом запоздавший всадник зацокал копытами по мосту и, склонившись над гривой белого коня, полетел галопом вслед за эскадроном. Гравий из-под копыт ударил о траки гусениц.

### 29. Завтрак

Тихий и неподвижный стоял дворец Шварцер Форст в лунном свете. Чернели покрытые языками копоти бойницы на башне и дыра, пробитая снарядом. Поблескивали покрытые росой стеклышки в окнах-витражах первого этажа, а орел на башне «Рыжего» казался не белым, а серебряным. Через двор вели к воротам четкие следы гусениц. Было тихо, ветер не шевелил даже траву на клумбах.

Большая, ручной ковки ручка на дверях главного входа, которую нажимали изнутри, медленно опустилась, а потом вдруг резко отскочила, появилась темная щель. Некоторое время никто не выходил. Но вот узкая щель начала расширяться, мелькнули косматая лапа и влажный нос, блеснули глаза и показалась вся голова. Шарик осматривал двор, слушал, принюхивался. Он проверял, нет ли здесь чего нового и чужого, кроме черной тенью вырисовывающихся грузовика и «Рыжего».

Тишина. Ничего не видно и никого не слышно. Пес, успокоившись, выбежал во двор и рысцой побежал извилистой, только ему одному известной дорогой, остановился на секунду у угла каретника, пахнущего сеном и коровой, около куста на клумбе, но только у ворот нашел он то, что искал: створку ворот, погнутую ударом бампера грузовика и сорванную с петель танком. Старательно обнюхав ее, Шарик повернул обратно.

Но побежал он не прямо к входу во дворец, а к стене. Нашел там колоду и разочаровался: она была пуста. Он разыскал следы влаги под лопухами, но от лужи осталась там только высохшая, растрескавшаяся грязь. Шарик побежал к колодцу, поднялся на задние лапы, слизнул несколько капель с чугунной трубы. Поставил передние лапы на узорчато выкованную рукоятку — не помогло, не умел он накачать воды.

Дворцовые двери закрылись под собственной тяжестью, и пришлось с большим трудом открывать их лапой, чтобы войти в дружеский мрак знакомого помещения, где после трудов сражения с десантом отдыхал весь экипаж.

Сапоги стояли на страже в дружном строю: офицерские — Янека, тяжелые — Густлика и кавказские, сморщенные на уровне щиколоток — Григория. Их владельцы спали в разных позах, но на одной постели — на сене, прикрытом палаточной парусиной. Янек, насупившийся серьезный, наверное, и во сне командовал. Густлик лежал навзничь с широко раскинутыми руками и как будто немного улыбался в моменты тишины, отделяющие один всхрап от другого. У Григория голова и плечи были на подстилке, а сам он спал, вытянувшись вдоль стены, закрывая собой дверь в соседнюю комнату. Каждый держал оружие — кто за ствол, кто за приклад.

На подоконнике с автоматом на коленях сидел дежуривший Вихура, тихонько посвистывая от скуки и выбивая пальцем такт на стекле.

Шарик осторожно, издалека обнюхал своих друзей и, поставив передние лапы на неподдающуюся ручку, попытался заглянуть сквозь замочную скважину в спальню прежних владельцев дворца. Он даже поцарапал когтями дверь и тихонько заскулил.

— Пошел. — Саакашвили в полусне отпихнул его рукой.

Шарик отскочил, припал головой к передним лапам и, прижимая морду к полу, ждал, не проснется ли грузин, не захочет ли поиграть. Григорий продолжал спать, а овчарка вдруг застыла: она уловила какой-то странный шум над паркетом дворцового зала. Шарик ждал довольно долго, пока звук повторится. Затем он сделал два мягких, беззвучных шага и снова застыл с вытянутым хвостом и поднятой передней лапой. Он ждал. И опять услышал те же звуки.

Шарик выбежал из комнаты и осторожно, все медленнее перенося тяжесть тела с одной лапы на другую, со ступеньки на ступеньку, подкрался к дубовой двери подвала, окованной металлическими гвоздями. Под дверью была щель. Именно оттуда пробивались эти непонятные звуки.

Пес вернулся в комнату. Взглянул на Вихуру, неподвижно сидевшего на подоконнике, но не залаял. Шарик довольно долго раздумывал, кому доверить свое открытие, и наконец подошел к Янеку. Осторожно схватил его за руку и потянул.

Кос открыл глаза и тут же очнулся. Сжимая рукоятку пистолета, оглянулся вокруг и спросил шепотом:

— Хочешь выйти?

Овчарка в ответ тоже тихо тявкнула и, сделав два шага, оглянулась, идет ли за ней Янек. Янек пригладил пальцами волосы на голове, встал и поддернул брюки. Шевельнулся Вихура, хотел спуститься с окна, но Кос остановил его жестом.

— Сиди. Я с собакой, — сказал он, проходя мимо часового. — Сейчас вернусь.

Он пошел босиком в сторону выхода, но Шарик преградил ему дорогу.

— Что такое?

Пес приподнял губу, обнажил клыки. Янек понял его — достал из-за пояса пистолет и приготовил электрический фонарик. Следом за Шариком спустился на несколько ступенек и остановился перед дверью в подвал. Некоторое время оба прислушивались. Да, какие-то странные звуки. Шарик взглянул на своего хозяина, будто хотел сказать: «А я что говорил? Что-то здесь не в порядке…»

Кос заколебался: хорошо бы иметь прикрытие, но вдруг разбудишь Густлика, а потом окажется, что это какая-нибудь ерунда… Янек тронул дверь, она подалась без скрипа. Тогда Янек пнул ее босой ногой, а сам прижался к стене. Дерево глухо стукнуло о стену. Потом тишина — и опять те же звуки.

— Бери! — шепнул Янек.

Шарик, подпиравший другую сторону дверного проема, прыгнул и пропал в темноте. Кос с секунду прислушивался, а потом, швырнув на ступеньки зажженный фонарь, одним прыжком проскочил сквозь дверной проем и скрылся за кучей подвальной рухляди. Напрягшийся, готовый стрелять, он прижался спиной к кирпичному столбу. Долго стояла абсолютная тишина, а потом он услышал хлюпанье, и в узком луче света, в котором сновали клубы серебряной пыли, он увидел Шарика, лакающего из металлического желобка.

— Оставь, — приказал Янек и подбежал ближе. — Наверное, это какая-нибудь дрянь…

Шарик послушно сел, молча смотрел на Янека и облизывался.

— Дрянь, а может, и нет, — тихо сказал Янек и оглянулся вокруг, нет ли где поблизости какой-нибудь кружки.

Каменный фундамент подпирал огромную бочку, может, на пятьсот, а может, и на тысячу литров. На оловянном замшевом кране наливалась, разбухала капля. Вот она оторвалась от металла, тяжело шлепнулась на мокрую соломенную подстилку, потом по соломе скатилась в желобок, вызвав круги на поверхности жидкости.

Кос нашел наконец металлическую кварту, подставил ее и начал откручивать кран.

— Попробуем, — сказал он Шарику.

Пес, будто соглашаясь, качнул головой в даже всем телом: ему хотелось еще пить.

— Ты уже пил, теперь я, — остановил его Янек.

В кварту на три четверти натекло холодной прозрачной жидкости. Кос облизнул сухие губы, а потом большими глотками осушил ее залпом до дна.

— Хорошо, — сказал Янек, еще раз налил и выпил.

Шарик смотрел сбоку, с трудом держа непослушную голову и, наконец, прыгнув передними лапами на колени Янека, лизнул хозяина в лицо.

— Что с тобой? — Кос отвел его морду рукой и внимательно посмотрел. — Эй, Шарик, а ты ведь нализался…

Пес сидел с пристыженной мордой и пытался протянуть лапу, чтобы попросить прощения, но не мог, потому что боялся потерять равновесие.

— Алкоголь — отвратительная штука, — объяснял ему Янек. — Особенно на войне, когда ты должен быть трезвым… — Чувствуя тепло, разливающееся у него в груди, он шире распахнул ворот рубашки и повторил: — Должен трезвым быть, потому что иначе вместо одного фашиста увидишь двух. — Он поднял пистолет, стволом показал на бутыль, стоявшую на полке. — И не будешь знать, в которого стрелять…

Кос замолчал и с ужасом смотрел, как бутыль начала двоиться. Вытер со лба пот и еще раз взглянул на полку, где вновь стояла только одна бутыль в ивовой плетенке. Янек немного подумал, сунул пистолет за пояс и открыл кран. Старое вино текло быстрой струей, разливалось все шире по полу подвала.

Тявкнул удивленный Шарик.

— Тихо, песик, ш-ш-ш… Так надо. Это тебе говорит командир. Если бы эту бочку Елень нашел или Гжесь унюхал… Мы бы отсюда быстро не уехали…

Так, объясняя овчарке и поддерживая ее за ошейник, Янек добрался до лестницы, вытер босые ноги о кирпичные ступеньки. Взяв фонарик, еще раз осветил подвал, вздохнул и вышел.

Когда они входили в комнату, Вихура спросил:

— Ну и как?

— Нормально.

— Вроде бы вином пахнет.

— Это тебе кажется. А хорошо бы, — буркнул Янек. — Да откуда здесь вино? Через четверть часа пусть Томаш тебя сменит.

Янек слегка покачнулся у постели и оперся на Шарика. Они легли, взглянули друг на друга. Кос легонько потрепал пса по кудлатой разбойничьей морде, и сон сразу же сморил обоих.

Вихура потянул носом, потому что ему все еще казалось, что он чувствует запах вина. Потом пожал плечами, действительно, откуда тут может быть вино месяц спустя после ухода немцев? Посидел немного, опустив голову на грудь и положив автомат на колени. Прислушался к дыханию спавших, зевнул. Из жестянки из-под консервов, стоявшей на подоконнике, напился воды. Потянулся, несколько раз согнул в локтях и опять выпрямил руки. Потом открыл окно, молниеносным прыжком выскочил во двор, сделал несколько приседаний, выбрасывая вперед автомат, который держал двумя руками перед грудью.

Закончив утреннюю гимнастику, Вихура заглянул через люк механика в танк, где фосфорическим блеском светился циферблат часов — скоро уже три часа. Вернувшись во дворец — теперь уже через дверь, — он разбудил Томаша.

— Твоя очередь.

Черешняк, не говоря ни слова, сел на подстилке, тщательно обмотал ноги портянками, натянул сапоги. Слегка потопал левой ногой, чтобы сапог налез до конца, подтянул голенища и напомнил:

— Пан капрал, вы обещали, что когда увидите, то гармонь мне…

Вихура будто ничего не слышал. Подошел к окну и начал сдавать пост новому часовому, показывая рукой объекты:

— Грузовик, танк, люди… А если заснешь, то лучше бы отец не менял тебя на лошадь.

— Не засну. Я бы гармонь…

— Я сказал: дам, когда увижу, что ты солдат, а ты смылся, в воду полез. Испугался?

— Да, страшно было, — кивнул головой Томаш, — но реку все же переплыл и эти электрические провода, которыми мост был заминирован…

— Фью! — свистнул сквозь зубы капрал. — Послал же тебе бог хорошие сны! Землякам будешь такие анекдоты рассказывать, когда вернешься в деревню. Но не мне… Подожди, — остановил он Черешняка, который хотел ему что-то ответить.

Оба прислушивались к эху очереди, которое донеслось сюда издалека. Еще одна очередь — далекая, но отчетливая. Над горизонтом за лесом что-то полыхнуло. Под светлым клубом дыма засверкали отблески пламени.

— Жгут, сволочи. Знают, что все это теперь уже не вернут. — Капрал сделал жест рукой. — Наверно, те, что от нас удрали… Если начнут стрелять ближе, то разбудишь нас.

Вихура еще немного посмотрел на пожар и направился к постели, где спал весь экипаж. Однако его притягивала к себе дверь в спальню. Он замедлил шаг, остановился, попробовал ручку, которая никак не хотела поддаваться, наклонился, чтобы заглянуть в замочную скважину, но Саакашвили в полусне махнул рукой:

— Пошел вон.

Шофер выпрямился, пожал плечами и сел на свободном краю подстилки между Густликом и грузином. Некоторое время смотрел, как Янек во сне блаженно улыбается и гладит по голове Шарика. Стаскивая сапоги, капрал заворчал:

— А мне вот, черт возьми, никогда ничего не приснится такого… Чтобы сверх положенного…

Вихура влез на подстилку, улегся на правый бок, чтобы удобней было спать. Подсунул руку под голову, еще раз тоскливо взглянул на закрытые двери, вздохнул и уснул.

Тем временем далекий пожар рос, и его неспокойный свет добрался уже до рук сидевшего опершись на проем окна Черешняка. Он хорошо знал этот беспокойный отблеск. Правда, красный петух обходил стороной студзянковские дворы, пока Томаш пас гусей, а потом и коров, зато в сентябре, когда ему исполнилось пятнадцать лет, пришли немцы и пожгли избы в ближайших деревнях.

Томаш тогда насчитал больше ста сожженных домов. И никак не мог понять, зачем жгли избы? Понимал, когда забирали лошадей, забирали коров, свиней и зерно — нормально, как любые бандиты, грабили… Но зачем жечь избы?

С того времени месяца не проходило без пожара. Целые пять лет жизни Томаша пожары освещали ночи. Потом он уже много узнал о войне, может быть, даже слишком много, потому что одно говорил пан управляющий Вайс из фольварка, другое — лесничий, обещавший прибытие англичан на каждую пасху и на каждое рождество, третье — отец, четвертое — люди в лесу, которым он дал оружие…

Снова далеко в лесу раздалось несколько выстрелов, и над деревьями еще больше посветлело, шире расплылись белые клубы дыма. Черешняк внимательно смотрел и гадал, что горит: вначале казалось, что загорелся вроде бы сеновал, а сейчас — деревянный дом, хорошо высушенный солнцем.

Капрал говорит, что раз сами немцы так жгут, значит, правда, что эта земля уже к ним не вернется, потому что свое-то поберегли бы. Правильно говорит, а не понимает, что провода сами не разъединятся, если их не сорвешь. Не верит. А зачем Томашу своих обманывать?

Те, в лесу, тоже сначала не верили, когда сказал им Томаш, что если хотят, то могут получить от него кучу оружия. Смеялись, а один спросил, нет ли у него пулемета, и еще больше засмеялись, когда он ответил, что есть.

Не верят — не надо. Прошло около двух месяцев, прежде чем он во второй раз предложил им оружие, и тогда уже пошли, чтобы посмотреть, и взяли тяжелый пулемет, восемь винтовок, ящики с гранатами. Забрали все, что Томаш насобирал по полям и просекам, спрятал под пень, как следует обернув все старым толем. А благодарили как… После этого его и на дело стали брать чаще.

Теперь тоже так будет — не верят, а потом поверят. Вот как Шарик, который лежит около командира, дремлет, а время от времени слегка поднимает голову, шевелит хвостом, чтобы выразить свою симпатию… Только нужно набраться терпения, потому что собака быстрее в человеке разбирается, чем сами люди.

Так размышлял рядовой Томаш Черешняк, охраняя сон своего экипажа, а за его правым плечом бледнело и голубело небо, меркли и гасли звезды. Все больше светлело, а над далеким горизонтом все выше поднимался черный клуб дыма.

Пропел петух. Часовой продолжал неподвижно сидеть и только едва заметными движениями головы проверял: грузовик, танк, люди.

Из-за окна день приносил все новые звуки: щебет птиц, гул далекого самолета, шелест ветра. И все-таки кругом стояла тишина. Даже тоскливое мычание коровы раздавалось как-то приглушенно… Но Черешняк решил, что пора будить.

Он взглянул еще раз на догорающий вдали пожар, на поднимающееся все выше над горизонтом солнце, на спящих. Допил остатки воды из консервной жестянки и швырнул ее на пол. Она громко загрохотала, но только Шарик обратил на это внимание: открыл один глаз и вновь закрыл. Остальные продолжали спать сном праведников. Томаш нахмурился, пожал плечами.

— Ладно, — пробормотал он. — Устали очень. Посторожи, Шарик, пока что…

Пес тут же подчинился приказу, сполз со своего места на подстилке и, когда Томаш выпрыгнул через окно во двор, занял его место. Со своего поста Шарик смотрел вслед солдату, который широким шагом шел через двор.

Черешняк вывел из каретного сарая корову, напоил ее, накачав воды в колоду. Потом привязал однорогую к грузовику, сунул в кабину водителя сено и принялся за дойку.

Когда молоко с жестяным звоном брызнуло в пустое ведро, Шарик решил, что опасность миновала вместе с темнотой, и отказался от несения караула у окна. Среди посуды на столе он выбрал себе миску и, держа ее в зубах, вышел через приоткрытую дверь из дворца.

Экипаж продолжал спать. Янек — нахмурившись, Густлик — улыбаясь и разбросав в стороны руки. Григорий продолжал блокировать вход в спальню к Лидке. Вихура во сне слегка шевелил рукой, как будто крутил баранку, его босые ноги подрагивали, словно он выжимал сцепление и тормозил. Загудел клаксон, капрал улыбнулся, но не проснулся, а только сильнее захрапел.

— Эй ты! — закричал Томаш и шлепнул корову по заду.

Корова махнула хвостом и просунула голову через окно в кабину, из которой Черешняк устроил ясли. Некоторое время она жевала спокойно, а потом потянулась за новой порцией сена и, нажав мордой клаксон, опять загудела.

— Не трогай, — остановил Томаш возмутившегося Шарика. — Пусть она погудит.

Они вдвоем направились в курятник и вернулись с решетом, полным яиц. Томаш забрал ведро с молоком, и они пошли во дворец. Корова оглянулась на них и благодарно промычала, продолжая жевать.

Вчера немцы приготовили много сухих дров, жар еще тлел под пеплом в камине, и его нетрудно было раздуть. Не прошло и четверти часа, как огромная сковорода стояла на разгоревшихся поленьях, шипел жир, а Томаш ловко разбивал яйца об острие прусской шпаги, которую держал зажатой между коленями, и выливал их в кастрюлю. Раз и другой он вылил яйца в собачью миску, из которой подкреплялся Шарик, время от времени напоминавший о своем присутствии ударом лапы.

Черешняк перемешал яйца в кастрюле и вылил на сковородку в растопленный жир. Потрогал острием шпаги яичницу и, удостоверившись, что она готова, поставил сковороду на стол.

— Завтрак! — громко сказал он, но это не произвело никакого впечатления на спящих.

— Подъем, подъем, встать, коням воды дать!.. — запел Томаш.

Не видя результата, Томаш взял в углу немецкую гранату на деревянной ручке, взвесил ее в руке и, выдернув запальник, швырнул, широко замахнувшись, в окно. Через три секунды из-за ограды сада взвился вверх клуб дыма и песка, прокатился грохот взрыва.

Григорий, Вихура и Густлик неохотно открыли глаза, прижали к себе оружие. Разбуженный Янек сел на постели и спросил:

— Десант?

— Яичница, — ответил Черешняк.

— Ух ты! — зевнул сержант, стер с лица остатки сна и скомандовал: — Экипаж, за мной!

Вскочил, перепрыгнул через лавку, выпрыгнул в окно, а за ним следом Григорий, Густлик и последним, менее всех склонный к гимнастическим упражнениям, полез через подоконник Вихура. Томаш выглянул и некоторое время наблюдал, как, отложив оружие и стащив с себя рубашки, они лили под насосом воду себе на голову, брызгали друг на друга.

— Паненка! — осторожно постучал Томаш. — Пора вставать, завтрак готов.

Услышав стук, Лидка насторожилась, но ручка даже не дрогнула. Она молча расчесывала свои пушистые волосы и, глядя в зеркало, думала, почему Кос выбрал не ее, а Марусю. Неужели в самом деле ему больше нравятся рыжие? И почему Саакашвили так и не заглянул к ней сюда? Вот перевернул бы он кучу вещей, которые нагромоздила она у двери, наделал шуму, тогда, может, и Янек почувствовал бы ревность. Бывает, что человек только тогда замечает самое румяное яблоко, когда другой протянет к ветке руку.

Тем временем в холле за столом, рассчитанным на две дюжины гостей, над сковородой величиной с колесо телеги склонились четыре головы, четыре руки добросовестно работали ложками. Только пятый, Черешняк, сидел несколько в стороне и реже протягивал свою деревянную ложку. Яичницу заедали толсто нарезанными ломтями хлеба, запивали молоком.

— Что было ночью? — между двумя глотками спросил Янек.

— Сам вставал, знаешь, — ответил Вихура. — Тишина. Черешняк мне даже сны рассказывал, — пошутил он и заговорщически подмигнул.

— А вы чувствуете?.. Запах… — потянул носом Густлик.

— Мне тоже показалось… — начал шофер, но Кос его прервал.

— Интересно, удалось вахмистру Калите догнать парашютистов и уничтожить?

— Неизвестно. Во всяком случае, дорогу они ему освещали. Был пожар, немного стреляли.

— Еще дымит, — показал Томаш.

— Нам тоже в ту сторону, — кивнул Янек головой и, кладя на стол ложку, добавил: — Оставьте немного, обжоры, для радистки.

— Не надо, я еще поджарю.

— Лидка, иди же наконец! — закричал Кос. — Скоро полдень.

— Надо было назначить час, когда вставать, — забурчал Елень, с верхом подхватывая ложкой из того, что должно было остаться для девушки, — а не погонять людей сейчас. Не поешь, так и работать не будешь.

За дверью спальни что-то вдруг с грохотом полетело на пол. Григорий и Вихура вскочили и подбежали к двери.

— Что там?

— Ничего, я иду, — услышали они голос Лидки, которая, умытая, одетая и причесанная, демонтировала ночные, оказавшиеся ненужными укрепления.

Карниз, которым была подперта дверь, упал с шумом. Вот еще отпихнуть кресло и сундук — и можно будет открыть дверь. Напротив девушки стояли Григорий и Вихура, растерянно улыбались ей и удивленно рассматривали отодвинутую мебель, перевернутый карниз.

— Ай-ай, почему слову не веришь? — Грузин покачал головой. — Я сказал, спи спокойно, буду у двери…

— Она права. Слово словом, а если сундуком дверь подпереть, то больше уверенности.

— Ты думаешь, сундук надежнее, чем мое слово? — рассердился Саакашвили, покраснел и уже хотел схватить шофера за ворот.

— Спокойно. Пусти! — приказал Янек.

— Дайте пройти. — Лидка оттолкнула их и села около Еленя за стол, на который Томаш ставил сковородку. — Спасибо, — кивнула Лидка головой, поднося первую ложку ко рту.

— Давай скорее, — приказал ей Янек.

Смущенная Лидка опустила руку.

— Ешь, Лидка, потихоньку, а то как бы не подавиться. — Густлик подал ей хлеб и погладил по голове.

Наступила тишина. Янек заметил, что грузин исподлобья глядит на Вихуру, который рывком притянул к себе гармонь, забирая ее у Томаша.

— Я сегодня на танк не сяду, — бросил в пространство шофер.

— И я не сяду на этот зачуханный грузовик в латаных шлепанцах, — гневно фыркнул Григорий.

— Каждый — на свое место, — решил Кос. — И будем ехать вместе. Не отставать и не уходить вперед.

— Ясно, — подтвердил грузин.

Он встал с места, взял со стены ножны и прицепил их себе к поясу. Оглянулся в поисках шпаги, обнаружил ее около камина и, возмущенный, закричал:

— Кто измазал оружие в яичнице? Какой черт…

— Не расстраивайся, Гжесь, — успокоил его Густлик и коварно спросил: — Какую это ты вчера песенку пел?

— Это не песенка, а песнь, — поправил Саакашвили. — Песнь идущих на смерть: «Картвело тхели хмальс икар…»

— А как это по-вашему: пусть этот меч…

Григорий махнул рукой и отвернулся от Густлика.

— Брось ты его, оставь. Не будешь же ты со шпагой в танк садиться, — уговаривал его Кос. Он смотрел на своих подчиненных и думал о том, как трудно быть командиром. Вчера утром в полном согласии выехали они из Гданьска, и едва миновали сутки, а уже трудно найти среди них двоих, которые не ворчали бы друг на друга. Пока был жив поручник… Может, было бы лучше, если бы на «Рыжий» пришел кто-нибудь совсем чужой, какой-нибудь офицер, которого в училище научили, что, когда и как надо делать.

— Янек, тот блокнот у тебя? — спросил Густлик.

— У меня, — живо откликнулся сержант, обрадовавшись, что наконец-то кто-то по-дружески заговорил с ним.

— Тогда запиши, что командир не ложится спать, пока не скажет, когда вставать.

Сержант нахмурился. Некоторое время посидел еще за столом, поглядывал на заканчивающую завтрак девушку, потом нахлобучил фуражку на голову, встал и вышел во двор, оставив дверь открытой. Первым за ним двинулся Шарик, затем Томаш. После короткой паузы — Григорий, неохотно отстегнув саблю. И Вихура с гармонью под мышкой.

Густлик, который ждал, пока Лидка выпьет молоко из кружки, закружил по холлу, раз и другой потянул носом, а потом направился в сторону подвала. Он пробыл там недолго. Выбежал он оттуда, прижимая к груди замшелую бутыль в ивовой плетенке, ударом ноги открыл дверь во двор и закричал:

— Хлопцы! Целая бочка вина пропала! Эти антихристы вылили из нее вино. Вот что осталось.

В столовой на столе стояла неубранная посуда, виднелись остатки вчерашнего ужина и сегодняшнего завтрака. Из темного закутка вышел черный кот. Вскочил на лавку; начал обнюхивать сковородку. Когда за окном рыкнул запущенный мотор, кот отдернул от сковороды усатую морду, съежился и с отвращением фыркнул какое-то странное кошачье проклятие в адрес уезжающего Шарика.

### 30. Адольф

Вдали между стволами они заметили огонек. Капитан Круммель выслал дозор, а сам с тремя взводами медленно шел в том же направлении, удивляясь, почему люди там не маскируют окон. «А, наверное, потому, что у Адольфа уже нет столько самолетов, чтобы бомбить каждый освещенный дом…» — ответил он сам себе. В мыслях он всегда называл фюрера по имени. Всегда, то есть с того времени, когда Гитлер сколотил вермахт и отец Хуго и Зигфрида Круммелей, сержант из-под Вердена, повесил его портрет у себя в доме в столовой.

Портрет висел себе спокойно — ведь каждый волен вывешивать в рамке фотографию канцлера соседнего и дружественного государства, — пока за год до начала войны польский почтальон не сказал об этом в полицейском участке в Курнике. Оттуда пришел полицейский, чтобы снять портрет.

— Дом и земля ваши, пан Круммель, — сказал он, — но здесь вам Польша, а не Германия. Можете хранить Адольфа в ящике.

Очень просил этот полицейский о помиловании, когда пришли туда немецкие войска и будущий капитан Круммель приказал полицейскому копать глубокую яму, чтобы хватило места и на жену, и на двух сыновей. Бессмысленна была его просьба, потому что фюрер все равно отвел полякам только одно место — под землей…

Вернулись солдаты из разведки и доложили, что ни собаки, ни часового нет, а в доме не более пяти человек.

В принципе следовало оставить лесную сторожку в покое и, не теряя ни минуты, двигаться дальше по азимуту к объекту с закодированным названием «Невидимая смерть», где ждало их главное задание. Они без труда могли миновать этот дом, не привлекая к себе внимания, но капитан дал другой приказ, и парашютисты, разделившись на три группы, бесшумно растворились в темноте.

Круммель со своими связными и отделением фельдфебеля Спички ждал, посматривая на часы. Он решил встряхнуть эту сторожку, чтобы разогреть своих подчиненных, вернуть им бодрость после неудачи с мостом. Он не боялся преследования ночью в лесу, тем более что, уничтожив затворы шлюзов, они час тому назад затопили длинный болотистый овраг у себя за спиной.

Не один год его обучали искусству командования, ведения боя, и он был уверен в себе. К тому же половина его людей были обстрелянные солдаты, хорошо знающие свое ремесло. Возможно, в течение этих шести лет войны они забыли свои гражданские профессии, зато научились хорошо убивать.

— Вперед! — тихо приказал Круммель.

Немцы двинулись и никем не замеченные сразу подошли к кирпичному дому на каменном фундаменте, крытому черепицей, которая от лунного света казалась влажной.

Капитан остановился у открытого окна и прислушался. Кто-то играл на губной гармошке спокойную, грустную мелодию. Стукнул нож по жестяной миске, а потом низким голосом заговорил немолодой уже мужчина:

— Товарищ, перестань играть и вспомни, как будет по-немецки «пастбище», «трава».

— И зачем это тебе? — возразил голос по-русски.

— Чтобы этого немца-лесничего спросить.

— Вот картошка. Ешь. Зачем тебе «трава»?

— Нужна. Сын послал разведать.

— Сын приказывает отцу?

— Потому что он плютоновый, значит, старше меня по званию.

— А ты его не слушай. Войне конец.

За домом дважды прокричала сова.

— Кто-то шныряет по лесу, прикидывается птицей, — сказал лесничий. — Лучше бы погасить лампу…

В окне погас увернутый огонек лампы. Над подоконником показалась фигура женщины, и тогда кто-то из солдат не выдержал, дал очередь по окну.

Треск этой очереди заменил приказ. Штурмовые группы ворвались через дверь и окна в дом. Некоторое время в темноте царила суматоха, и вдруг все стихло.

— Все в порядке, герр гауптман, — доложил из сеней невидимый в темноте парашютист.

— Дайте немного света, — приказал Круммель, имея в виду лампу, но, прежде чем он успел его удержать, фельдфебель Спичка швырнул гранату в сеновал.

Огонь тут же охватил сено и солому, перебросился на доски. Капитан тихо выругался.

— Зачем огонь? Бестолковый человек… — пробурчал он, входя в сторожку.

— Я хотел посветить, — оправдывался тот.

Лампу теперь действительно не надо было зажигать, в окна лился яркий свет.

— Огонь может привлечь непрошеных гостей. Надо кончать.

Последите слова капитала были обращены к солдатам, державшим на мушке пленных, и к самим пленным. В избе, освещенной беспокойными языками пламени, у стены, украшенной оленьими рогами, стояло четверо мужчин с руками на затылке: два постарше — в польской форме, молодой советский старшина с правой рукой на перевязи и четвертый — лесничий, стоявший немного в стороне, в высоких шнурованных ботинках, как будто собравшийся на охоту. У его ног лежала убитая женщина.

— Какая дивизия? — спросил Круммель по-польски с твердым немецким акцентом.

— Никакая, — ответил усатый капрал. — Гоним с фронта скот: коров, лошадей.

— Где скот?

— Остался сзади, — усатый пожал плечами. — Мы выехали разведать дорогу.

— Он вами командует? — немец показал на советского старшину.

— Нет. Мы поляки, а он русский. Союзник. Мы здесь вместе остановились.

— Стрелял в немцев?

— Вы напали внезапно, так что не удалось.

— А до этого?

— Бывало.

— Теперь заплатишь за это.

— Солдатское дело.

Видя, что говоривший по-польски немец потянулся за пистолетом к висевшей у него на животе кобуре, самый пожилой из пленных развел руки, будто собираясь просить прощения, схватил со стола нож и всадил его в парашютиста.

Немец охнул. Очереди двух других автоматов полоснули по груди первых трех. Русский сумел еще сделать шаг вперед, схватить со стола лампу, но бросить ее уже не было сил. Он упал, стекло разлетелось, и керосин расплылся по полу темными подтеками.

Раненный ножом парашютист сидел на лавке, второй, опустившись на колени, распорол его пятнистые брюки, чтобы перевязать широкий разрез на бедре.

— А ты — немец и твоя жена — немка кормили этих свиней.

— У них было оружие, — понуро ответил мужчина. — Но не они ее убили, а вы.

— Она стояла у окна. Пуля слепа… Куда ты дел свое ружье? Ты же лесничий, у тебя должно быть ружье.

— Все пропало во время эвакуации, господин офицер… Мы вернулись домой едва живые. Не думал я, что жена от немецкой пули…

— Замолчи, — прервал его Круммель спокойно, но резко. — Приказ рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера об эвакуации — это закон. Кто не ушел за Одер, тот на немец.

Круммель поднял пистолет и, глядя в отрешенное лицо мужчины, долго и старательно целился. Потом опустил пистолет без выстрела.

— Ладно… Можешь искупить часть своей вины перед рейхом, если будешь проводником. Здесь недалеко в лесу начали строить подземный завод. Найдешь?

Лесничий кивнул головой.

— Ну… — офицер дал знак рукой.

Солдаты вывели лесничего. Круммель задержал за руку Спичку, которого недавно ругал, и жестом дал разрешение поджечь сторожку. Тот вытянулся, довольный:

— Слушаюсь!

Фельдфебель, оставшись один, взял со стола кусок холодного мяса и, жуя, оглядел трупы, проверил, что у них в карманах. Не нашел ничего интересного, кроме креста на шее усатого капрала. Фельдфебель сорвал его, попробовал на зуб, не золотой ли, и, скривившись, спрятал себе в карман.

Зажег о сапог спичку, бросил ее на пол. Разлитый керосин тут же взорвался пламенем. Минуту или две фельдфебель с наслаждением любовался, как желтые и красные языки пламени лижут доски, как морщатся масляная краска на ножке стола, как скатерть становится коричневой от жара.

Потом плюнул, выпрыгнул в окно и отбежал от дома. Была еще ночь. Он постоял немного спиной к огню, глубоко дыша, с закрытыми глазами, чтобы привыкнуть к темноте. Прислушивался к неуверенным голосам преждевременно разбуженных птиц, потрескиванию объятых пламенем бревен и радовался. С того времени как Адольф Гитлер объявил войну гнилой Европе, а потом — всему миру, фельдфебель вел нелегкую, но приятную жизнь парашютиста, и никто не запрещал ему пользоваться спичками.


Плоская серая тучка дыма от лесного пожара была едва заметна над лесом, когда Кос, оглянувшись через плечо на дворец Шварцер Форст, дал Саакашвили приказ выступать. Танк двинулся и сразу же за сломанными воротами повернул в сторону леса, чтобы вернуться на шоссе самой короткой дорогой. Янек, стоявший в открытой башне, с мрачным выражением лица начал кланяться низко нависшим веткам и взглянул назад, не виден ли грузовик.

Вихура немного заканителился — очищал от сена кабину.

— Надо же, устроил ясли в кабине боевой машины… — пробурчал он, обращаясь к Лидке, уже давно сидевшей в кабине.

Вихура собирался хоть часть пути проехать с шиком, но мешали выбоины и корни, торчащие через каждые два метра. Мотор выл на самых больших оборотах, но не сразу удалось догнать «Рыжего» и пристроиться за ним на расстоянии трехсот метров.

Черешняк присел на корточках в кузове. Он держал веревку, к которой была привязана корова. Время от времени Томаш с опасением поглядывал в сторону танка — не заметили бы оттуда его скотинку.

«Рыжий» выехал наконец на более широкий и ровный участок дороги.

— Прибавь-ка, — сказал Кос, слегка прижимая ларингофон к горлу.

Григорий пробормотал что-то и увеличил скорость.

Следом за танком прибавил газ и грузовик, вынудив этим корову перейти на рысь. Черешняк смотрел на нее со все возрастающим беспокойством и наконец забарабанил по крышке кабины.

— Пан капрал! — закричал он, заглядывая в кабину. — Помедленней.

— Нам нельзя отставать. — Вихура пожал плечами.

— Но корова…

— Какая корова?

— Да все та же! Не успевает.

Вихура некоторое время не мог понять, о чем речь. Наконец он заметил в руке Томаша веревку, выглянул из кабины и увидел однорогую голову — корова бежала за грузовиком. Его едва колики не схватили от смеха. Он погудел несколько раз, помахал рукой и замедлил ход.

На танке заметили его знаки, остановились. Вихура подъехал ближе и, выскочив из кабины, пинками выгнал из-за грузовика корову, чтобы Кос мог на нее полюбоваться. Вихура подбежал к «Рыжему» и закричал, перекрывая шум мотора:

— Докладываю, надо ехать медленней, потому что у Пеструшки не включается третья скорость.

Улыбнулся Густлик в башне, улыбнулась Лидка в кабине.

— Я даже не заметила, когда он ее привязал!

Томаш выскочил из зеленого кузова, подошел к корове и, успокаивая, поглаживал ее по подгрудку. Шарик вылез из танка, беззлобно тявкнул и принялся весело вынюхивать что-то среди деревьев.

А Косу было не до смеха. Он вылез из башни, сел на броне и некоторое время как будто бы колебался, прежде чем соскочил на землю. Затем направился к Томашу. Шел он медленно, все замедляя шаг, чтобы выиграть время, собраться с мыслями, придумать первые слова. Так шагают боксеры, начинающие трудный раунд.

Янек остановился перед Черешняком. Молча смотрели они друг на друга. Под взглядом командира Томаш лишился остатка своей уверенности, попробовал еще раз улыбнуться, но лишь оскалил зубы.

— Тащишь ее за машиной?

— Тащу.

— Зачем?

— Отец ему приказал, чтобы забирал все, что немцы украли, — злорадно подсказал Вихура.

— Молоко — вещь хорошая, — сказал Густлик, желая разрядить напряжение. — А еще лучше было бы седло достать.

— Перестаньте острить!..

— Хорошо, Янек, не будем, — успокоил его Елень.

— Отвяжи, — приказал Кос.

— Она не привязана, я ее за веревку держал.

— Брось. Оставь.

— В лесу? Волки сожрут.

— Ее раньше солдаты на гуляш переделают, — шепнул Вихура Лидке.

— А здесь есть волки? — спросила девушка и внимательней, чем прежде, посмотрела вокруг. Вверху светились на солнце медные стволы сосен. Внизу, в тени, носился Шарик, вынюхивал лесные запахи. Звенели влюбленные синички-самцы, а в косых столбах солнечного света кружилась мошкара.

— Так зачем ты ее из деревни потащил? — разозлился Кос.

— Потому что там ни одного человека, а нельзя, чтобы корова была недоеная, — деловито начал объяснять Томаш. — Молоко ее распирает…

— Какого черта ты в армию пошел?!

— Отец приказал, — пожал Томаш плечами.

— Принесла тебя нелегкая на мою голову. Или оставим эту скотину, или…

— На мясо ее — и дело с концом, — предложил Вихура, выразительным жестом поднимая автомат.

Шарик, сновавший по следу, вдруг остановился и громко пролаял, чтобы обратить на себя внимание. Глухо ворча, он стал как вкопанный на неподвижных ногах с горизонтально вытянутым хвостом: делал стойку, чуя какого-то крупного зверя, укрывшегося в густом ольховом кустарнике.

Янек обернулся на звук предостерегающего лая и, прикрывая ладонью глаза от солнца, стал внимательно вглядываться в кусты.

— Ты спрашивала, есть ли здесь волки… — сказал Вихура Лидке, а потом повернулся к Косу: — Дам-ка я очередь по кустам, убью или спугну.

— Подожди, — Янек жестом показал шоферу, чтобы тот опустил вниз ствол автомата, поднятого для выстрела.

В кустах что-то шевельнулось, Вихура сделал шаг в ту сторону. Взглянул, смотрит ли Лидка, и, желая щегольнуть своей меткостью, стал медленно подтягивать приклад автомата ближе к плечу. Шарик издал короткий лай, прыгнул вперед и спугнул выслеженного зверя, который выбежал из кустов в можжевельник.

Вихура вскинул автомат.

Янек, все время пристально смотревший туда из-под ладони, молниеносно подскочил к шоферу, и в тот момент, когда тот нажал на спуск, Янек ударил по стволу его автомата снизу вверх. Очередь прошлась по кронам деревьев, срезала листья, ветки.

Шарик бросился за беглецом, двумя прыжками без труда опередил его, преградил путь и, глухо ворча, оскалил зубы.

— Стой, Шарик, стой! — приказал Янек, бросаясь к нему.

Перебросив автомат за спину, он бежал с вытянутыми руками и кричал:

— Не бойся, малыш!

Маленький, самое большее семилетний, мальчик был испуган: он тяжело дышал, а по грязному лицу его текли слезы. Он боялся собаки, которая была у него за спиной, боялся человека, бежавшего к нему из танка. Он взглянул в сторону и бросился туда, но путь ему преградил стрелявший в него человек, который и сейчас держал в руках автомат.

— Эй, хлопец! — кричал Вихура. — Зачем убегаешь?

— Мы ничего тебе не сделаем, — успокаивал его Янек. — Помоги, — обратился он к Густлику, подбегавшему большими шагами.

Ребенок завертелся на месте и, стремясь избежать ловушки, побежал в сторону Еленя. Силезец, на вид такой неуклюжий, быстро вытянул руку и схватил малыша за плечо. Мальчик весь изогнулся, как ласка, ухватился за комбинезон и вцепился зубами Еленю в палец. Густлик отдернул руку, схватил мальчишку левой рукой за одежду и поднял вверх, как собака поднимает щенка за загривок.

— Кусаешься? А что я тебе плохого сделал? — заговорил он беззлобно.

Неся беглеца к танку, он посасывал ранку, сплевывал и показывал мальчишке кровоточащий след от зубов. А тот брыкался, старался еще раз схватить руку Густлика, укусить или ударить.

Елень подошел к грузовику, сев на ступеньку кабины и поставив мальчишку на землю, зажал его между коленями и взял за локти.

— Веснушчатый, как индюшачье яйцо, и злой, как крыса, — заявил Вихура и тут же добавил: — От немцев небось добра не видел. Поэтому такой дикий…

Все подбежали к грузовику и окружили ребенка тесным полукругом.

— Ему было пять или шесть лет, когда его вывезли, — подсчитала Лидка, стоявшая, опираясь на крыло грузовика. — Наверно, потерял мать.

— Или эти сволочи ее убили, — сказал Янек. — Он голодный, надо его накормить.

— Я ему сейчас молочка… — обрадовался Томаш. — Хорошо что есть Пеструшка…

— И хлеба отрежь, — кивнул головой Густлик, поднимая укушенную руку.

Мальчишка, видимо, подумал, что его собираются бить, в его глазах было отчаяние, а лицо — без кровинки. Даже веснушки на носу и те побледнели. Потеряв всякую надежду убежать, мальчишка пытался плюнуть на Еленя, но, когда огромная лапа Густлика легла ему на голову и начала гладить его по волосам, он притих.

— Могло быть и шесть. Помните ту женщину из Гданьска? — вспомнил Кос и вдруг с надеждой в голосе заговорил: — Маречек… Тебя зовут Марек?

Мальчик не реагировал на голос, но под прикосновениями руки Густлика начинал успокаиваться. Он еще не до конца верил, но лицо его уже таяло в тепле ласки.

— Идет трубочист по трубе… — начал показывать Гжесь, переплетая пальцы.

— По лестнице, — поправил его Елень.

— По лестнице, шлеп, он уже в трубе. — Саакашвили вывернул ладони, и действительно — из середины торчал большой палец правой руки и комично подергивался.

Малыш фыркнул от смеха, но тут же опять стал серьезным, с сомнением оглядел окружающих и неожиданно разразился по-детски неудержимым плачем.

— Гу-гу, — загудел Елень, порылся в кармане и протянул Гжесю игрушку, которую грузин получил в рождественском подарке, когда они еще лежали в госпитале под Варшавой, а потом проиграл в «махнем».

Саакашвили отвернулся, завел лягушку ключиком и, опустившись на одно колено, поставил на другое заводную игрушку. Отпустил ее, поймал и опять отпустил.

Мальчик еще всхлипывал, но щеки у него уже порозовели, веснушки потемнели. Он начал улыбаться. Густлик разжал колени, выпустил его. Ребенок сделал полшага вперед, захлопал в ладоши и протянул руку.

— Гиб мир! О, гиб мир дизен фрош[19].

При этих словах все застыли. Лягушка упала с колена Григория на траву и лежала там вверх брюхом, все медленнее двигая своими лапками.

Вернулся Томаш с толстым куском хлеба в одной руке и полным молока солдатским котелком в другой. И остановился, удивленный этой сценой. Только мальчик не почувствовал еще происшедшей перемены. Он доверчиво посмотрел на Черешняка, сглотнул слюну, глаза у него округлились при виде еды, и он робко попросил:

— Мильх. Брот.[20]

— Фриц? — спросил Томаш.

— Швабский сын, — процедил сквозь зубы Вихура.

И опять все замолчали. Григорий торопливо, неловко спрятал игрушку в карман. Наконец Янек, глубоко вздохнув, выдавил из себя одно слово:

— Ребенок…

— Ребенок, — как-то неуверенно протянула Лидка вслед за ним.

Кос взял из рук Черешняка хлеб и дал мальчику. Томаш поставил котелок Густлику на колено.

— Придержите, пан плютоновый, а то слишком полный.

— Как сказать, чтобы он пил? — спросила Лидка.

— Тринке, — объяснил Густлик.

— Тринке, — повторила девушка и, неумело складывая фразу, спросила по-немецки: — Как тебя зовут?

Глаза у мальчика смеялись, он ел и пил и быстро, вежливо ответил:

— Адольф.

— Тьфу, холера! — выругался Вихура. — Хорошенькое имя! Ты, малый, и это умеешь: хайль Гитлер?

Вихура хотел поднять руку в гитлеровском приветствии, но Янек схватил его за руку.

— Помолчи, хорошо?

Тем временем малыш, все еще улыбаясь и не переставая жевать хлеб, поднял кверху руку в ответ на приветствие. Однако жест этот не был грозным, напротив, он был смешон, как смешны движения обезьянки, которая строит перед зеркалом гримасы, подражая шакалу.

Янек рассмеялся и развел руками.

— Друзья, спасайте, я уж и не знаю, что делать. Сначала Черешняк и корова, а теперь вот этот мальчишка. Нам приказано завтра вечером быть в штабе армии, а еще порядочно ехать. Что будем делать?

— В лесу их не оставишь, — сказал Густлик.

— Грузовиком до Гданьска — и чтобы машина тут же вернулась, — предложил Григорий.

— Мне возить корову? Может, уж лучше сразу в Студзянки, в коровник к Черешняку? — разозлился Вихура. — А этого сопляка к папочке в Берлин?

— Нет, конечно же, не в Гданьск, — вслух размышлял Кос, — но надо кого-нибудь найти, кому их отдать. А потом уже полный вперед.


Легко сказать — кого-нибудь найти. В апреле 1945 года трудно было найти на кошалинской земле деревню с людьми. Солнце уже поднималось к полудню. Медленно шлепали гусеницы, медленно продвигался «Рыжий» по дороге между темными, незасеянными полями. На башне рядом с Густликом и Янеком сидел найденный мальчик, доедал очередной кусок хлеба из муки, привезенной Вихурой в Гданьск.

Они услышали шум приближающегося самолета и следом за этим низкий свист воздуха, раздираемого крыльями. Быстрая тень промелькнула по броне, а по небу — остроносый силуэт истребителя. При первом же звуке ребенок выронил хлеб, закрыл лицо руками и съежился, пища, как щенок, которому наступили на лапу.

— Не бойся, — успокаивал его Густлик, хватая мальчика за пояс, чтобы тот не упал, — это наш.

— Потому и боится, что наш, — сказал Янек.

За танком трясся, переваливаясь с боку на бок, грузовик, а в его кузове — Черешняк, держа на веревке корову. Замыкая колонну, бежал следом за Пеструшкой Шарик, время от времени соскакивая с дороги в сторону, чтобы узнать, что делается в высоких сорняках на межах.

Минут на пятнадцать они погрузились в редкий, но уже позеленевший березняк. Стволы мелькали, как побеленный забор. Потом дорога опять вышла на поля и мягкими поворотами стала подниматься на холм, поросший кустами терновника, среди которых возвышались два больших дерева. Шарик первым бросился рысью наверх и огляделся там по сторонам.

Чтобы хоть чуть-чуть быстрее передвигаться, Черешняк слез с машины и стал подгонять свою Пеструшку зеленой веткой.

Машина и танк ползли по дороге. На башне мальчишка, придерживаемый Густликом за пояс штанов, беззаботно болтал ногами.

— А не было бы быстрее по шоссе? — спросил Елень.

— На проселочной дороге не так стыдно, — ответил Кос. — И здесь мы скорее найдем людей. Не может быть, чтобы всех угнали.

Из-за пригорка показался мощный бетонный купол, прикрытый маскировочной сетью из проволоки, с пластмассовыми пятнистыми листьями. На нем были видны овальные очертания захлопнутого лаза, мелкие оспинки в тех местах, где ударили снаряды, и покрытые сажей царапины от термитных ракет.

— Ну и блиндаж! — показал на него Густлик. — Мы на Померанском валу?

— Он дальше. А это не очень-то похоже на блиндаж, — покачал головой Янек.

С вершины пригорка, на который уже въехал грузовик, донесся до них громкий крик. Шофер изо всех сил махал руками.

— Остановись около Вихуры, — сказал Янек механику.

— Хорошо, — ответил Саакашвили. — Привал бы очень пригодился, чтобы написать письмо Хане.

— Ане, — нарочно поправил его Густлик.

— Аню я пригласил, а они поменялись…

Танк взобрался еще метров на десять, и теперь они увидели внизу довольно обширный фольварк. Справа от построек, на лугу, около извилистой речки, паслось стадо коров, насчитывавшее сотни две голов, а на дворе фольварка какие-то люди поили лошадей, сновали вокруг повозок с брезентовым верхом.

— Конец мучениям! — шофер перекрикивал мотор танка. — Что не надо, можно оставить. — Он посчитал на пальцах до трех, показывая не только на маленького Адольфа и однорогую корову, но также и на Томаша.

Кос поднес к глазам бинокль. Узнал польских солдат с винтовками за спиной, с кнутами в руках. Это были все пожилые, в основном усатые, солдаты — наверно, из какого-нибудь тылового хозяйства. Около корыта у колодца женщины в гражданской рабочей одежде помогали поить лошадей. Какой-то совсем молодой солдатик вел под уздцы черную оседланную верховую лошадь.

Один из солдат заметил грузовик и танк, подбежал к плютоновому, может быть командиру, и показал в их сторону. Кос с улыбкой смотрел, как плютоновый достает из футляра бинокль и поднимает его к глазам.

### 31. Кавалерийская атака

— Поляки, — успокоил солдата плютоновый, опуская бинокль. — К нам едут, — добавил он. — Может, от них что узнаем.

Он направился к раскрытым настежь воротам.

— Освободите место под деревьями для танка! — крикнул он возницам.

— Скоро поедем? — спросила его коротко стриженная женщина с лагерным номером, вытатуированным на предплечье.

— Через полчаса. Больше ждать нельзя. Раскройте двери, пусть грузовик остановится под навесом.

Женщина вытащила задвижку из дверной скобы и открыла створки дверей, ведущих в бокс, с обеих сторон обложенный красными кирпичами.

— Я поеду впереди, ладно? — попросил парень, державший за узду оседланного коня.

— Ты, Франек, будь около меня, чтобы я тебя все время видел.

Водителям подъезжавших танка и грузовика плютоновый взмахом руки показал, где остановиться, пропустил обе машины через ворота, отдав честь Косу. С удивлением он посмотрел на Томаша, навытяжку стоящего рядом с коровой, которую тот держал за веревку.

— А ты кто?

— Рядовой Томаш Черешняк. Из Студзянок, из Козеницкой пущи.

— А мы с отцом из Промника, — обрадовался неожиданно подофицер. — Знаешь, где это?

— А как же? За Вислой, — так же радостно ответил Томаш.

— Перед Вислой, — поправил его тот. — Корову что, на мясо ведете?

— Если по-вашему считать, то будет перед Вислой, а если по-нашему — то за Вислой. А корова нам не на котлеты нужна, она дойная, молоко дает.

— Я могу ее обменять, мы таких на развод гоним под самую Варшаву.

— Я бы вам и так ее оставил, без обмена! А может, пан плютоновый, эту корову отцу моему?..

— Он у тебя в деревне остался?

— Для войны он уж больно стар, не годится.

— Можно и погнать… — согласился подофицер. Опершись спиной о кирпичную колонну у ворот, он спросил: — А если бы две? Я потом одну бы себе взял, потому что мы с отцом оба служим и в хозяйстве у нас никого нет.

— Это можно. Хотя с сеном трудно.

— И с сеном трудно, и дорога трудная.

— Можно две. Мою легко узнать, — показал Томаш на сломанный рог. — Доится хорошо, да вот только за нашей машиной ей трудно поспевать. — Он показал на грузовик, уже стоявший под навесом.

Пока оба земляка из-за Вислы толковали у ворот, Вихура подошел к танку и, остановившись перед экипажем, раскрыл сжатый кулак.

— На гумне, представляете? — И он показал на раскрытой ладони довольно крупное сердце из янтаря.

— Он какое замечательное! — воскликнула восхищенно Лидка.

— Представляете? А по обеим сторонам свежая кладка, стена из кирпича.

— Вихура… — хотел остановить его Янек, взяв у него с ладони янтарь.

— Как эти со своими подводами смотаются, надо будет развалить стену ломом.

— Подари, — попросила Лидка командира.

Кос машинально протянул ей янтарное сердечко и тут же нахмурился.

— Капрал Вихура, не вздумайте тронуть ни один кирпич, — приказал он. — Ясно? Сюда в хозяйство придут люди, а вы хотите им разломать строения…

Вихура обиженно молчал, а когда Янек пошел к воротам, шофер покрутил головой, показывая, что он придерживается иного мнения на этот счет.

— Сержант Кос, — представился командир танка, подходя к начальнику обоза. — Мы хотели бы оставить у вас ребенка и корову.

— О корове ваш солдат мне уже говорил. Можно пустить ее в стадо.

Черешняк, не дожидаясь дальнейших пояснений, погнал Пеструшку на луг, подгоняя ее березовой веткой.

— А что за ребенок? Откуда? — поинтересовался пехотинец.

— Здешний. В эвакуации бомбой его родителей убило.

— А что за здешний? Немец?

Янек, не желая произносить вслух последнее слово, молча кивнул головой.

— Ничего из этого не выйдет. Не могу, гражданин сержант. — Плютоновый решительно покрутил головой. — С нами едут женщины из концлагерей, едет парнишка, на глазах которого немцы зверски убили его отца и мать…

— И все же ребенка нужно отправить в тыл, в детский дом или еще куда-нибудь…

— Даже если я его под охраной довезу, все равно и в детском доме ему не прожить.

— Война кончается.

— Кончается, кончается и все никак не кончится. Я вчера послал капрала и рядового разведать, где есть пастбища и куда стадо дальше гнать. И вот до сих пор не вернулись. Может, встречали их?

— Выпили небось и теперь спят где-нибудь.

Выражение на лице плютонового резко изменилось.

— Не могли они выпить. Я их хорошо знаю. А капрал — это мой отец. Вы ночью не слыхали выстрелов?

— Слыхали, — улыбнулся Янек. — Даже очень близко слыхали…

О ночном пожаре он не помнил, но о бое у моста хотел рассказать. Едва он начал, как его слова прервал стук очереди из-за речки. Веер пуль просвистел над фольварком и двором, с треском разбилось несколько черепиц на коровнике.

— Что за дурень!.. — начал было возмущаться плютоновый.

Он предполагал, что, наверное, кто-то из своих выпустил очередь, но в это время с другого берега затарахтело сразу несколько автоматов.

Охнул миномет, и на дороге разорвалась мина. Вместе с Косом все бросились через двор к строениям, к танку. Около него, захваченные врасплох неожиданным обстрелом, собрались остальные члены экипажа. Григорий помогал маленькому Франеку удерживать черного жеребца, напуганного криками возниц.

— Спокойно! Заезжайте за коровник, — приказал подофицер возницам. — Все, кто с винтовками, ко мне.

Обстрел не прекращался. Пули летели теперь ниже, взбивая во дворе фонтаны пыли. Один из солдат, пробираясь ползком, вытащил из зоны обстрела раненую женщину. Раздался еще взрыв — упал убитый конь. Бежавший с ним в упряжке второй конь сломал дышло, перевернул повозку и дернулся еще раз, запутавшись в упряжи. Разрывы мин передвинулись в сторону луга.

— Перебьют, сволочи, все стадо.

Григорий взял у парнишки пастуший бич с коротким кнутовищем, умоляюще посмотрев при этом на Коса.

— Я отгоню! — попросил он, ударив себя в грудь.

— Давай, — согласился Кос. — Вихура и Густлик, в машину!

— И я, — попросила Лидка.

— Ладно.

— За мной! — крикнул плютоновый усатым, не первой молодости пехотинцам, подбежавшим к нему с винтовками в руках. — Цепь вправо! — приказал он и стал размещать их вдоль нижней части кирпичной стены, ограждавшей фольварк.

Одновременно с треском закрываемых танковых люков, с рокотом заведенного мотора Григорий вскочил в седло и с места рванул в галоп. Если бы его спросили, когда он последний раз ездил верхом, то вряд бы он смог точно ответить. Но едва он дотронулся до теплой конской шерсти, навыки, приобретенные еще в детские годы, подсказали ему, что делать. Григорий глубоко вдохнул воздух и от охватившей его вдруг радости громко свистнул. Шарик принял этот свист за команду и бросился бежать вслед за жеребцом.

Григорий, припав к конской гриве, выскочил через ворота на дорогу, с дороги на луг, по которому беспомощно металось обстреливаемое стадо. Покрикивая, он догнал ближайших коров и, щелкая бичом, заставил их бежать во всю прыть. Шарик подгонял неповоротливых, громко лая и хватая их зубами за ноги.

Из мелиоративной канавы выскочил спрятавшийся там при первых же выстрелах Томаш. Он схватил за гриву пасущегося коня, трофейным садовым ножом перерезал путы и, вскочив на коня, бросился на помощь грузину с другого фланга.

Две мины на долю секунды застыли в верхней точке траектории и, словно ястребы, ринулись вниз, в самую середину стада. Разрывы разметали в стороны огонь и дерн, осколки вырвали из коровьих глоток рев страха и боли. Несколько коров упали и лежали черно-белыми пятнами на молодой зелени.

Григорий видел это краем глаза, не переставая бичом хлестать коров по спинам, бокам. Он колотил их изо всех сил — надо было, чтобы стадо обезумело, потому что только бешеный галоп мог их спасти. Пулеметчик заметил Григория, выпустил длинную очередь, которая просвистела над всадником, припавшим к гриве коня. «Сейчас возьмет поправку», — подумал Григорий. С каждым щелканьем бича, с каждым ударом стадо, вначале разбегавшееся и беспомощное, сбивалось на бегу в кучу, несясь галопом по долине вдоль реки с большой скоростью. Задранные хвосты мелькали в туче пыли, поднятой копытами.

— Гу! Гу! — покрикивал Томаш, размахивая в воздухе путами.

Со стороны фольварка пулеметы и минометы вели все более плотный огонь, перенеся его на строения, чтобы заставить замолчать пехотинцев, прижать их к земле. Саакашвили с надеждой подумал, что как только заговорит орудие «Рыжего», то и пулеметчику будет не до него.

Танк молчал. Новая очередь хлестнула спереди. Григорий пришпорил коня, и оба, и конь и всадник, как черный снаряд, пронеслись сквозь пули, вырывавшие кустики травы и куски черной, торфянистой земли. Жалостно замычала телка, упала на передние ноги и тщетно пыталась подняться.

Шарика обсыпало дерном, он заскулил и побежал быстрее, нырнул между коров, мчавшихся во весь опор. Теперь их уже не требовалось подгонять.

Речка делала в этом месте поворот. Высокий, заросший кустарником берег заслонил стадо от пуль. С правой стороны приближался лес. Григорий и Томаш галопом обогнали стадо. Скача впереди, едва заметные в клубах пыли, они начали сдерживать бегущее стадо окриками, щелканьем бича.

Они даже не заметили, как из-за деревьев быстрой рысью выехали три всадника — один впереди, а двое по сторонам, чуть позади первого.

— Стой! — крикнул первый. — Кто такие?

Шарик тявкнул и, увидев вооруженных людей, спрятался в стаде между коров.

Черешняк и Саакашвили медленно спешились, увидев готовые к стрельбе два автомата, направленные на них, но спустя секунду узнали, с кем имеют дело.

— Пан вахмистр! — обрадовался Томаш.

— Вахмистр Феликс Калита! — добавил Григорий.

— Откуда ты знаешь? — Кавалерист подъехал ближе.

— Узнал. Прошлой ночью у моста…

— Вы с того танка? Что там за стрельба?

— Немцы на фольварк напали.

— Среди бела дня? Чего они ищут? — размышлял он. — Разведать овраг и выход в тыл противника, — приказал он двоим сопровождавшим его уланам, и те тут же галопом поскакали на противоположный берег речки.

— О нашем танке они, наверное, не знают. Наш командир еще не стрелял, — объяснил Григорий.

— Хорошо. Теперь мы их схватим за горло. — Приподнявшись на стременах, он повернулся в сторону леса. — Эскадрон…

— Я с вами, — попросил Григорий.

— Хорошо, — ответил командир и, повысив голос, закончил команду: — …За мной!

Зашевелились кусты на опушке леса, пропустив всадников. Эскадрон на ходу принял строй и направился в сторону речки.

Речка была неглубокой, вода едва доходила коням до крупа. Первым, поднимая светлые брызги, переправился вахмистр, следом за ним — Саакашвили. Подстегнув своего жеребца кнутовищем, он выехал вперед, но немедленно был одернут, получив хлыстом по голенищу сапога.

— Назад! Поперед батьки не лезь!

Черешняк не слышал этих слов. Он остался при коровах, видел, как перед кавалеристами зачернел крутой овраг, пересеченный звериной тропкой, извилисто поднимающейся вверх. Эскадрон въехал между деревьями, утонул в густых зарослях и через минуту исчез из виду.

Через луг во всю прыть бежал запоздавший Шарик. Он быстро переплыл на другой берег и несколько секунд спустя тоже исчез в тени оврага. Томаш обернулся и подъехал к однорогой корове, которая лежала на боку, сраженная осколком мины, мычала от боли, жалобно смотрела на человека, который был к ней так добр. Томаш спрыгнул с коня и, тяжело вздохнув, прекратил страдания животного очередью из автомата.


Двор фольварка словно вымер под огнем автоматического оружия. Женщины собрались за постройками. От стены несколько солдат интендантской службы ожесточенно стреляли из винтовок. Плютоновый переполз через пробоину в ограде, выбежал за стену риги, где в саду, закрытый по башню кустами смородины и малины, стоял молчавший «Рыжий».

— Танкисты, пальните хоть несколько раз! Сил нет!..

Кос, слегка высунувшийся из башни, повернул упрямое лицо к говорившему и отрицательно покрутил головой.

— Реже стреляйте, — посоветовал он.

— Если немцы пойдут в атаку, то я не ручаюсь за моих солдат-стариков.

— Меньше огня!

— Есть, — сказал плютоновый и побежал к своим.

— Осколочным? — спросил Густлик.

— Можно.

— Поддадим жару?

— Не хочу пугать, только уничтожать. Пусть сунутся.

Обе головы исчезли в башне. Со стороны фольварка винтовочные выстрелы стали реже. Немецкий огонь усилился еще больше, и внезапно раздался угрожающий крик немцев, идущих в атаку.

Только после этого Кос захлопнул люк. Танк, раздавливая грядки, прополз несколько метров вперед, выбрался из-под низких веток яблонь, набухавших липкими почками. В перископ видно было пеструю цепь идущих во весь рост и стреляющих немцев. Прошла еще секунда-другая грозного молчания, и вдруг «Рыжий» на максимальной скорости открыл огонь из орудия и из сопряженного с его стволом пулемета. С небольшим запозданием заговорил и нижний «Дегтярев».

Первый же снаряд попал удачно — фонтан разрыва заслонил атакующих на левом фланге. Следующие снаряды, посылаемые все время правее, разметали цепь. Ручные пулеметы плотными очередями вдавили людей в борозды — они прижались касками к щетине прошлогодней стерни.

Еще с минуту командиры отделений пытались перекричать орудие, поднять цепь в атаку. Если бы им это удалось, у них был бы, может быть, шанс выиграть, потому что оставалось преодолеть чуть больше ста метров пространства, но победил страх перед смертью. Первым вскочил один из раненых гитлеровцев и с криком бросился бежать к заросшему склону, за ним побежали остальные.

Эти пятнадцать — двадцать секунд бега по открытому полю стоили им очень дорого — Кос легкими движениями водил стволом, ловил в прицел очередную фигуру бегущего и короткими очередями, тремя-четырьмя выстрелами, останавливал ее бег.

Вихура, наблюдавший за боем в свой перископ, расстегнул ларингофон, чтобы командир его не услышал, и наклонился к Лидке.

— Ты хорошая, боевая, а вот сердечко янтарное отдай…

Девушка на минуту прекратила стрелять из ручного пулемета. У нее болело плечо от отдачи приклада, пороховой дым, заполнивший танк, першил в горле.

— Скажи об этом Косу, — произнесла она хриплым голосом.

Капрал ухмыльнулся, вернулся на свое место, прибавил газ и тронулся с места.

— Стой! — остановила его команда Коса. — Ты куда?

— Так удерут же!

— Переправа не разведана. Без прикрытия в кустарник не поедем. Ни застрять, ни потерять машину я не хочу, — ответил Янек, глядя на приклеенную к броне фотографию и прикрепленные рядом два креста: Виртути Милитари и Крест Храбрых.

Он направил орудие в сторону склона, на котором появились фигуры убегающих гитлеровцев, нажал на спуск. Загремел выстрел, и отдача выбросила золотую дымящуюся гильзу на кучу других, которые зазвенели под ногами.


Этот последний выстрел свалил двух немцев в хвосте отступающей, разбитой роты.

— Скорее! — покрикивал Круммель. — К лесу! — показал он на опушку леса в двухстах метрах от них.

Довольно долгое время они двигались за пределами действия огня. Выравнивали дыхание и шаг. Капитан знал, что пяти минут затишья хватит для того, чтобы добраться до тени деревьев, и тогда его люди снова обретут боевую готовность. Сейчас как раз требовалось поспешить. Шагая, он говорил идущим рядом:

— Вернемся сюда ночью, чтобы выполнить свою задачу.

Без команды гитлеровцы настроились в три небольшие параллельно двигающиеся колонны. Они шли все еще быстро, согнувшись от усталости и груза снаряжения, но уже готовые выполнять приказы. Однако измученные бегом, перестали прислушиваться к каким-либо звукам и вести необходимое наблюдение. И когда из-за деревьев справа вылетел развернувшийся в атаку эскадрон, прошло две-три секунды, прежде чем они услышали и заметили его.

— Кавалерия справа! — крикнул шедший рядом с капитаном фельдфебель Спичка и, низко пригнувшись, выпустил очередь.

— Ура-а-а! — ответили на пули уланы.

Трубач, скакавший рядом с Калитой, поднял к губам сигнальный рожок, выпустил в воздух цепочку чистых металлических звуков, поторопивших коней и людей.

Один из уланов, пораженный несколькими пулями в грудь, медленно выпрямился в седле. Он еще боролся со смертью, но бег коня отклонил его назад. Григорий бросился на помощь, но едва успел перехватить выпавшую из руки раненого саблю. Он перебросил в левую руку хлыст, саблю в правую и тут же вслед за остальными на своем черном жеребце ворвался в гущу гитлеровцев.

— Ваша! — крикнул он по-грузински.

Вахмистр быстрыми ударами сабли сразил двоих немцев, а в это время третий в нескольких шагах прицелился в него. Но Саакашвили достал его концом сабли, прежде чем тот успел нажать на спуск.

Сбитый с ног фельдфебель Спичка поднялся с земли. Ухватившись сзади за седло Григория, он размахнулся, чтобы ударить ножом. Под крупом коня проскочил Шарик, впился клыком в согнутый локоть руки с ножом, ударами передних лап повалил фашиста на землю.

В этом бою, быстром, как сверкание сабли, решительная схватка была выиграна, и десантная рота капитана Круммеля, потрепанная у моста под фольварком, теперь перестала существовать.

Еще скакали несколько всадников, чтобы отрезать дорогу к лесу тем, которые пытались спастись бегством. Еще несколько секунд то там, то здесь трещали очереди, раздавался топот конских копыт. Слышны были крики и стоны. Кто-то вылетел из седла и дрался врукопашную, работая саблей. Прогремел еще один выстрел, и это уже был конец кавалерийской атаки.

Крутясь по полю, уланы сгоняли в одно место пленных — восемь человек вместе с одетым в гражданское проводником. Один из немцев, получивший неглубокую сабельную рану в щеку, опустился на колени, а другой вытирал ему кровь с лица и осматривал рану. Около них сидел на корточках капитан Круммель. Воспользовавшись тем, что первые двое заслонили его, он достал из своей сумки карту и схему, сунул их в борозду, прикрыл куском земли, а когда встал — затоптал это место сапогом.

— Марш! — приказал немцам улан и стволом автомата показал направление.

К Григорию подъехал вахмистр, вручил ему ножны от сабли убитого, улана.

— Ты на танке кем ездишь? — спросил он строго и, дожидаясь ответа, стал ублажать гнедого куском сахару.

— Механиком, — ответил с улыбкой Саакашвили, прикрепляя портупею к поясу.

— Жаль… — буркнул Калита.

### 32. Сев

После выстрела осколочным снарядом по гребню скалы Кос с минуту смотрел, как падают поднявшиеся вверх от взрыва куски дерна и камни, как рассеивается пыль, а потом приказал открыть люки. Прибежал плютоновый, вскочил на броню, показал белые зубы на покрытом пылью лице и, хотя мотор не работал, громко заговорил:

— Всыпали им по первое число, а они даже сдачи не дали.

— Никого из наших не зацепило?

— Один убит. — Он сразу помрачнел. — В самом начале. Кто мог ожидать, что такая банда бродит по тылам…

— Десантники. Их ночью выбросили.

— Я сейчас посты выставлю.

— Не стоит, до темноты они не вернутся.

Плютоновый осмотрелся и вдруг забеспокоился.

— А там кого снова несет?..

На противоположном берегу появились кавалеристы и, придерживая коней, начали спускаться к реке.

— Это, наверное, тот, которого мы ночью уже раз встречали, — сказал Густлик. — Кухмистр Кобита…

— Задал бы тебе жару вахмистр Калита, если бы услыхал, что ты про него сейчас сказал. — Кос, кивнув головой, добавил не без насмешки: — Опять улан опоздал.

Пока они так разговаривали, солдаты, не дожидаясь приказа, стали наводить порядок во дворе фольварка — перевязывать раненых, собирать разбросанное снаряжение, готовить подводы в дорогу, запрягая в них коней, которых выпрягли на время боя. Со стороны стерни возвращались два солдата, согнувшиеся под тяжестью трофейного оружия. Каждый нес по нескольку автоматов, дерюжные сумки с запасными магазинами и связки гранат. Самый низкорослый, словно пса на поводке, волочил за собой ручной пулемет.

— У немца им было бы что курить, — сказал Вихура, который вылез из танка и стоял около башни, обхватив руками еще теплый ствол пушки.

— Кому? — заинтересовался плютоновый.

— Вашим. Вот этим, что железки тащат. Так, на первый взгляд, сигарет на сто будет.

— У тебя голова не болит? — спросил Густлик.

— Нет. А с чего?

— А с того, что глупости мелешь. Кто к пороху не привык, тому один запах его голову мутит…

— Это, может, тебе мутит! — разозлился капрал и достал из нагрудного кармана большой пожелтевший лист. — Читать умеешь?

Кос, Елень и плютоновый с обоза склонились над листовкой, озаглавленной «Бойтеваффен», что в переводе с немецкого означало: «Трофейное оружие». Эту бумажку немецкое командование предназначало для своих солдат. Из нее следовало, что каждый, кто сдаст трофейную винтовку или автомат, получит пять сигарет; за ручной пулемет — десять, за тяжелый миномет — двадцать. Ценник касался и еще более тяжелого оружия, включая и ракетную установку, известную под названием «катюша» (сто сигарет), а также самоходные установки и танки.

— Тэ-фирувддрайсиг, — прочитал вслух Густлик, — фирциг флашен спиритуозед… — Ты бы хотел, антихрист, танк «тридцать четыре» за сорок бутылок водки продать? — спросил он и, не дожидаясь ответа, замахнулся рукой.

Капрал едва успел отскочить по другую сторону орудия, заслонив голову рукой.

— Оставь, — придержал Кос Еленя и строго опросил Вихуру: — Где ты это нашел?

— В сарае, где машину ставил.

— Выбрось.

— Зачем? Мне такой порядок подходит. Чего солдату задарма носить?

— Ты, дурило, не разумеешь разве, что они такой орднунг придумали теперь, когда не то что трофейное, а и свое оружие в кусты закидывают и едва портки на себе придерживают? — вмешался Елень.

— Ну ладно, выкину, нечего меня учить. — Он разорвал листок пополам.

— Так лучше, — рассмеялся плютоновый. — Бумага никчемная, даже на курево не годится… Ну, мне пора. — Он спрыгнул на землю и пошел к своему обозу.

— Как они отъедут, — тихо сказал Вихура, — нужно посмотреть, что там, за свежей кладкой. Взять лом да развалить…

Густлик протянул руку, снял у него с головы шлемофон и показал в угол двора. Между кирпичной стеной и сараем на свежезасыпанной могиле двух солдат был поставлен крест, сбитый из штакетника.

— Едем на место, — приказал Кос.

Вихура пожал плечами и, не сказав ни слова, полез в люк.

Танк отъехал с боевой позиции под яблоней, задним ходом двинулся в тень к стене риги.

Когда мотор выключили и над двором утих его рокот, Черешняк въехал верхом на коне без седла.

— Ну как? — спросил его плютоновый.

— Семнадцать убитых коров, не считая моей, — печально ответил Томаш, спрыгивая на землю с потного мерина. — Да и осколками покалечено много.

— Не горюй. Приведу тебе не хуже той.

Томаш на широко расставленных ногах стоял рядом с конем, опершись плечом о шею животного, и, перебирая пальцами гриву, со слезами в голосе говорил:

— Я понимаю, что к людям они жалости не имеют, но чем же скотина виновата? Из минометов по коровам бьют…

— Что мы отобрали — то наше. А то бы они, изверги, уничтожили все, если б смогли.

Застучали копыта по брусчатке улицы. К фольварку рысью приближался покрытый пылью победный эскадрон. Его вел Калита, следом за ним ехал Саакашвили с саблей на боку. Один подкрутил, другой пригладил усы. Оба одновременно спрыгнули с коней, а вахмистр поздоровался с подошедшим Косом и командиром обоза.

— Порубили мы тех, что из-под вашего ствола убежали. Немного осталось. — Вахмистр показал на восьмерых пленных, которых уланы как раз вводили во двор.

Шарик, который помогал их конвоировать, подбежал к Янеку, заскулил и замолчал, почувствовав прикосновение руки хозяина.

Три командира направились к пленным десантникам. За ними Томаш, Вихура с Лидкой, а в конце Григорий рядом с Еленем, который недовольно ворчал:

— Что за железку прицепил к боку? Сними ее!

Немцы стояли в две шеренги, понурые, но с видом непокорным. На правом фланге — офицер, рядом с ним — лесничий, сзади за лесничим — фельдфебель с лицом в синих крапинках от пороха. Долгое время длилось молчание, оно становилось все более тяжелым и злобным. Нараставшая годами враждебность, кровь и обида разделяли этих людей с окаменевшими лицами, стоявших друг против друга. Страх и усталость больше всего исказили лицо лесничего. Гнев легче всего было заметить на лице Томаша, который тяжело дышал, то сжимая, то разжимая кулаки.

— Ночью они посветили пожаром, показали дорогу, — объяснил Калита. — И потом уже мы по свежим следам… Интересно, что они тут искали, что среди бела дня в атаку пошли?

Янек снял планшетку, висевшую на боку у офицера, заглянул в нее.

— Он сумел выбросить карту или уничтожить, — произнес Кос, а потом по-немецки обратился к пленным: — Вас зухтен ир хир?[21]

Вопрос он задал спокойно, но твердо. Пленные не отвечали. Даже не пошевельнулись, будто не слышали этих слов. Янек ждал, по очереди глядел на их лица и вдруг показал на лесничего.

— Ты.

Тот вздрогнул, побледнел и, захваченный врасплох, медленно заговорил по-немецки:

— Унтер дер эрде ист хир…[22]

Глухо охнув, лесничий неожиданно переломился в пояснице, ноги у него подкосились, и он рухнул вниз лицом на землю. В спине под седьмым ребром у него торчал вогнанный по самую рукоятку десантный нож. Зеленый мундир быстро темнел от крови. Кос вытащил пистолет и, направив на остальных пленных дуло, перевернул лесничего на бок.

— Готов. Этот, в крапинках, прямо в сердце его ударил, — сказал он, глядя на напрягшегося, чуть пригнувшегося фельдфебеля, ожидавшего выстрела из пистолета.

— Осрамили вы меня, — обратился вахмистр к своим. — Вас, как детей, можно обмануть. А ну еще раз обыскать и все, до последней крошки, вывернуть…

Десантники без приказа подняли вверх руки, а два улана подбежали к ним выворачивать карманы. Все, что находили, они бросали на плащ-палатку, расстеленную на земле перед пленными.

Среди перочинных ножей, тряпок, перевязочных пакетов, сигарет и спичек блеснуло золото. Плютоновый наклонился, поднял крестик и с неподвижным лицом показал другим:

— Этот крест мой отец на шее носил.

— Не успели мы… — объяснил вахмистр. — Его сторожка догорала, — показал он на убитого лесничего. — Мы опоздали, наверно, на полчаса…

Томаш, все время стоявший молча, глухо охнул, словно в нем что-то оборвалось, и внезапно бросился на десантников. Размахивая обеими руками, он свалил на землю фельдфебеля и капитана, прежде чем те успели заслониться.

— Что ты делаешь? — закричал Григорий.

— Рядовой Черешняк! — крикнул Янек.

Густлик вышел вперед, схватил его за руку.

— Стой!

Тот, словно помешанный, вырвался от Густлика и, ударив кулаком в челюсть еще одного десантника, сбил и этого с ног.

— Черт! — выругался Густлик и, перерезав Черешняку дорогу, дал ему тумака в живот. — Нельзя, — говорил он, держа его за плечи, чтобы тот не упал после такого удара.

— Новый солдат, — попытался объяснить Кос. — Всего четвертый день в экипаже.

— Гм, новый, непосредственный, — сказал вахмистр. — Я бы его наказал, посадил бы на хлеб и воду, а потом представил бы к званию. Ничего, что он их немного того… Вечером в штабе армии они будут поразговорчивей.

— Сегодня вечером?

— Это отсюда недалеко. — Командир эскадрона кивнул головой, глядя не без удовольствия, как медленно поднимаются с земли побитые десантники и как фельдфебель размазывает по своей бандитской роже кровь, текущую из носа.

— Нам тоже в ту сторону. Можем вместе ехать. Посадим их в грузовик.

— Согласен. Только сначала коней надо напоить, и трогаться можно будет.

Вахмистр отошел к Колодцу, а Кос остановился около плютонового, который не отводил взгляда от отцовского крестика, держа его на ладони.

— Мы поехали.

— Поезжайте, — ответил солдат, словно выйдя из оцепенения, и подал руку Янеку.

— Возьмете этого пацаненка?

— А где он? Франек! — позвал он. — Я говорил, что не могу…

Из-под брезентового навеса одной из подвод высунулась светловолосая голова парнишки.

— Я тут.

— Где этот маленький немец?

— Тут, — ответил Франек. — Он со мной будет спать и с конями управиться поможет.

— Ну хорошо. — Плютоновый улыбнулся. — Пускай остается.

Минуту спустя казалось, что он и Кос вот-вот обнимутся, но оба были слишком молоды, чтобы не смутиться, поэтому отдали друг другу честь и каждый пошел в свою сторону.

— Строиться к маршу! — крикнул плютоновый.

Около танка, на досках, положенных у стены риги, корчился Черешняк, держась руками за живот. Григорий, опершийся о лобовую броню, Густлик, стоящий около башни, и Лидка, которая сидела у открытой дверцы кабины грузовика, — все слушали Вихуру. Шофер копался в моторе и одновременно рассказывал:

— …Только всего этого мало. Представьте себе, что ночью он меня сменяет на посту и начинает заливать, как он около Шварцер Форст переплыл речку и перерезал кабель и потому фрицы не смогли взорвать заминированный мост. Я ему сказал, чтобы он своей бабушке рассказал, когда вернется в деревню…

— Перестань, Вихура, болтать. Как только уланы напоят коней, мы едем вместе с ними.

— Корову отдали, за конями будем теперь плестись… Я бы проверил, что за стена в этой риге, и догнал бы.

— Погодите, — перебил Густлик и, спрыгнув с танка, подошел к Черешняку. — Ты чем это кабель перерезал?

Не поднимаясь, Томаш без слов полез в карман и подал садовый нож, невзначай вытащив конец кабеля. Елень наклонился и вынул большой моток.

— Водонепроницаемый, — сказал он, внимательно осмотрев кабель. — На что он тебе?

— Да так. — Он пожал плечами. — Провод всегда может пригодиться.

Елень раскрыл нож, провел пальцем по острию, нащупав на нем две маленькие щербинки. Потом подал нож Косу.

— Правда.

Вихура и Григорий, приподнявшись на носках, наблюдали за внимательно рассматривавшим кабель Янеком через его плечо.

— Рядовой Черешняк, — назвал он его негромко, а когда тот встал, сержант протянул ему руку. — Спасибо.

— Вон ты какой! — Григорий схватил его за плечи, посмотрел ему в лицо.

— Отцепи саблю, глупо выглядишь, — заметил Григорию Кос.

— Сейчас сниму.

В этот момент Вихура пошел к грузовику и вернулся, неся в обеих руках гармонь.

— Бери. Твоя.

Черешняк, еще продолжавший дуться, вдруг не выдержал.

— Ладно, буду вам играть, — пообещал он, глядя в сторону танка.

— Давай руку, мир. Тем вином из дворца запьем.

Протянутая рука Густлика повисла в воздухе.

— Нет, пан плютоновый. — Томаш покрутил головой. — Мне пленных нельзя было бить, но и такого права нет, чтобы солдата…

— Посмотрите! — крикнула Лидка, показывая на двор фольварка.

Из ворот выезжал обоз. Рядом плютоновый, командир интендантского отдела, верхом на коне приветствовал, махая рукой, танкистов.

Под навесом последней подводы, свесив ноги, сидели оба парнишки — Франек и немец-найденыш, они что-то пытались объяснять друг другу. Григорий, придерживая саблю, побежал за ними.

— Забудь, — обратился Густлик к Томашу.

— Не забуду, — ответил упрямо Черешняк и даже головы не повернул.

Через открытые ворота он смотрел на стадо, отправляющееся в путь, на подводы, тянувшиеся за ним.

— Лягушку им дал на дорогу, заводную, — объяснил запыхавшийся Григорий, вернувшись к своим.

— И саблю нужно было, — буркнул Елень.


Денек выдался погожий — солнце светило не очень горячо, дул слабый ветерок, нежно пахла зелень. Солдаты разлеглись вдоль канавы, несколько человек о чем-то толковали, а остальные, подремывая, слушали пересвистывание птиц в сосновой роще.

Они ожидали здесь, чтобы поймать попутную машину и добраться до своих полков. Каждый давно уже отыскал на дорожных указателях табличку с фамилией своего командира, и толстощекая регулировщица обещала, что как только будет возможность… Большинство частей уже направилось в сторону Одера, и здесь, к югу от Колобжега, движение было небольшое. Солдаты недовольно посматривали на грузовую машину, около которой возился шофер с руками, по локоть выпачканными смазкой. Не было похоже ни на то, что ему удастся скоро исправить поломку, ни на то, что кто-нибудь подъедет.

Все сразу подняли голову, когда из-за поворота проходившего через лес шоссе послышался низкий рокот мотора, грохот гусениц и стук копыт.

— Что за чертовщина? — спросил молодой солдат с рукой на перевязи.

— Наверное, танк на лошадиной тяге, — сострил рослый сержант и прислонил к уху ладонь, чтобы лучше слышать.

Поворот еще не позволял видеть, кто приближается, но все уже услышали веселые, задорные звуки гармони и припев, то ли уланский, то ли казацкий, может, из времен княжества Варшавского, но уже побывавший во многих переделках.

Солдаты поднялись, чтобы увидеть, кто это едет и такую песню распевает.

Показался один усатый кавалерист, видно, командир, а за ним — уланы. В первой тройке ехал гармонист в сдвинутом назад танковом шлемофоне, а по бокам — обладатели самых мощных глоток в эскадроне.

За лошадьми солдаты увидели корпус танка и поняли, откуда шел глухой рокот и почему на голове у гармониста шлемофон.

Желтым флажком замахала уланам девушка на перекрестке, кто-то захлопал в такт песне, а эскадрон проезжал с музыкой, с пением. За ним двигался танк, дальше грузовик с пленными, а в самом конце скакала с готовыми к стрельбе автоматами еще тройка всадников — они по-разбойничьи присвистывали, отделяя свистом куплет от куплета.

Перекресток остался позади, голова колонны поднялась на взгорок. Гармонь браво выводила припев между куплетами, но вот вахмистр приподнялся на стременах, обернулся назад.

— Эскадрон… — музыка и пение прекратились, — стой!

Одновременно остановился и танк. Калита подъехал ближе.

— Немного отдохнем. До штаба не больше часа езды, а тут уже наши полки расположились, — обвел он рукой полукруг, показывая полосы на полях, почерневшие под плугами, и на группы работающих вдали солдат.

— Кто пашет? — спросил Кос.

— Мы, — ответил вахмистр. — Наша бригада.

— В любой день дальше двинемся.

— А мы же не для себя. Для тех пашем, кто сюда придет, чтобы здесь жить.

Густлик молча слез с брони, перепрыгнул через канаву и зашагал прямо в сторону ближайшего вспаханного поля, где у первой борозды стояла подвода из обоза, а на ней лежали в два ряда мешки. Следом за Еленем поспешил Черешняк вместе с гармонью. Они почти одновременно подошли к полю.

— Здравствуйте, — козырнул Елень.

— Здравия желаем, пан плютоновый, — ответили два солдата, управлявшие подводой.

— Зерно? — дотронувшись до мешка и наклонив его к себе, спросил Елень.

— Зерно.

— На сев?

Густлик, а за ним Томаш, положивший гармонь на подводу, но локоть запустили руки в мешок.

— На сев.

— Дайте и нам немного.

— Можно.

Они помогли друг другу перевязать попоны через левую руку. Уланы подбежали насыпать рожь.

Томаш и Густлик с просветлевшими лицами встали у края пахнущего свежевспаханной землей поля. Томаш наклонился. Густлик набрал горсть и полукругом рассыпал по земле, согреваемой солнцем, и пошел вперед, рассеивая зерно.

Чуть позади него сбоку шел Томаш. Оба ритмичными движениями рук бросали зерно в землю. Они старались не для себя, а для тех, кто должен был сюда приехать, чтобы жить.

### 33. Встречи

Во второй половине марта, уже после взятия Колобжега, который пал восемнадцатого, в то время, когда танковая бригада, поддерживая советские стрелковые части, все еще вела тяжелые бои за Гдыню и Гданьск, 1-я армия Войска Польского получила приказ перейти к обороне и обеспечить охрану значительного участка побережья, протянувшегося от Щецинского залива и реки Дзивной до устьев Реги и Парсенты и дальше на восток.

На Дзивной роты стойко держались в окопах, беспрерывно велись артиллерийские дуэли около Волина или Камень-Поморского, но у самого моря было спокойнее. На песчаных дюнах, поросших травой с острыми как бритва стеблями, возникла цепь укрепленных узлов сопротивления и наблюдательных пунктов. За ними в тылу находились подвижные резервы, готовые вступить в дело в случае выброски десанта, однако большая часть войск отдыхала в течение нескольких дней, впервые после двенадцатого января, когда началось зимнее наступление.

Масса дел была у дивизий и полков во время этого отдыха.

Предстояло не только мыть, чистить, ремонтировать все, что можно, но еще и принять пополнение, распределить по ротам и обучить новичков, чтобы они как можно меньше отличались от старых, опытных солдат, чтобы все это в целом больше походило да сросшуюся руку, чем на залатанные портки. Командиры старались держать в готовности полки и батальоны, а в наряды и на дежурства посылать подразделения помельче.

Поэтому ничего удивительного не было в том, что когда экипаж сержанта Коса доложил о своем прибытии, то его направили немедленно на Балтику. Вместе с эскадроном вахмистра Калиты и приданным орудийным расчетом из легкой артиллерийской батареи они должны были стать одним из звеньев в цепи противодесантной обороны, растянутой здесь, вдоль берега, на дюнах, поросших сухой травой.

Танкисты послушно восприняли этот приказ, как и положено старым, опытным солдатам, хотя им больше пришлось бы по душе влиться в какую-нибудь более крупную танковую часть и стоять в ожидании где-нибудь поближе к берлинскому направлению. Только Лидка действительно была рада такому назначению.

— Если б вы нашли мне какой-нибудь наряд, я бы смогла тогда себе красивое декольте сделать как раз для того бала, который после окончания войны будет в Берлине.

Наряд под руку не попадался, да и времени свободного было немного. Танкисты окопались, но все время какие-то дела сваливались как снег на голову. Лидке редко удавалось отпроситься у Коса, чтобы сбегать с кем-нибудь на пляж, как сегодня они бегали с Григорием.

По сырому утрамбованному волнами песку всегда хорошо было бродить вдоль берега. Лидка шла с Григорием. Оба были без шапок, и ветер развевал их волосы. Если бы не искореженная пушка, торчащая среди воронок, да не огромный грузовик, капот и кабина которого возвышались над водой у берега, можно было бы подумать, что войны здесь не было. Широкий горизонт вырисовывался мягким, чистым полукругом, без единого дымка. Чайки на неподвижно распластанных крыльях проносились над головой и вызывающе кричали.

— Дареное — теперь мое. Не отдам никому, — напевала девушка, сжимая кулачок.

— Не дареное, а выпрошенное, — уточнил Саакашвили.

Она сердито дала ему тумака в бок. Он отскочил со смехом, а она, разжав кулак, смотрела на лежащее на ладони янтарное сердечко.

— Если бы у меня была лента! Получился бы отличный кулон.

— Черная подойдет?

— А есть у тебя?

— Погоди. — Сбросив с плеч кожаную куртку и расстелив ее на песке, попросил: — Садись и жди.

Он пошел к тому месту, где волны плескались о затопленный грузовик, пробежал по черным опорам волнолома, взглядом прикинул расстояние и прыгнул на мокрый капот грузовика. Григорий не смотрел на девушку, но, желая произвести на нее впечатление, еще раз прыгнул, перемахнув через кабину.

В кузове, наклоненном на один бок, плавала голубая матросская бескозырка. Она раскачивалась на волнах, и нагнувшемуся Григорию нелегко было ее поймать. Несколько раз она проскакивала мимо пальцев, пока наконец не удалось ухватить ее за черную ленточку, пришитую сзади к околышу.

Возвращаться оказалось труднее: с грузовика на опоры не прыгнешь, с трудом ему удалось выбраться на берег.

— Держи, — вручил Григорий Лидке оторванную одним рывком от бескозырки ленточку.

— Вот додумался! — удивилась девушка.

Григорий пригладил усы, положил руку на ее плечо а, остановившись перед ней, начал говорить по-грузински. Ей приходилось слышать разные языки, многие из которых были совершенно непонятны. И эти слова ей тоже были непонятны, но она с удивлением заметила, что слушать их доставляет ей удовольствие. Эти звуки, шероховатые, как гранит, резкие, как клекот орла, вобравшие в себя гласные, как поток — солнечный свет, создавали спокойную, благородную мелодию.

— Стихи? — спросила она, когда он замолчал.

Он молча кивнул головой.

— Твои?

— Нет, — рассмеялся он весело. — Шестьсот лет назад написал один грузин, Шота Руставели.

— А о чем они?

— Ты поблагодарила за ленточку, а я ответил, что ты для меня как солнце, и я даю слово, что выполню любое твое желание, невзирая ни на какие опасности…

Он схватил горсть песка и бросил ее под ноги.

— Не умею только по-польски, чтобы хорошо рассказать.

— Ты хорошо сказал, — тихо произнесла Лидка.

— Не я. Это так говорил королеве Тинатине Автандил.

— Кто?

— Автандил, был такой рыцарь в древности.

— Жаль, — еще тише прошептала девушка.

Не выпуская из ладони янтарное сердечко, она стала подниматься по тропинке среди дюн. За ней шел Григорий, глубоко задумавшись, видимо, даже не расслышав последнего слова.

На гребне взгорка, в замаскированном сеткой окопе для орудия, приспособленном для ведения круговой обороны, стояла длинноствольная семидесятишестимиллиметровая пушка, а около нее на посту улан. Солдат посматривал в направлении моря, время от времени поднося к глазам бинокль.

— Нашли что на берегу? — ехидно спросил он танкиста.

— Клад, — ответила Лидка, размахивая черной ленточкой.

— Гитлера не видать? — в свою очередь съязвил механик, недовольный тем, что вопросами его отвлекли от мыслей.

— Только рыб и одну сирену, — отпарировал артиллерист.

— Держись за меня, Берлин увидишь, — пообещал грузин, принявшись отцеплять кокарду и отвинчивать орла со свастикой с бескозырки.

— Янек сердитый, оттого что нам приказали не к Одеру ехать, — напомнила Лидка и поморщилась, увидев, что делает Саакашвили с бескозыркой. — Зачем тебе это?

— Бляшки не нужны, — Григорий швырнул их на землю, — а остальное может пригодиться. Хотя бы сапоги чистить. — Он выжал воду из голубого сукна бескозырки и сунул его в карман куртки.

Они миновали орудийный окоп, и глазам их открылся приморский пейзаж: до самого горизонта тянулись поля с темными участками свежевспаханной земли, а на них зеленели передвигающиеся фигурки работающих на пахоте уланов. Очертания окрестностей были волнистые, ближе к морю темнели группы деревьев, на горизонте чернел лес, серебрились под лучами солнца озерки.

— Сюда обязательно понаедут дачники, — сказала Лидка. — Здесь не только воздух здоровый, а вообще красиво.

Ближе к шоссе краснела крупная усадьба из нескольких строений, огороженная кирпичной стеной, выщербленной пулями. Усадьба вместе с орудием на дюне представляла узел сопротивления: в стенах были пробиты амбразуры, между домом и коровником установлены заграждения, отрыты окопы и ходы сообщения.

По подворью расхаживали уланы. Двое у колодца поили коней. Третий в деревянном корыте стирал портянки, а уже выстиранную рубашку повесил на маховое колесо корморезки. У ворот, выходящих на шоссе, стоял «Рыжий». Две головы выглядывали из люков его башни.

— Ой, батюшки, мне ведь на дежурство уже пора! — крикнула Лидка, взглянув на часы, и побежала к зданию, над крышей которого на шесте торчала радиоантенна.

Подходя к танку, Григорий услышал, как Елень поучает Черешняка:

— Берешь рукой, значит, поднимаешь до подбородка и загоняешь снаряд в ствол плечом с полоборота.

Все это он показал жестами.

— Одной рукой тоже можно, — упирался Черешняк.

— Ну что за дурень! — вздохнул Густлик, обращаясь к Григорию, а потом опять сердито стал объяснять: — Я ж тебе говорю, дурила ты чертов, как нужно: в танке сто снарядов и сто раз нужно пушку зарядить. Потому и заряжать надо с силой, всем плечом, а то у тебя рука будет отваливаться. Если раз опоздаешь, то не ты один, а все мы к святому Петру на небо попадем.

Григорий взглянул на два грузовика с солдатами, проехавших по шоссе, и решил присесть на досках, сложенных вдоль ограды, где на солнце грелся Шарик.

— Ну что, старик… — протянул он руку, чтобы погладить собаку, но Шарик неожиданно оскалил зубы и угрожающе зарычал. — Что это с тобой?

— Со мной? — спросил Густлик.

— Да нет… Шарик совсем сдурел.

Саакашвили пересел от собаки вправо, и овчарка отвернула морду в другую сторону, заскулила дружелюбно, подползла к Григорию и подставила голову, чтобы ее погладили.

— К орудию! — приказал Черешняку Густлик.

Оба исчезли в башне, через открытые люки долетали голоса и звон металла.

— Осколочным заряжай!

— Готов!

— Разряжай… Бронебойным заряжай!

Саакашвили закрыл глаза и, слушая слова команд, грелся на солнце, отдыхал. Пожалуй, у него было на это право, потому что едва закончился большой переход от Гданьска и почти до самого Щецина, как он старательно осмотрел весь танк и сделал все, что требовалось. Вот только эти траки… Надо было бы найти в окрестности разбитый Т—34 с новыми, мало изъезженными гусеницами, снять несколько звеньев, привезти и заменить… И верно, надо привезти, ведь когда теперь Вихура вернется.

На шоссе показался грузовик и, как назло, остановился у ворот, рокоча мотором. «Вихура, точно Вихура», — подумал Григорий и продолжал сидеть, не открывая глаз, чтобы увидеть его как можно позже. А тем временем из машины вылез высокий мужчина в куртке с бело-красной повязкой на рукаве, в сапогах и, подойдя к воротам, прочитал надписи, выжженные на досках: «Хозяйство Калиты», «Хозяйство Коса».

— Вы к кому, гражданин? — спросил часовой.

— К сыну.

Григорий узнал по голосу Веста. Он тут же вскочил и торжественно крикнул, подняв руки вверх:

— Ваша! Ваша!

Он бросился навстречу Весту вместе с Шариком, следом за ним — Густлик, потом Томаш. Едва они успели поздороваться с поручником, как, встревоженный криками, из здания выбежал Янек и бросился отцу на шею.

— Надолго приехал?

— Я подвез оперативную группу, чтобы сразу, как только Щецин будет освобожден…

— Значит, ты остаешься с нами! — обрадовался Янек.

— В моем распоряжении всего лишь пятнадцать минут. Я должен вернуться в Гданьск. А потом опять приеду…

Отец с сыном направились к дому, а остальные члены экипажа остались на месте. Густлик придержал грузина за руку, чтобы он не шел за ними. Только Шарик, не скрывая своей радости, прыгая, побежал следом за Косами.

В приоткрытое окно выглянула Лидка с наушниками на голове.

— Добрый день! — радостно приветствовала она отца Янека, высунув руку.

Янек из-за спины отца знаками показал, чтобы она спрятала янтарное сердечко, которое на черной ленточке висело у нее на шее.

— Ой! — Девушка наморщила брови и спрятала кулон под воротник.

— Форма не платье, а солдат не елка, — буркнул Янек ей вполголоса. — Не было никакого приказа?

— Нет, только немцы где-то близко вызывают: «Херменегильде, комм».

— Запиши, — приказал Янек и, открыв двери, пригласил отца в дом.

Из-за дверей конюшни всю эту сцену наблюдал Феликс Калита. На своих кривых ногах он зашагал по направлению к часовому. Тот, увидев командира эскадрона, вытянулся по стойке «смирно». Он почувствовал себя, как муха, попавшая в паутину.

— На посту стоишь, сынок?

— Так точно, гражданин вахмистр.

— Без разрешения начальника караула чужих пропускаешь? — ласково спросил Калита и вдруг, побагровев, сразу перешел на крик: — Улан! Такому часовому, как ты, в руки громницу[23] надо давать, а не винтовку! Пиши матери, чтобы она молилась за тебя, потому что я выпущу из твоего живота кишки и на клубок колючей проволоки из заграждения намотаю…

Янек захлопнул окно, чтобы не слышать криков вахмистра. Теперь только видно было, как, заложив руки за спину, переступая с пяток на носки, подофицер читает нотацию своему солдату.

— Хороший парень, но по-другому не умеет, — стал объяснять Янек отцу. — Мы вместе с его эскадроном участвовали в бою, а теперь торчим здесь, считаемся узлом сопротивления в системе противодесантной обороны побережья — уланы, наш танк и пушка с орудийным расчетом. Но тут тихо. Так, иногда появится дым на горизонте, тогда наши самолеты прогоняют корабль, и опять тишина. Скучно.

— А одно то, что вы стоите у моря, разве это не интересно? — улыбнулся отец. — До войны наш орел едва клювом цеплялся за Балтику, Пруссия, как ошейник, горло душила, а теперь… На весь размах крыльев…

— Что в Гданьске?

— Живет город. Предприятия начали работать, в порт прибыли корабли из Кронштадта. Тральщики очищают фарватер к косе Хель. Противолодочные катера гоняются за немецкими подводными лодками, которых на Балтике довольно много шныряет, особенно в вашем районе, между Борнхольмом и Колобжегом…

— Маруся не писала?

— Нет…

Воцарилось короткое молчание. Поняв, что Янек, видимо, тоже не получил письма, отец взял в руки лежавшую на столе книгу и, чтобы сменить тему разговора, спросил:

— Читаешь?

— Зубрю. Боевой устав, потому что я командир. А устав внутренней службы, чтобы вахмистра не злить… Ты когда вернешься?

— Через неделю, фронт в любой день может двинуться, и тогда двинемся мы следом за советскими войсками к Щецину.

— Ты нас не застанешь. Саперы уже давно на Одере, последние части армии тоже к югу двинулись, и только несколько таких крепостей, как наша, осталось тут на песке. — Он недовольно махнул рукой. — Забыли в штабе о «Рыжем».

Отец посмотрел на часы: пора было трогаться в путь. Они крепко обнялись. С минуту стояли неподвижно, а потом быстро направились к двери и вышли во двор.

У самой двери их ждал грузин с письмом в руке, а за ним Томаш с вещмешком, из которого торчало топорище.

— Я бы попросил вас, — начал Григорий, — чтобы вы Хане, той, которая с сестрой на празднике была, лично вручили. Почта плохо работает.

— А само письмо тоже написано по-грузински? — спросил Вест, взглянув на экзотические буквы на конверте.

— Ай вай ме! — Саакашвили хлопнул себя рукой по лбу, забирая обратно сложенное треугольником письмо.

— В следующий раз возьму.

Черешняк, который во время этого разговора вытащил из вещмешка небольшой, но аккуратный топорик, намереваясь переслать его под Студзянки, положил его обратно и отошел к стене.

Вахмистр уже закончил разговор с часовым, но продолжал стоять у ворот, потому что его заинтересовало что-то на шоссе, — он смотрел, заслонив глаза от солнца надвинутым на лоб козырьком фуражки.

— Гражданин поручник, — обратился Янек к отцу, — разрешите представить вам командира разведывательного эскадрона.

— Вахмистр Калита. — Кавалерист вытянулся, отдал честь, затем рукой показал на запад. — Пленные. Наши. Из офицерского концлагеря возвращаются. Пять с половиной лет, как попали в плен…

Он умолк, напряженно вглядываясь в приближающуюся группу людей в шинелях довоенного покроя. Они шли не в ногу, двое вели велосипеды, обвешанные багажом, некоторые несли в руках чемоданчики и узелки.

Когда офицеры поравнялись с воротами, все, кто стоял здесь, отдали им честь, а часовой, вопросительно посмотрев на вахмистра, вскинул винтовку на караул. Те выпрямились слегка, отвечая на приветствие, и вдруг произошло удивительное: Калита, грозный службист, сделал шаг вперед, опустил пальцы от козырька и совершенно гражданским, не военным жестом протянул руку.

— Пан ротмистр! — воскликнул он.

Шедший впереди, слегка прихрамывавший капитан с черными, тронутыми сединой волосами, который нес в руке фуражку с малиновым околышем, остановился. Он смущенно смотрел на ворота, на часового, держащего винтовку на караул, и на здоровенного детину с саблей в черных ножнах на боку, протянувшего ему руку.

Остановились и офицеры, шедшие за первым. Седоватый, все еще не понимая, в чем дело, надел фуражку, отдал честь.

— Домой возвращаемся… — начал он, понимая, что должен что-то ответить, затем замолчал и только тут узнал стоящего перед ним человека.

— Калита… Вахмистр Калита… — тихо произнес он.

Оба обнялись. Ротмистр прижал к груди своего подофицера, а затем отступил на шаг и вполголоса спросил:

— Что вы делаете в этом войске?

— Командую эскадроном. Кончаю то, что мы вместе с вами, пан ротмистр, начали первого сентября тридцать девятого под Мокрой. Начало было хорошее, да вот потом все не так у нас получилось. А теперь мы их бьем. Еще вишни не успеют зацвести, а мы уже коней будем из Шпрее поить.

— А я на Вислу хочу побыстрей.

Вест попрощался с танкистами и, направляясь к своему грузовику, сказал освобожденным из концлагеря:

— Кому по пути, прошу садиться. Вечером будем в Гданьске.

Обрадованные офицеры быстро влезли в кузов через борт, помогая друг другу, погрузили велосипеды, чемоданы и узелки.

— Пан ротмистр, — после минутного раздумья предложил Калита, — останьтесь, пан ротмистр.

— Что вы говорите! Даже если бы я и захотел, кто бы мне позволил?

— Все будет по уставу. Доложим командиру бригады. В Ястрове уже так было, что довоенные офицеры прямо из концлагеря в армию шли…

— Нет, это бессмысленно, — перебил его ротмистр и, прихрамывая, зашагал к грузовику.

Со двора выбежал гнедой Калиты, тронул его лбом в плечо и подвижными черными губами захватил сахар с протянутой руки вахмистра.

— Найдутся конь и сабля, а до Берлина недалеко уже! — крикнул командир эскадрона.

Ротмистр оглянулся в тот момент, когда уже собрался ухватиться руками за борт. На секунду он замер. Товарищи протянули ему руки — хотели помочь подняться в кузов — и вдруг услышали:

— Подайте вещички.

— Остаешься? С ума сошел!

— Передайте жене, что я задержусь здесь…

Медленно, на первой скорости, грузовик, круто разворачиваясь, выезжал на шоссе. Один из офицеров подал ротмистру небольшой чемоданчик. Остальные отдали честь.

По мере того как грузовик набирал скорость, сидевшим в кузове казались все меньше фигуры солдат, стоящих у ворот. Уменьшался и человек в конфедератке с малиновым уланским околышем и в наброшенной на плечи шинели — офицер, который решил задержаться здесь, прежде чем вернуться на Вислу.


Генерал ехал в открытом виллисе, фуражку держал на коленях. Воздушный встречный поток прорывался за стекло, теребил кудрявые волосы. Солнце было впереди, сзади оставался зеленоватый прямоугольник радиостанции и гибкая мачта антенны. В зеркальце он видел быстро догоняющий их газик — машина подпрыгивала на разбитом шоссе, поэтому рассмотреть в зеркало как следует, кто их догоняет, было трудно. Грузовик резко просигналил и на большой скорости обошел виллис.

— Такие гробы — и тебя обгоняют!

— Тише едешь — дальше будешь, — философски возразил сержант за рулем, уже пожилой и серьезный человек.

— А ну-ка нажми. Кажется, это знакомый мне шофер.

Водитель знал, куда он едет, и, конечно, сразу определил, что за рулем этого самого зеленого из всех грузовиков в бригаде сидит «король казахстанских дорог». Но он только улыбнулся и немного прибавил газа. Вихуре надо было приехать раньше и предупредить экипаж, что генерал уже близко. Пусть ребята приготовятся.

Навстречу из-за взгорка, над которым стояло солнце, выскочил грузовик. Генерал бросил взгляд на него, присмотрелся внимательнее.

— А ну-ка потише, — придержал он водителя и, узнав высунувшегося из окна кабины Веста, приказал: — Стой!

Взвизгнули тормоза. Генерал и Вест выскочили из машин, подбежали друг к другу и крепко пожали руки.

— В штабе фронта мне говорили, что ты приехал.

— Я спрашивал о Первой армии, хотел тебя увидеть.

Грузовик и виллис отъехали под деревья. Здесь у перекрестка росли дубы, еще только-только начавшие одеваться в зеленый наряд. Но они были такие старые и раскидистые, что свободно могли укрыть под собой и десять машин. Немецкие самолеты уже несколько дней не появлялись в этих местах, однако привычка маскироваться была сильна.

Вест и генерал перепрыгнули через канаву, по тропинке зашли под деревья, чтобы спокойно поговорить.

— Это случайно, что я еще здесь. Наши уже к Одеру подходят. Ты был у Янека?

— Был. Чего они здесь торчат?

— Мы передали оборонительный рубеж советским соединениям, но несколько узлов сопротивления осталось наших, так что…

Водитель машины Веста открыл капот, запустил на полные обороты мотор, чтобы прочистить его, поэтому рев двигателя заглушил последние слова. Оба повернули к шоссе.

— Я здесь как командир западни. Удастся или нет, но все равно завтра вечером двинемся. Одним рывком должны догнать пехоту. Полторы сотни километров, — объяснял генерал.

— За два часа догоните, — рассмеялся Вест, — если будете шпарить, как Вихура… Плютоновый Вихура. На том грузовике, что вас обогнал.

— Знаю. — Генерал кивнул головой. — Он старался успеть предупредить своих, что начальство приближается. Ну, всего хорошего.

— До свиданья.

Они попрощались и направились каждый к своей машине. Когда виллис уже тронулся с места, Вест вытянул руку и показал поднятый большой палец — на счастье. С минуту он смотрел на генерала.

— Довоенный генерал? — спросил один из офицеров, которые сели в грузовик около «Хозяйства Коса».

— Нет, — ответил, садясь в кабину, Вест. — Боевой.

Когда машины разъехались, некоторое время на перепутье царила тишина, затем на ветвях дубов запели птицы, застучал дятел, сбивая прошлогодние сморщенные от мороза листья. Из цветущих зарослей ольховника выглянула косуля, посмотрела по сторонам и спокойно стала щипать молодую травку. Затем она вдруг подняла голову, насторожилась, уловив мохнатым ухом приближающийся из глубины леса грохот. Несколькими прыжками косуля пересекла шоссе и исчезла из виду по другую его сторону.

Раскачиваясь на выбоинах, подпрыгивая на торчащих из земли кореньях, по лесной дороге подъехал ЗИС с советскими пехотинцами в кузове, свернул вправо, на восток, и остановился. Из кузова легко спрыгнула Маруся-Огонек и встала по стойке «смирно» перед высунувшимся из кабины Черноусовым.

— Разрешите идти? — спросила она, приложив руку к берету.

— Здесь… — Старшина показал пальцем на землю.

— Завтра утром, в шесть ноль-ноль, — подтвердила девушка.

— Чтоб как штык.

— Так точно, товарищ старшина. — Маруся от радости слегка приподнялась на носки.

— Я подвез бы тебя… Да и с дружками повидаться хочется, но дружба дружбой, а служба службой.

— Я поцелую их от вашего имени.

— А крепче всего командира. — Черноусов рассмеялся и, взъерошив усы, грозным голосом скомандовал: — Кру-гом! Шагом марш!

Маруся сделала поворот, отчеканила первые три строевых шага, а затем, помахав солдатам на отъезжавшем ЗИСе рукой, пошла по обочине шоссе.

Хорошо, когда тебе нет еще двадцати, идти в солнечный весенний день на свидание с любимым. Весело бежит по траве длинная тень. Губы с трудом удерживают улыбку.

Пересвистывались птицы, и Огонек начала напевать простенькую маршевую мелодию, а слова приходили в голову сами. Она пела об экипаже, в котором служит стройный механик, сильный и добрый заряжающий, а еще умный пес. Но главное — любимый — командир. Она пела о танке, у которого сильный мотор, крепкая броня, громкое орудие и… самый любимый на свете командир.

Жаль, что никто не мог записать эту песенку.

### 34. «Херменегильда» появляется из-под воды

Все сидели за столом серьезные, словно в штабе дивизии, а генерал даже положил на середину свою карту. Григорий толкнул Густлика в бок и показал ему глазами, что не только на суше, но и на голубом пространстве моря нанесены различные тактические знаки. Так как Калита еще у ворот успел доложить генералу о готовности эскадрона к выступлению, то теперь он только взъерошивал свои усы и постукивал ногой об пол, отчего легонько позванивала шпора.

— Говорите, Кос, — сказал генерал.

Он не приказал доложить, а сказал так, как будто своего начальника штаба попросил: «Говорите». Янек взглянул, слышала ли эти слова Лидка, сидевшая чуть в сторонке у своей радиостанции, и ответил немного громче, чем было нужно:

— В танке и на грузовике полтора боекомплекта. Баки полные и еще бочка в запасе. Можем выступить хоть сейчас и без заправки догнать…

— Погодите, — остановил его генерал жестом. — Я уже говорил, когда мы выступаем. А сейчас я хочу знать, ничего вы не заметили за это время такого, что могло бы подсказать, где гитлеровцы намереваются что-либо предпринять? Последнюю ночь на вашем участке ничего не заметили со стороны моря?

С минуту царило молчание, только позванивала шпора вахмистра, да из динамика включенной радиостанции тихонько попискивали сигналы Морзе.

— Я проверял посты. Ночь стояла не темная, и было бы видно, если бы кто плыл по воде, — ответил командир эскадрона.

— А если под водой? — неожиданно спросил генерал. — Кто по этому поводу что думает?

Шарик, медленно ходивший вокруг стола, подошел в этот момент к Григорию, издал короткое ворчание и залаял.

— Тише. Тебя не спрашивают, — обругал его Григорий.

Шарик замолчал, вытащил из кармана его куртки какой-то лоскут и, придерживая его лапами, начал рвать зубами. При этом он рычал с такой злостью, словно напал на врага.

— Прикажи ему лечь, — обратился генерал к Янеку.

Кос присел около собаки.

— Дай. Ну, говорю же тебе, дай, — повторил он, развернул голубое сукно, осмотрел его и положил на стол. — Оказывается, Шарик не зря рычит.

Генерал взял бескозырку, посмотрел на золотистую надпись по-немецки: «кригсмарине», то есть «военно-морской флот», а затем вопросительно посмотрел на Саакашвили.

— В полдень нашел. На нашем участке, но ведь это еще с мартовского отступления немцев.

— Не с мартовского, — возразил Янек. — Собака свежий запах чует.

Лидка, проверив воротничок, приподняла его и только после этого доложила:

— Сегодня немцы по радио вызывали: «Херменегильде, комм». Может, это какой-нибудь корабль?

Генерал улыбнулся, озабоченно постукивая костяшками пальцев по столу.

— Все же здесь кто-то побывал незамеченный.

Калита и Кос поднялись одновременно.

— Гражданин генерал, — начал Янек, — это мог быть, наверное, один человек — разведчик. Если же высадится десант, он не пройдет: наш танк, семидесятишестимиллиметровая пушка, ручные пулеметы уланов…

— Если немцы высадят десант, то вы пропустите его вглубь, иначе мы никогда не узнаем, что они ищут, а уже после этого их надо будет не выпускать. — Генерал сделал паузу, встал и, укладывая карту в планшетку, спросил: — Есть еще какие вопросы ко мне?

— Я вам насчет того бывшего командира докладывал… — напомнил вахмистр.

— Попросите его сюда.

Калита открыл дверь, ведущую в другую комнату, и впустил ротмистра, который молча остановился перед генералом, вытянувшись по стойке «смирно». С минуту оба мерили друг друга взглядом — хотя оба польские солдаты, но все же они были из разных армий. Генерал протянул руку.

— Просим в гости. Полагаю, что через два-три дня смогу в штабе армии подыскать для вас назначение.

— Спасибо.

Целый час Елень дожидался удобного момента, и вот теперь ему удалось подойти к генералу, когда тот уже собрался уходить.

— Они сегодня, пан генерал… — уверенно заявил он, делая рукой движение, похожее на то, как плывет рыба в воде.

— Немцы? Откуда ты знаешь?

— Да у меня тетка была, ее так звали. Сегодня после полуночи наступит тринадцатое число. А это день святой Херменегильды.


Керосиновая лампа, поставленная на деревянный ящик с боеприпасами, освещала радиостанцию и лицо Лидки, придерживавшей левой рукой наушник. Рядом, положив локти на стол и опершись головой на руки, сидел ротмистр.

— Полка не хватало, — произнес он тихо, глядя на передатчик.

— Что вы сказали?

— Это я сам с собой. Извините, пани.

Девушка мягко улыбнулась.

— Простите, — повторил офицер и, желая поддержать неловко начатый разговор, спросил: — Пани, вы давно знаете генерала?

— Давно. Полтора года. Он был командиром нашей танковой бригады.

— У него русский орден.

— Советский. За битву под Курском. Когда еще в Красной Армии служил, — объяснила Лидка, не задумываясь, зачем ее об этом спрашивает ротмистр.

Снаружи кто-то резко дернул за ручку, дверь отворилась. Огонь в лампе запрыгал, померк и снова ярко разгорелся. Вошел Калита.

— Соедини с генералом.

Он снял фуражку, отряхнул ее от пыли о колено и бросил на скамью. Кавалерийский карабин приставил к столу.

— Та-ти-ти, ти-та-ти, — вызывала Лидка, посылая в эфир цепочку коротких и длинных звуков. Секунду затем она прислушивалась и, щелкнув переключателем, подала Калите микрофон.

— «Баца»[24], я — «Рыжий конь». Все готово для торжественной встречи тетки. Прием.

— Понял. Прием, — раздался из динамика искаженный голос генерала.

Вахмистр отдал микрофон. Со скамьи у стены он поднял ведро с водой и, держа его обеими руками, долго пил.

Офицер взял в руки карабин, вынул обойму, посмотрел, нет ли в стволе патрона и, нажав на спусковой крючок, подвигал затвором.

— Стучит, — сказал он Калите.

— Мосинский, образца тридцать первого года, — объяснил тот, не разобрав, о чем говорит ротмистр.

— Радомский маузер не стучал.

— А этому песок не страшен. Хоть целую горсть всыплю в него, вытряхну, и он будет стрелять. — Калита говорил, поясняя свои слова жестами.

Ротмистр встал со скамьи, взял своего бывшего подчиненного за локоть и направился к открытому, но завешенному одеялом окну. Присаживаясь на подоконник, спросил:

— Разные вещи говорили в нашем концлагере, а потом такое же слышал от людей… Скажите мне, Калита, правда, что в Польше в городах русские военные гарнизоны…

— До тех пор пока война не кончится, должны там находиться.

— …Что в лесах партизаны.

— Пан ротмистр, — до сих пор сердечно и доброжелательно настроенный улан выпрямился, и голос его зазвучал тверже, — партизаны были в лесах, когда немцы народ угнетали…

Часовой у ворот, который прохаживался взад-вперед, внезапно остановился, вскинул винтовку и крикнул:

— Стой! Кто идет?

— Свои! — ответил девичий голос со стороны шоссе. — Сержанта Коса можно видеть?

— Ой, да это же Маруся!

Лидка, хлопнув дверьми, выскочила из дома, подбежала к часовому.

— Пусти, пусти ее, дорогой. Это же Огонек!

Прежде чем парень успел ответить, обе девушки уже поцеловались, обрадованные встречей, и шли к дому.

— Когда я только научу их устав выполнять? — сказал Калита, обращаясь к ротмистру, и крикнул: — Эй, там, у ворот! На посту стоишь, сынок?

— Так точно, гражданин вахмистр.

— Без разрешения командира чужих пропускаешь? Улан, напиши маме, черт бы тебя побрал, чтобы она за тебя молилась, потому что я тебе…

— Пан вахмистр, пан вахмистр! — умоляюще крикнула Лидка, постукивая его по плечу через одеяло, висящее на окне, а когда кавалерист вышел из-за него, представила его подруге: — Командир эскадрона уланов… А это нареченная сержанта Коса.

Калита, придерживая левой рукой саблю, щелкнул каблуками и зазвенел шпорами.

— Рад познакомиться. Очень рад.

— У меня до утра увольнение. Хотелось бы Янека увидеть.

— Как вернется с линии постов, — сурово ответил вахмистр. — А пока прошу здесь подождать, никуда не выходить.

Он надел фуражку, взял прислоненный к столу карабин и вышел. У двери он остановился, дожидаясь, когда глаза привыкнут к темноте. Не глядя открыл затвор и вставил обойму патронов в магазин. До сегодняшнего дня он был почти уверен, что в этом новом возрожденном Войске Польском именно он, вахмистр Калита, представляет не только довоенные манеры и дисциплинированность, но и взгляды старых кадров. Эти несколько слов, которыми он минуту назад обменялся с ротмистром, дали ему понять, что для тех он совсем перестал быть своим, раз даже ротмистр, его, Калиты, ротмистр, задает такие вопросы…

Он решил обдумать все это днем, когда будет светло, и направился к морю. В узком ходу сообщения сабля была помехой, цеплялась за стенки окопа, укрепленные ивовыми ветками. Из-за поворота часовой выставил ствол автомата, но тут же отошел, узнав идущего.

В прикрытом маскировочной сетью орудийном окопе было немного попросторней, а рядом с командиром расчета — столько места, что можно было удобно сидеть на ящиках.

— Четверть часа назад у самого горизонта сверкнула молния, и больше ничего, — доложил молодой капрал. — К урожаю сверкает.

Калита поднял трубку полевого телефона, сделал полоборота ручкой и спросил:

— Что у вас?

— Молнии сверкают, к нам идут, пан вахмистр, — ответил Густлик, сидевший среди веток низкой раскидистой сосны, согнувшейся от морских ветров. — Ваш конь грома не боится?

Елень с минуту ждал ответа, подул в микрофон и повесил трубку на сучок.

— Злой.

— А зачем про коня ему сказал? — буркнул Янек, развалившийся рядом между разветвленными толстыми ветками.

— Я через час тоже буду злой. Сидеть на этой ветке — не шутка.

— Зато там виднее. — Кос поднял бинокль, осмотрел горизонт. — Наверное, этой ночью ничего не будет.

— Будет, — заверил Густлик. — Тринадцатого день святой Херменегильды. В этот день тетка всегда сначала подавала жирный, хорошо поджаренный крупнек…

— Крупник, — поправил его Янек, не отрывая бинокль от глаз. — Такой же суп, с каким тебе под Студзянками котелок прострелили.

— Нет. — Елень замахал руками, чуть не свалившись с дерева. — Крупнек — это такая кишка, кашей набитая, а к этой каше… — Он замолчал и тихо добавил: — О, черт, уже закипело.

— Где?

— Спрячь ты эти окуляры. И так близко.

Не дальше чем в полутора кабельтовых от берега на воде появился пенистый круг: словно волна разбивалась о подводный риф, над водой торчала мачта, а от нее наискось отходили два серебристых троса. Все это медленно поднималось вверх. Оба были настолько ошарашены, что с минуту смотрели не двигаясь.

— Заметят нас.

— И перебьют, как куропаток. Спрыгнем?

— Прыгай, — решил Янек и сам, опустившись с ветки, стремительно соскользнул по стволу вниз.

Рядом шлепнулся Густлик и лег, вытянувшись на земле. Они смотрели на все выше поднимающуюся из воды подводную лодку. Пена танцевала вокруг орудия на носу, и они слышали беспокойное кипение воды.

— А телефон остался, пусть птички поболтают, — вспомнил Елень.

— Вот же, черт, — огорчился Янек.

Вытащив из планшетки блокнот донесений, он в темноте черкнул несколько слов, потом тихо свистнул.

Из-за взгорка в двух метрах от сосны показался собачий лоб с торчащими ушами, и овчарка быстро проползла между лежащими.

— К вахмистру, — приказал Кос, засунув записку за ошейник.

Шарик смотрел в море, удивленно наблюдая, как из люка на палубу поднимаются люди и бросают на воду понтоны. Он тихо заворчал и оскалил зубы.

— Ну же, давай беги, — хлопнул его Янек по шее.

Овчарка немного отползла назад, проскользнула за дюну и только после этого во всю прыть побежала по песку. На тропинке, по которой в полдень с берега возвращались Григорий и Лидка, Шарик на секунду остановился. Он увидел, что понтоны, спущенные с палубы лодки, преодолели уже половину расстояния до берега, и снова пустился бежать.

Дорога была нелегкая: лапы вязли в песке, ему пришлось обегать проволочные заграждения, перепрыгивать через воронки или спускаться в них. Но все же не прошло и минуты, а он уже влетел в окоп, где стояла пушка, мгновенно осмотрелся в нем, заглянул даже туда, где были сложены боеприпасы, затем по ходу сообщения двинулся дальше и наконец вбежал во двор.

В конюшне стояло несколько коней у кормушек, жуя сечку и позванивая цепями. Дежурный улан дружелюбно позвал его, но вахмистра здесь не было. Может, он в доме?.. Дверь закрыта, но довольно было вспрыгнуть, ударить по щеколде, и Шарик уже внутри дома. Передними лапами он встал на скамью, вместо доклада вахмистру пролаял. Шарик понимал, что необходимо выполнить сначала то, что ему приказано. И только после того как вахмистр вытащил из-под ошейника листок с донесением, можно было поздороваться с Марусей, по-свойски лизнуть ей руки, те самые руки, которые возвращают здоровье.

— Шарик, милый, я тоже рада. Где ты оставил Янека? Он идет сюда?

— Сюда идут другие… — ответил Калита и, прикрутив фитиль, дунул через стекло. Лампа погасла. — Теперь без приказа ни слова, ни огня.

Лидка, не теряя времени, выстукивала ключом, вызывая генерала.

— «Баца»! «Баца», здесь «Рыжий конь». Передаю микрофон.

— Херменегильда выходит из воды, — доложил вахмистр.


От подводной лодки отделились последние резиновые понтоны.

Еще не все матросы покинули палубу, а длинное веретенообразное тело лодки уже начало погружаться, становилось все тоньше, медленно исчезая под волнами. Последний из экипажа, погруженный уже по пояс в воду, отпуская замок люка, смотрел в направлении пляжа. С такого расстояния десантные группы, высадившиеся первыми, для него уже были неразличимы.

С гребня дюны, из-под сосны также нельзя было разглядеть фигурки среди волн, и только светлой полосой пенилась вода под веслами последних десантников. Однако ближе, на светлом фоне берега все выделялось яснее.

По пляжу на расстоянии вытянутых рук один от другого ползли саперы, выдвинув вперед кольца миноискателей, протыкая песок стальными щупами.

Достигнув тропинки, проходящей между дюнами, они остановились. Один привстал на колени и подал знак рукой, что путь свободен. Поднялась тройка дозорных и вышла вперед.

С минуту стояла тишина, только волны шумели да раздавался размеренный шелест — это у самого берега матросы засыпали песком понтон, перевернутый вверх дном. Его уже почти незаметно, он превратился в плоскую горку на пляже.

Со стороны дюн вспыхнули на мгновение фонарики — раз, другой, распростертые на песке десантники поднялись и цепочкой один за другим двинулись в глубь побережья, удаляясь от моря.

Лежавшим на земле и наблюдавшим за десантниками на расстоянии нескольких метров двигавшиеся фигуры показались огромного роста. Эти люди были в пестрых маскировочных комбинезонах, а из-под сеток на касках торчали клочки прибрежной травы. В руках они несли готовые к открытию огня автоматы и ручные пулеметы. Сбоку висели ножи, за пояс засунуты гранаты. Десантники шли осторожно, волчьим шагом разведчиков, не в ногу, но все же в отчетливом раскачивающемся ритме.

Только одна группа из девяти человек отличалась от остальных более ровным, менее осторожным шагом. И одеты они были иначе — в черные брюки и куртки, на голове танковые шлемы. За этой группой — только охрана и… тишина.

В двух метрах от невидимого в темноте следа, оставленного немцами, приподнялся край брезентовой плащ-палатки, и над окопом показались две головы.

— Я думал, что уже все, что они мне на ухо наступят, — посетовал Густлик и добавил весело: — Для «Рыжего» у них картечи не припасено, одна дробь.

— Но зачем они с собой танкистов взяли? — удивлялся Янек.

Они выскочили из окопа и быстрыми движениями сняли полотнище, маскировавшее танк. Густлик встал на гусеницу, перебросил брезент за башню, сдвинул полотнище с повернутого назад орудия. Янек поддел ножом приоткрытый передний люк, поднял его пальцами и просунул голову внутрь.

Там под замком пушки сидели на ящиках со снарядами Григорий и Вихура. При свете маленькой лампочки, используемой для подсвечивания прицела, двое играли в карты, резались в «шестьдесят шесть», а Черешняк им подсказывал. Они даже не заметили, что кто-то заглядывает внутрь танка. Кос сорвал с головы шлемофон и швырнул его в них. Они сразу же отскочили от него.

— Ну что? — поморщился Вихура, ощупывая на голове шишку, которую набил, стукнувшись о броню. — Не можешь сказать, чтобы кончили?

— Ты должен был остаться с Лидкой при радиостанции.

— Не время для загородных поездок с девушкой. Я поеду с вами.

Саакашвили незаметно проскользнул на свое место и спросил, кладя руки на рычаг:

— Трогаемся?

— Погоди. Они еще близко.

Вахмистр Калита наблюдал за тем же самым десантом сверху, сидя в седле.

Немцы, миновав прибрежные дюны, вышли в поле. Они не изменили порядок передвижения, только цепочка разорвалась на небольшие колонны отделений. Один из немцев, видно офицер, рядом с которым шли солдат с рацией на спине и двое связистов, подал знак рукой. Отделения прибавили шаг и постепенно исчезли за небольшим пригорком.

Тотчас же из-за стога выскочили два кавалерийских дозора и рысью последовали за десантом.

Калита подождал еще немного около высоких, цветущих зарослей терновника, потом тронул коня. За вахмистром выехал трубач, держа на двойном поводке овчарку. Сложив руки у рта, командир эскадрона три раза прокричал филином. Эскадрон выехал из-за укрытия на поле, растянулся полумесяцем и двинулся следом за дозорами. Когда подъехали к шоссе, вахмистр подал знак рукой, а трубач пригнулся в седле.

— Пора, — сказал он и, выпустив из рук один конец поводка, вытянул его из ошейника.

Шарику два раза не нужно было повторять, он повернулся и помчался к своим. Трава намочила его шерсть, приятно холодила бока. Правое плечо царапнуло колючкой терновника, скрытого темнотой. Но тут же впереди мелькнули стволы прибрежных сосен. Одновременно с шелестом песка под лапами Шарик услышал низкий рокот мотора «Рыжего», работавшего на малых оборотах.

Одним прыжком Шарик влетел в открытый люк механика, и танк с места рванулся вперед, поднимая за собой с каждой секундой все более высокие фонтаны песка.

### 35. Под землей

Когда вахмистр сказал Марусе, что «сюда идут другие», и доложил генералу о всплывшей «Херменегильде», Лидка хотела попросить, чтобы он прислал кого-нибудь на усиление охраны и сам далеко не уходил или хотя бы оставил Шарика. Но Калита быстро выскользнул за дверь, пес за ним — и… только их и видели. Со двора еще можно было услышать приглушенный зов, тихий скрип седла, цокот копыт, а затем воцарилась тишина.

Именно эта долгая тишина переносилась тяжелее всего. В полумраке время текло медленно, Лидка не могла даже вызвать «Бацу» — после сообщения о высадке радиостанция должна была молчать в течение сорока минут.

— Чтобы не всполошить их, — шепотом объяснила она Марусе и рассказала о полученном ими задании, — нам нужно впустить их, выследить, зачем пришли, и только после этого задержать.

Стоя на коленях у открытого окна с автоматами, они молчали, боясь пропустить хоть один звук во дворе. Слышали лишь собственное дыхание и учащенный стук своих сердец. Вдруг недалеко и очень громко заревел двигатель.

— «Рыжий!» — воскликнула Огонек.

Танк, постояв на месте еще минуту, тронулся, шум его мотора начал отдаляться, становиться глуше, пока, наконец, не растворился в ночи.

— Теперь мы одни остались, — констатировала радистка.

— Не совсем. — Маруся оглянулась на ротмистра, все это время молча стоявшего в глубине темной комнаты.

— Если десант вернется, троих тоже будет маловато.

— «Рыжий» и уланы не подпустят. Не будь моей «шарманки», можно было бы перейти к артиллеристам. Все веселее. — Лидка расстегнула воротничок гимнастерки. — Душная ночь.

— Ой какое красивое сердечко! — Санитарка заметила на шее у Лидки янтарь на черной ленточке.

— Сначала Вихура обещал остаться со мной… — Лидка еще продолжала думать о своем. — Как же так, то глаз не сводит, а сам на танке уехал.

— Это он тебе подарил?

— Нет, — возразила она, как бы мстя ему, и быстро прибавила: — Кое-кто другой.

— Гжесь?.. Густлик?

— Нет, не угадала…

На горизонте взлетела красная ракета, вслед за ней, ближе, еще две. Светлый румянец, появившийся на лицах девушек, медленно сходил.

— Если до пяти не вернутся, то нам не увидеться, — с горечью сказала Маруся. — А вдруг им там санитарка нужна?

— Вахмистр приказал никуда не отлучаться, — вмешался молчавший до сих пор офицер.

Девушки обернулись в сторону, где он стоял в накинутой на плечи шинели. Офицер потирал руку об руку, будто мерз. А может, он таким способом хотел совладать со своими пальцами: они у него дрожали.

Огонек решила, что офицера надо как-то отвлечь от его, как ей показалось, тяжелых мыслей, спросить о чем-нибудь. Ей уже не раз приходилось видеть такие неспокойные руки. Многие солдаты, когда у них после ранения отбирали оружие, вели себя так же беспокойно — они не привыкли быть безоружными.

Ее опередила Лидка, заявив, что фрицы, по-видимому, уже далеко, наши дали им жару, доказательством чего служат ракеты. Она подозвала офицера к столу и стала расспрашивать его о прошлом. Он охотно и подробно отвечал ей.

— А балы? Сколько балов в год устраивалось?

— По-разному бывало, ну что-нибудь около пятнадцати. Но три были самыми важными и блестящими — рождественский, бал-маскарад и в полковой праздник, — отвечал ротмистр, сидя на лавке.

Издалека донеслось едва слышимое эхо тяжелого взрыва. Маруся, находившаяся у открытого окна, вздрогнула, но, захваченная рассказом, не проронила ни слова.

— И все в платьях, ожерельях? — спросила Лидка и невольно потянулась к своему янтарному сердечку. — А сабля не мешала танцевать?

— Оружие, извините, пани, оставляли в гардеробе, перед тем как войти в зал, как женщин оставляют дома, когда отправляются на войну.

— Значит, вы нас не признаете за женщин? — бросилась в атаку кокетливая радистка.

— Война — дело грязное, кровавое. Снаряды танковых орудий, гусеницы, давящие людей… — Руки офицера, до этого спокойно лежавшие на столе, снова задрожали. Он заметил это и спрятал их от девушек. — Женщины должны сохранить нежные сердца и ласковые глаза, чтобы встречать возвращающихся под родную крышу…

— Раньше, может, так и было. А сейчас нет крыш. Разрушены, — прервала его Маруся и, услышав второй, уже более явственно донесшийся звук разрыва, добавила: — Может, вы и правы и где-то есть такие женщины, но Лидка и я… И почему я не поехала на «Рыжем»?..


Кос и вахмистр уже несколько дней назад разработали систему простейшей сигнализации, прочертив на карте четыре наиболее вероятных маршрута продвижения десанта вглубь и дав трем из них названия. Последний, именно их маршрут к морю, остался безымянным. Так как Шарик принес под ошейником чистую карточку, Саакашвили повел танк в направлении фольварка и поля, на котором происходила кавалерийская атака. Он шел на большой скорости, так как было условлено, что, прежде чем танк приблизится к противнику, его встретит патруль уланов.

Довольно большой участок они проехали по шоссе со скоростью более сорока километров в час. Это заняло немного времени, и вскоре на фоне неба можно было различить мощные ветви дубовой рощи. Вдруг подозрительно заскрежетала правая гусеница, и, едва механик успел затормозить, она порвалась.

Кос не стал даже отдавать команды: ведь и так все было ясно. Молча приступили к работе. Экономия слов в подобных ситуациях стала традицией экипажа. Работа шла слаженно. Правда, звено, которым заменили старое, было далеко не новым. Первый болт вбили как раз тогда, когда в лесу послышался громкий стук копыт и из-за деревьев выскочили трубач и два улана. Увидев танк, они немедля натянули повода.

— Вахмистр интересуется, почему вы не едете? — крикнул запыхавшийся трубач.

— Мотор новый, а ноги старые. — Григорий развел руками. — Надо коня подковать.

— А немцы как? — спросил Янек.

— Одни хозяйничают в том фольварке, который нам попался, а другие скрылись в кустах на холме и как сквозь землю провалились.

— А может, в тот бункер на самой вершине? — напомнил Елень.

— Лесничий, которого зарезали, говорил, что там под землей что-то есть, — вспомнил Кос.

— Вахмистра интересует… — повторил трубач.

— Подожди, я сам ему скажу, — прервал его командир и отдал распоряжение: — Саакашвили и Вихура останутся и докончат работу. Если фрицы будут возвращаться, прикройте огнем шоссе. Плютоновый Елень в рядовой Черешняк поедут со мной на конях.

Трубач понял, освободил левое стремя от ноги, подъехал ближе. Янек схватился за седло и вскочил на коня позади трубача. То же самое, следуя его примеру, сделали Томаш и Густлик. Шарик сначала с удивлением взирал на эту быструю смену транспортных средств, даже недовольно гавкнул — ему не было выделено место, — а потом рысцой бросился за конниками.

Глядя вслед отъезжающим, Вихура с пафосом продекламировал:

— Побыть одному на шоссе темной ночью — мечта моей жизни, мечта.

— Стихи?

— А ты что думал? Мне же Лидка рассказывала, как ты ее грузинскими стихами очаровывал. А что, я хуже тебя?

— Ну, если не хуже, то иди сюда, выровнять нужно. — Григорий показал, как Вихуре держать болт, воткнутый в трак сорванной гусеницы. — Наше счастье, что у десантников нечем долбануть по танку.

— Если только гранатой…

— Не подойдут. Отсюда видимость хорошая.


Тяжелая ноша утомила коней, они начали переходить на шаг. Когда всадники прибыли на место, небо прояснилось, показалась луна. Было так, как предвидел Густлик, — на пригорке, с которого несколько дней назад был обнаружен обоз в фольварке и стадо коров, их ждал Калита, а еще в нескольких метрах дальше темнел овальный купол, прикрытый маскировочной проволочной сетью с пестрыми листьями из пластика. На бетоне чернел контур растрескавшегося входа в бункер, а рядом вмятины, оставленные рикошетирующими артиллерийскими снарядами.

Вахмистр коротко обрисовал положение и уныло закончил:

— Без саперов не справиться. Или просить помощь, или ждать, пока немцы не вылезут из бункера.

— А что, если есть другой выход? — спросил Кос. — Например, где-нибудь в районе фольварка?

— Фольварк мы тоже окружили и держим под наблюдением: там двенадцать уланов с тремя ручными пулеметами.

— Подождите, дайте посмотреть.

Укрываясь в кустарнике, Янек по склону холма пробрался к фольварку. В узком овраге он увидел коновода, держащего под уздцы четырех лошадей. Вправо от него находилась замаскированная позиция ручного пулемета, в неглубоком, наскоро отрытом окопе он увидел трех уланов. Метрах в двухстах от этого места виднелся двор фольварка, освещенный лунным светом; оттуда доносились ритмичные удары. Казалось, что кто-то ломом разрушает стену.

Из коровника, не подозревая, что за ним наблюдают, вышел немец и направился к колодцу.

Пулеметчик долго держал его на мушке, а потом сказал со злостью так громко, что его услышал Кос:

— Стукнуть бы его.

— Вахмистр с тебя тогда шкуру спустит, — ответил ему его второй номер. — Ждать нужно.

— И почему они там стучат?

— Сходи посмотри.

— Сам иди.

— А меня это не интересует.

Многое отдал бы Янек за то, чтобы узнать, что означал этот стук и что ищут немцы в фольварке и под землей.

Дело было не только в приказе генерала разузнать намерения противника, а и в том, чтобы разгадать их дальнейшие планы. Ведь, не оценив обстановки, можно наделать таких дел…

Его рассердил подносчик пулеметного расчета. Трудно воевать с такими солдатами, которых ничто «не интересует». Когда Кос вернулся, он заявил Калите резче, чем это было нужно:

— Нельзя было позволять им забираться под землю или туда уж лезть вместе с ними…

— Ни в одном уставе не записано, что кавалерия должна преследовать противника под землей. Да и как, когда вход не открывается.

— Мы это еще проверим. А вы только потом обо всем доложите генералу.

— Слушаюсь. И об аварии с танком. Конь, например, не станет посреди дороги без всяких причин.

— Пошли, — бросил Кос Еленю и Черешняку.

Еще не зная, что делать, они ушли за деревья и вое четверо вместе с Шариком улеглись в нескольких метрах от входа в бункер. Томаш, единственный из них, кто захватил вещмешок, срезал ножом березовую ветку и засунул ее под погон дли маскировки.

— Если они сейчас не вылезут, то засну, — широко зевнув, прошептал Елень. — Дал бы мне свой мешок под голову… — Он потянул вещмешок к себе.

— Жесткий. — Черешняк усмехнулся.

«Тротил! Вот что всегда надо иметь с собой, — подумал Кос, — хотя бы парочку шашек». Ни один план проникновения в бункер, пришедший ему на ум, не был реальным.

Никто из людей не заметил этого, а Шарик почувствовал, что его хозяин волнуется. Он ткнулся носом ему в руку, потом провел лапой по голенищу сапога и показал в сторону того, что сначала он принял за камень, а теперь напоминало лысого ежа.

— Смотрите, — прошептал Янек.

В бетонной щели, метрах в двух выше входа, сверкнул отраженный свет месяца, и из нее вверх медленно пополз тонкий пружинистый стержень антенны.

— Может, выдернуть его, к чертовой матери? — спросил Густлик.

— Нет, спугнем их. — Кос покрутил головой. — Надо по-умному. Если у фрица не будет приема, может быть, вылезет, а вы…

— Ясно. — Елень потянул Томаша за рукав. — Пошли, сынок. Ты можешь с этим познакомить фрица, — он показал стиснутый кулак, — и не смотреть, какая при этом у него шишка вскочит.

Когда они осторожно подошли ко входу и притаились, Черешняк для уверенности спросил его шепотом:

— Можно, сколько хочу?

Силезец подтвердил кивком головы и приложил палец к губам.

Янек взобрался на купол, присел рядом с антенной и осторожно надвинул на нее ствол автомата. Немного приподнял его и снова опустил. Шарик лежал рядом, доложив морду на вытянутые лапы, и следил за стволом автомата. Его настолько увлекла эта операция, что он даже тихонько взвизгнул.

— Радиоволны не проникают через металлический экран, — тихо пояснил ему Кос. — Все знать хочешь?


Обер-лейтенант флота Зигфрид Круммель не любил Балтики. Он хорошо чувствовал себя на широких просторах Атлантического океана, даже в Северном море и гораздо хуже в этой «мелкой тарелке», как он имел обыкновение говорить о Балтике. Если же в беседе принимали участие только его близкие друзья, то он еще добавлял:

— Здесь в воздухе слишком много лишнего. Того и гляди, что-нибудь свалится на голову.

На войне, однако, редко приходится выбирать место по вкусу. С осени сорок четвертого года подводная лодка под командованием Круммеля плавала по Балтике. Ускользая от все более назойливых охотников за подводными лодками, от «ильюшиных», Круммель прикрывал линии коммуникаций, ведущие к окруженным в Латвии дивизиям. Потом были дивизии, окруженные в Восточной Пруссии, позднее гарнизон, яростно защищающий Колобжег от натиска польских частей, и, наконец, эта десантная операция.

На базе ему было сказано, что речь идет о чрезвычайно важном сырье для нового оружия, чудодейственного оружия, которое призвано было не только спасти великий рейх и Адольфа Гитлера от поражения, но и принудить их врагов к капитуляции. Он верил, — по крайней мере, очень хотел верить, — что такое оружие, может быть, и будет создано раньше, чем станет уже поздно. Правда, он все-таки с удовольствием остался бы на борту своей лодки, если бы не брат.

Группа парашютистов-десантников под командованием Хуго Круммеля не выполнила своей задачи, была разгромлена, но последнее сообщение, которое ей удалось передать, было из района фольварка. Именно здесь, и этом районе, по-видимому, укрылись те, кому довелось уцелеть. Редко бывает, чтобы подразделение погибло целиком или полностью попало в плен. Может, и на этот раз кому-то удалось скрыться, может, даже в подземельях, где спрятано сердце чудодейственного оружия.

Круммель сидел под тенью, отбрасываемой ригой фольварка. Он смотрел, как один из матросов опустил ведро в колодец и спокойно вытаскивал его с помощью коловорота.

«Операция пока развивается успешно, без препятствий, даже слишком хорошо, — суеверно подумал он и сплюнул, чтобы не сглазить. — И люди поверили в себя. Не так уж страшны эти красные. И не такие они бдительные, если десант до сих пор не обнаружен».

Матрос с ведром вернулся, вошел в покосившиеся ворота и закричал:

— Вода, господа! Свежая вода!

Через отверстие в стене вылез один из танкистов, опустился на колено и начал жадно пить.

— Что с танками, камерад? — спросил матрос.

— Все в порядке, — ответил танкист, вытирая лицо рукавом комбинезона. — Можно отправляться.

За стеной раздавался скрежет металла. Несколько раз в проломе стены промелькнул свет.

Круммель поднялся, вошел в ригу. Танкист встал по стойке «смирно» и доложил:

— Я готов, господин обер-лейтенант.

Зигфрид кивнул головой и, обращаясь к сидящему в углу радисту, спросил:

— Что нового под землей?

— Ни одного сигнала, господин обер-лейтенант. Он должен выдвинуть антенну. — Он взглянул на холм с бункером, как будто мог на таком расстоянии увидеть, успел ли радист в бункере выдвинуть антенну.


Бетонный купол метровой толщины скрывал под собой не артиллерийские казематы, а вентиляционное оборудование не пущенного в эксплуатацию подземного завода. Строительство было прервано на последней стадии монтажных работ, буквально за день до занятия района польскими частями. С тех пор, с половины марта, в бункере светили подвешенные к потолку на равных промежутках лампы, питаемые от мощных аккумуляторных батарей. Зарешеченные лампы высвечивали из тьмы широкие бетонные ступеньки, ведущие вниз.

В небольшой нише, в месте, заблаговременно приготовленном для монтажа заводской радиостанции, коренастый солдат в форме танкиста возился с передатчиком, не понимая, почему близкие четкие радиосигналы снаружи вдруг замирают, становятся неслышными, затем возникают вновь, чтобы спустя мгновение опять исчезнуть.

— Тысяча чертей! — буркнул он себе под нос и направился к выходу.

Рядом с закрытым на три задвижки выходом стоял часовой с автоматом на груди.

— Мне надо выйти наружу, — объяснил радист. — Антенну наладить.

Часовой, охраняющий выход, хорошо помнил запрет командира группы, но он видел, как мучится радист, и решил помочь восстановить связь. Они дружно принялись отвинчивать толстые металлические лапы, поочередно сдвинули все три. Когда радист взялся за последнюю задвижку, часовой придержал его и на всякий случай погасил ближайшую лампу. Осторожность, мол, никогда не помешает.

Только после этого они в полумраке отодвинули стальную задвижку и начали толкать наружу овальную железобетонную дверь. Конусообразная глыба покатилась почти бесшумно по стальным направляющим и, лишь в конце скрипнув, повернулась. В отверстие были видны ветви деревьев на фоне ночного неба.

Часовой наблюдал за радистом, выбежавшим наружу, и с двух метров увидел, как сильный удар свалил его на землю. Не имея возможности оказать ему помощь или быстро закрыть вход, часовой бросился внутрь бункера, притаился за углом, здесь же, неподалеку от входа, готовый выстрелить или нанести удар широким морским ножом, который он выхватил из-за пояса.

За его спиной имелась под стеклом кнопка с надписью на стене «Тревога».

Мелькнула мысль: нажать. Рука уже было потянулась к кнопке и… замерла на полпути. Он застыл, всматриваясь в овальное пятно лунного света и носков своих сапог. Если кто-нибудь попытается ворваться сюда, его выдаст тень.

Снаружи доносились неясные шумы и голоса. Часовой сообразил, что против него несколько человек. Вновь подумал, не включить ли сигнал тревоги, но, представив себе обер-лейтенанта Зигфрида Круммеля, который с пистолетом в руках станет допытываться, почему он нарушил приказ, отбросил эту мысль. Он понимал: спастись можно, только закрыв вход. Когда кто-нибудь попробует войти, появится шанс, тогда надо мгновенно нанести удар и быстро действовать, не дать опомниться другим.

Тем временем в нескольких метрах от входа, который охраняли Густлик с автоматом и Томаш с винтовкой, состоялось экстренное совещание.

— Сильно стукнули, ничего не сможет сказать, — заявил Калита, осмотрев радиста.

— Заскочим втроем. Больше никого не надо, — предложил Янек. — В темноте и в толкотне, того и гляди, своих перестреляешь. Сами же говорили, вахмистр, что это работа не для уланов.

— Только не ввязывайтесь в схватку, — предостерег вахмистр. — Генерал говорил: не дать им уйти с тем, за чем пришли.

— Хорошо, — согласился Кос и побежал к открытому входу, как будто хотел нырнуть в него.

Притаившийся немецкий часовой, услышав снаружи шорох, поднял руку с ножом и, как только на светлом пятне появилась тень, ударил с полуоборота. Лезвие ножа, предназначенное для человека, прошло в нескольких сантиметрах над лбом Шарика.

Собака вскочила в бункер, оттолкнулась лапами от стены и молниеносно бросилась на немца. Борьба продолжалась не более двух-трех секунд. Вбежал Янек и включил фонарь.

Нож уже валялся на бетонном полу, а овчарка готова была вцепиться зубами в горло немца.

Последовала команда:

— Отпусти!

Часовой, воспользовавшись моментом, левой рукой разбил стекло и нажал кнопку тревоги. Резкий прерывистый звон огласил помещение, когда появился Густлик. Черешняк еще торчал у входа в бункер — ему мешал вещмешок, с которым он не хотел расстаться ни на минуту.

Пленный, уверенный, что ему не избежать смерти, несмотря на ствол автомата, направленный на него, вырвал чеку из гранаты, засунутой за пояс. Густлик бросился на немца, наотмашь стукнул его прикладом и, выхватив гранату, швырнул ее наружу через вход.

— Внимание!

Через секунду за стеной бункера тишину разорвал взрыв.

Резкая вспышка осветила танкистов, припавших к земле. Осколки просвистели над головами, ударили в стену и в сплетение электрических проводов.

Вспышка сменилась темнотой, замолк сигнал тревоги. Глаза медленно привыкали к мраку, сначала видны были лишь руки и оружие, потом стены, наконец свет, идущий откуда-то снизу.

— Отчаянных солдат взяли в этот десант, — громко зашептал Густлик, отодвинув в сторону тело часового. Он прочистил пальцем ухо, спросил: — Звенит еще или нет?

— Порваны, — Янек показал на черные провода и быстро ощупал Шарика. — Цел ты, пес?

Осторожно, с автоматами наготове все пошли вниз, прячась в нишах.

— До чего же поганый завод строили, — пробурчал Густлик, заглядывая на бетонные ступени, ведущие вниз, откуда шел свет.

Кос, чтобы взглянуть, подошел ближе. Томаш, желая освободить ему место, отошел назад, оперся о металлическую трубу вентилятора, а та неожиданно рухнула вниз в вертикальную шахту.

Парень потерял равновесие, растопыренными пальцами заскользил беспомощно по бетонной стене.

Подскочивший Елень едва успел ухватить его за вещмешок. Оба следили за падающей трубой, которая, блеснув на свету, исчезла в темноте. Долго еще было тихо, пока со дна не послышался грохот, многократно повторенный эхом.

— Хорошо, вещмешок на тебе — было за что схватить…

— Никогда не видел такого колодца, — признался Томаш.

— Не схвати я тебя вовремя, увидел бы… — тихо ответил ему Густлик. — А теперь, сынок, охраняй тылы. Будешь нашим арьергардом.

— Что это такое?

— Тыловое охранение.

Сделав глубокий вдох, будто готовясь броситься в холодную воду, Елень сбежал по лестнице на полэтажа, припал на колени с оружием, готовым к действию, и подал знак. Вслед бросился Янек, двумя большими скачками миновал прикрывающего и прильнул к стене этажом ниже.

Вперед готовился выйти Томаш, но Густлик не ждал, — сменив Янека, он снова оказался впереди него.

Томаш и Шарик, оглушенный немного взрывом и уставший после борьбы, едва поспевали за ними. Когда нужно все время оглядываться, чтобы убедиться, нет ли кого за спиной, на лестнице и упасть нетрудно. Так они спустились этажей на семь, а может, на десять.

Еще два прыжка — и Янек оказался на широкой, хорошо освещенной лестничной площадке, разделенной толстыми колоннами. Он подал знак рукой Густлику, чтобы тот подождал, а сам осторожно занялся осмотром: дальше вниз вели только темная вертикальная шахта и скошенные отверстия в бетоне, как бы подготовленные для труб.

За колоннами едва виднелся железобетонный люк, очень похожий на верхний. Над люком — крупное изображение черепа. Один жест — и рядом уже был Елень, чуть сзади — Томаш с винтовкой, из-за колонны высовывалась голова Шарика. Каждый, даже самый тихий, шаг отзывался эхом, каждый неосторожный удар приклада вызывал многократно повторяемый шум. Кос попробовал открыть люк, крышка легко подалась. В люке, несмотря на темноту, они увидели странную неподвижную фигуру в очках.

Густлик вскинул автомат и… опустил. Оказалось, что это прорезиненный комбинезон в маске, подвешенный на крюке. Янек, постукивая рукой о колено, подозвал Шарика и, потянув носом воздух, приказал ему нюхать. Собака не проявила никакого беспокойства, и Густлик нырнул в люк, за ним — Янек. Теперь они находились в камере величиной с комнату средних размеров, с двумя очень толстыми бетонными стенами. Здесь висели желтые и зеленые комбинезоны, маски, резиновые сапоги и брезентовые полотнища с двумя белыми кругами посредине, соединенными тремя толстыми лучами. Множество крюков под низким потолком придавали помещению вид гардероба. Дальше было прямоугольное отверстие, которое можно было закрыть двумя парами броневых плит в углублениях на рельсах и роликах. На внутренней плите белел рисунок, сделанный масляной краской: скелет с косой на плече и надпись по-немецки крупными буквами: «Внимание! Эта смерть невидима». Томаш, только что присоединившийся к остальным, перекрестился и склонился к уху Густлика.

— Костел?

— Нет.

— А что написано?

— Что здесь смерть косит раньше, чем ее увидишь.

Черешняк с недоверием смотрел на силезца, сомневаясь, что это не шутка.

Кос протиснулся через броневые плиты и осмотрелся вокруг. В довольно высоком с полукруглым сводом зале под перекрытием проходил рельс, по которому двигался кран — вагонетка с зацепом и цепи на талях с большим крюком. В полу чернели круглые отверстия, рядом лежали толстые металлические крышки с ручками.

— Здесь они что-то прятали, — прошептал Янек.

— Золото?

— Не знаю. Тяжелое что-то. — Густлик попробовал приподнять одну из крышек, но не смог сдвинуть ее ни на сантиметр.

— Вот дьявол! Как свинцовая.

— Везде пусто, — сказал Кос, осторожно пробираясь вглубь.

Вдруг Шарик без приказа выбежал вперед, догнал своего хозяина и преградил ему дорогу. Поведение собаки пробудило у Янека слегка усыпленное чувство бдительности. С большой осторожностью он заглянул в уходящий в сторону туннель — в нем находились низкие транспортные вагонетки. Там в глубине, в темном переходе, кто-то зашевелился, и вдруг загрохотала пулеметная очередь, прорвавшая тишину сумасшедшим эхом.

Из-за угла тотчас ответил Кос. Проскочив под прикрытие опоры у другой стены, он вновь открыл огонь, но с той стороны ответа не последовало. Кос услышал лишь громкий смех и увидел, как сбоку выдвигается броневая плита, отрезая выход.

— Теперь они смотаются, а мы здесь застряли, — сказал Густлик, занявший рядом огневую позицию.

Погас свет. Все погрузилось в непроницаемый мрак. И едва Янек успел зажечь фонарь, висевший на груди, как в стенах туннеля засверкали взрывающиеся тротиловые заряды. Пронзенные белой молнией, треснули, искорежились бетонные крепления, рухнули вниз.

— Бежим! — крикнул Елень.

Все бросились назад, перескакивая через открытые бункеры. Собака обогнала их. И когда все почти пробежали сводчатый зал, вновь сверкнул огонь, и воздух сотрясло от взрыва. Взрывная волна повалила их на пол. Потолок обвалился, свет окончательно погас.


Долго было темно. Косу казалось, что он лежит навзничь. Он прислушивался к шуму то и дело падающих обломков и ждал наступления страшной, последней в его жизни боли. Она возникла, но какая-то тихая, ее можно было перенести. Болели грудь, плечи. Кос попробовал пошевелить пальцами, ему удалось это, и тогда он, ладонью найдя фонарик на поясе, нажал на кнопку. Сквозь густую пыль слабо засветилась лампочка. Сначала свет едва пробивался, потом стая ярче. Рядом Янек увидел обращенное вверх лицо Густлика с закопченными бровями.

— Жив? — выдохнул Янек.

— Ага. — Елень зажмурил глаза.

— А почему глаза жмуришь?

— Слепит. Поверни фонарик.

— Не могу. Руку прижало.

Густлик с трудом вытащил руку из-под толстой железобетонной балки. Окровавленными пальцами отвел в сторону фонарик, посмотрел вокруг.

Они лежали головой к голове под развалинами взорванного свода. Остались в живых случайно, лишь потому, что падающие балки, сцепившись концами искореженной арматуры, образовали треугольное пространство высотой не больше волчьей норы.

— Дали они нам. Не выдержат железки — и конец. Придушит.

— А если выдержат?

— Тогда поживем, пока воздуху хватит.

Несколько минут они тихо лежали, поглядывая друг на друга. У обоих на лбу выступил пот и стекал на брови. Густлик, который мог двигать одной рукой, вытер пот со лба Коса.

— Знаешь, Янек… — начал Густлик проникновенно.

— Знаю… — перебил Янек, взглянув в глаза друга.

И снова воцарилась тишина. Бетонная пыль забила ноздри, горло, ела глаза. Накал лампочки быстро слабел. Кос подумал, что ее надо погасить, чтобы сэкономить батарейку. Но зачем? Пусть светит.

Они лежали рядом, не ведая, сколько минут или часов прошло, но зная, что где-то есть ночь с запахами травы и росы и каждый может свободно пить из огромного воздушного океана.

Елень открыл глаза, почти в беспамятстве посмотрел на друга и снова закрыл их. В тишине можно было уловить лишь едва слышное дыхание. И вдруг, будто сквозь вату, проник собачий лай. Они уставились друг на друга.

— Шарик? — удивился Янек. — А перед этим будто Маруся звала…

— Это тебе показалось, — ответил неуверенно Густлик.

Он с ужасом заметил, как одна из балок дрогнула, а арматурная проволока начала изгибаться. Закрыл глаза. Открыл. Между двумя упершимися друг в друга балками образовалась щель шириной пальца в два, затем она стала медленно, но верно расширяться. Заскрежетали стальные прутья.

— Что это? — Кос вытащил из-под спины зажатую руку, повернул голову.

Сверху посыпались осколки бетона, вновь поднялась пыль, и в узком просвете засверкали две пары глаз — Томаша и Шарика.

— Езус Мария, а я было подумал, что она уже вас скосила, — выдохнул с облегчением Черешняк.

— Та, что на дверях? — спросил Густлик и, дважды глубоко втянув воздух, прибавил: — Слабо ей, только пальцы прищемила.

— Пес показал. Сейчас еще немного подтяну.

Подсвечивая фонариком, они видели, как Томаш выбирает цепь на тали, а крюк тянет балку вверх. Шарик, скуля, разрывал лапами бетонный щебень. Густлик повернулся, сдвинул от щели обломки и мигнул Янеку.

— Поживем еще немного…

### 36. Война нервов

Когда из хозяйства Коса и Калиты пришло первое радиодонесение о появлении «Херменегильды», генерал хотел вызвать на подмогу батальон советской морской пехоты.

Но, прежде чем ему удалось связаться по телефону, он получил дополнительное донесение о небольшой численности десанта. Поэтому генерал изменил решение и ограничился лишь предупреждением соседей о возможных атаках противника с суши в направлении моря.

Он считал, что не имеет права просить подкрепления, так как сил, которыми он располагал, должно было наверняка хватить, чтобы если уж не разгромить и пленить остатки противника, то задержать его. Нет, он не позволит ему улизнуть, унося с собой тайну. Генерал был почти уверен, что речь идет о документах, брошенных гитлеровцами во время бегства. Чем ближе был конец войны, тем старательней они заметали следы, сжигали или вывозили архивы ближе к западному фронту. А ведь здесь, в Поморье, командовал сам Гиммлер, и он мог оставить тут что-нибудь интересное. А может быть, отсюда не успел убежать какой-нибудь генерал или сановник и десант должен спасти его от плена?

Следующее радиодонесение вахмистра подтверждало предположение, что на территории фольварка мог кто-то скрываться, выдавая себя за крестьянина или батрака, а в бетонированном укрытии могли находиться ящики с документами или планами, а может, и ценными предметами…

Извилистыми лесными дорогами генерал прибыл в район бункера спустя четверть часа после двух подземных взрывов. В зарослях около наклонного люка, ведущего в бункер, он выслушал короткий доклад Калиты. Генерал не перебивал, хотя и не мог скрыть нетерпения, то и дело посматривая на часы.

— Надо послать людей, могут быть раненые…

— Уже пошли, — ответил вахмистр.

— Куда?

— Не наши, немцы. Низом прошли.

Он показал на группу, уже приближающуюся к фольварку, — три склонившихся солдата тянули за веревки, а шестеро подталкивали заводскую вагонетку. Груз заметно вдавливал колеса в почву. Вокруг на расстоянии нескольких метров шло прикрытие — четверо с автоматами.

— Я прикажу открыть огонь, а то бросят, — предложил вахмистр.

— Засядут в фольварке. Зачем нам их потом из-за каменных стел выкуривать? Сами скоро выйдут в открытое поле… Направьте людей под землю.

Калита еще не успел позвать уланов, как из люка выскочил Шарик, а за ним появились Густлик, Янек с правой рукой, засунутой за пазуху, последним был Томаш.

— Сильно ранен? — спросил Коса генерал.

— Немного. Когда шевелю, болит.

— Что внизу?

— Бетонные стены метровой толщины, за ними тайники с крышками, но уже пустые. Ждали нас, взорвали лестницу тротилом и ушли через другой выход.

— Знаю. Что еще? — Генерал нахмурил брови.

— Надпись нашли, что там невидимая смерть, — добавил Густлик. — Крышки чертовски тяжелые, как из свинца.

— А знаки? Каких-нибудь знаков не помните?

— Были на брезенте. Вроде колес, — припомнил Янек.

— Вот такие, — показал Томаш, выйдя вперед, и вытащил из вещмешка свернутое брезентовое полотнище.

Шарик оскалил зубы и, приняв брезент за небезопасного противника, бросился на него без предупредительного рычания.

— Что это он? — обиженно спросил Черешняк.

— Спокойно! — приказал Кос.

— Все до единого вошли в ту постройку, — доложил Калита, все время наблюдавший за фольварком.

— Черт! — выругался генерал, но, сейчас же овладев собой, заговорил неожиданно торжественно: — Внимание! Наша задача гораздо важнее, чем я мог предполагать. Этот груз — сырье для бомб, в тысячу раз более мощных, чем бомбы с тротилом.

— В тысячу раз? Значит, такая граната… — Густлик с недоверием взвешивал в руке гранату, Ф-1.

— Как залп бригады тяжелой артиллерии, — поспешно добавил генерал. — Задержите их здесь, а я немедленно запрошу подкрепление. Вызови штаб фронта! — крикнул он своему радисту, находившемуся в легковом автомобиле.

Неожиданно в фольварке заревели два или три мощных двигателя.

— Что это за машина? — спросил генерал.

— Не знаю, — ответил Кос и почувствовал, как в голову ударила кровь, как похолодели концы пальцев. — До этого там ничего не было.

Стены коровника зашевелились, посыпалась известка, они треснули и развалились. Крыша повисла на стропилах. Все смолкли, повернулись и смотрели пораженные.

— Ах сволочи! — со злостью бросил Калита, указывая вниз. — Не задержать.

Из-под соломенного покрытия выползали танки. Неловко переваливаясь с гусеницы на гусеницу, они выбрались из развалин. Десантники взобрались на танки. Зарычав, боевые машины набрали скорость и вышли на дорогу. Покачивая стволами орудий, они, как три корабля в кильватерном строю, направились к морю.

— Они сумели спрятать «пантеры», — прошептал Густлик. — Чувствовал Вихура, что за ту стену надо взглянуть…

Внизу храбро застрочил ручной пулемет уланов, перегнав десантников на правый борт. Головной танк медленно повернул башню и выпустил снаряд туда, где виднелись пулеметные вспышки. В воздухе завыло, и в нескольких десятках метров ниже и сбоку грохнул тяжелый снаряд. Все повалились на землю, пряча голову в траве. Лежали, пока не просвистели осколки.

— Калита, — приказал генерал, — отходи на лесную дорогу. В поле ничего не добьетесь, а там — обстреливать из засад, забрасывать гранатами. Не теряй ни секунды.

— Слушаюсь.

— А вы, — обратился он к танкистам, — за мной!

Они побежали к стоявшему в зарослях автомобилю. Машина двинулась прямо по рытвинам, чтобы поскорее укрыться за обратным скатом высоты от орудий «пантер», которые теперь уже напролом шли по полю в боевом строю углом назад. Ровно гудя двигателями, они увозили десантников и тот распроклятый супертротил или как он там называется, о котором говорил генерал.

Сквозь гул моторов пробился бодрый, чистый звук кавалерийской трубы. В ответ на сигнал из оврага, из перелесков, из-под желтеющего в поле стога сена выскочили всадники и галопом помчались к сборному пункту, припав к конским гривам.

С танков прозвучало несколько пулеметных очередей. Немецкие танкисты не желали тратить снаряды на отступающего противника.

Сигналы трубы становились все тише и дальше. Томаш окончил свертывать брезент. Автомобиля и след простыл, но, осмотревшись, Томаш заметил улана из расчета ручного пулемета, усаживающегося на коня.

— Эй, погоди!

— Залезай, — предложил тот, освободив левое стремя.

Конь пошел галопом, хотел догнать отряд. Танки оказались справа в каких-нибудь трехстах метрах: преодолевали ров у шоссе. Как только они выползли на заросшую кустарником обочину, снова открыли огонь.

«Прибьют коня», — подумал Томаш, но пули прошли выше: танки стреляли на ходу.

Справа и слева замелькали белые стволы берез, их становилось все больше.

Почти одновременно со всем эскадроном всадники выскочили на лесную дорогу. Раздавалось глухое цоканье копыт, пар валил от коней. Наблюдателю могло показаться, что они в панике бегут и уже ничто не может их остановить. Но однако, по сигналу вахмистра, взмахнувшего саблей, несколько последних всадников придержали поводья и соскочили на землю. Двое бегом отвели коней в глубь леса, остальные скрылись за деревьями.

Едва цокот копыт удалился, послышался рокот моторов танков, и оставшиеся в засаде увидели их вблизи. Из-за деревьев полетели гранаты, раздались выстрелы.

Передний танк ответил пулеметной очередью, прошел еще немного вперед, но после первых разрывов гранат остановился; почти одновременно второй танк выстрелил два раза из пушки.

Фонтаны земли взметнулись вверх после разрывов, но первый танк уже двинулся вперед, прибавив газ и поливая все вокруг огнем. «Пантеры» набрали скорость, хотя теперь и продвигались осторожней, то и дело на всякий случай обстреливая окружающий лес.

Когда вахмистр подавал команду и саблей указал, кто должен остаться в засаде, пулеметчик, который вез Томаша, тоже остановил коня. Черешняк выругался в ударил гнедого пятками в бок. Конь, не разобрав команды, бросился вскачь и несколько сот метров бежал в хвосте эскадрона. Ему трудно было выдержать темп, неся на себе двух всадников. Немудрено, что он споткнулся, зацепив копытом за корень. Томаш, еще не успев понять, в чем дело, очутился в зарослях папоротника.

Убедившись, что руки и ноги целы, он сорвался и побежал между сосен, чтобы не угодить под танки. Однако пробежав несколько шагов, Томаш остановился и пошел обратно, вспомнив слова генерала, как важно задержать танки на каждую лишнюю секунду.

Он прислонил свою винтовку к дубовому пеньку, рядом положил вещмешок и, расстегнув воротничок, принялся за работу. Когда первые пулеметные очереди прошли у него над головой, он был уже у третьей сосны и быстро подрубил ее своим трофейным топориком. Раз — поперек, другой — наклонно сверху, и каждый раз после удара от дерева отскакивал большой кусок.

Гул моторов нарастал, вот он уже был совсем близко. Томаш посмотрел на два уже подрубленных дерева, выглянул на дорогу.

Решив, что пора, он поплевал на ладони, и размашистыми движениями начал рубить изо всех сил.

Теперь достаточно было четырех-пяти сильных ударов, чтобы дерево, глухо заскрежетав, дрогнуло и повалилось. Описав широкую дугу в небе, сосна упала с шумом, подобным разрыву гранаты. Немцы вели сильный огонь, пули вырывали дерн, несколько из них попали даже в вещмешок, но Томаша здесь уже не было. Остались лишь его вещи и топорик, старательно вогнанный в белый, влажный от сока пень.

Перед завалом из сосен танки вынуждены были остановиться. Десантники, соскочив с танков, бросились вперед и в стороны, чтобы прикрыть машины во время преодоления препятствия. Первая «пантера», разогнавшись, ударила по дереву, пытаясь переломить его или столкнуть с дороги. Сосна изогнулась, как лук, но не сдвинулась с места. Немцы принялись обвязывать ее тросами, затем отбуксировали в сторону. Так же им пришлось провозиться и со второй, и с третьей. Машины рычали среди переломанных толстых ветвей, медленно перебирались тихим ходом на другую сторону завала.

Два первых танка, подавая сигналы, созывали десантников, третий еще выбирался из завала. Солдаты подбегали, вскакивали на танки, прижимались к башням. Двое опоздавших догнали последний танк, схватились за его высокий борт, пытаясь подтянуться вверх. Из-за сухих прошлогодних листьев раскидистого дуба прозвучали два одиночных выстрела. На дороге, перечерченной глубокими следами гусениц, остались два неподвижных тела.

Томаш слез с дерева, старательно уложил в вещмешок топорик и, забросив свою ношу за спину, пошел, укрываясь за деревьями, параллельно следам танковых гусениц.


Машина генерала застряла посреди лесной дороги — спустила камера. Вмиг достали домкрат, приподняли машину. Густлик снял и оттащил назад старое колесо. Водитель, накинув на болты новое, подтягивал ключом гайки, а Янек вручную навинчивал следующее. Работали тихо, слышны были только дыхание да иногда звуки ударов металла о металл.

Генерал с наушниками на голове кончил разговор по радио:

— «Ласточка», хорошо поняли? Координаты три два — четыре ноль, один восемь — два один. Цель покажем ракетами.

— Готово, — доложил водитель одновременно с последним оборотом ключа. Все вскочили в машину и двинулись по выбоинам. Позади них все ревело, бушевало. Артиллерийский снаряд, просвистев над их головой, взорвался впереди на опушке леса.

— Хорошо уланы действуют, — похвалил генерал, обращаясь к танкистам, сидящим сзади. — Ну теперь мне в сторону, здесь уже ваш «Рыжий» неподалеку. Хотя бы одну «пантеру» прикончить.

— Слушаюсь.

Они соскочили на ходу. Машина скрылась между деревьями, а Кос и Густлик быстрыми шагами пошли к шоссе вслед за Шариком, который принял на себя обязанности передового охранения.

— Плохо бить в лоб, — бросил Густлик.

— Лучше в гусеницу. Только бы задержать…

Рокот двигателей немецких танков быстро нарастал.

— Ближе надо подпустить.

— Надо успеть. — Кос оглянулся. — Бегом!

Они побежали молча. Шоссе мелькало между деревьями все ближе, но и немцы были уже недалеко. В серых сумерках они выбежали из-за деревьев и остановились пораженные: «Рыжего» на старом месте не было.

— Куда они делись?

Первым «Рыжего» увидел, а скорее, учуял Шарик и поворотом головы указал направление.

— Точно, — догадался Янек. — Отремонтировали и выехали на высотку, чтобы обстрел был лучше.

Они бегом бросились к стоянке «Рыжего», но очень скоро поняли, что не успеют.

— Пропустят, черти-сони. Не поймут сразу, что это «пантеры»… — встревожился Густлик.

— Стой. Я их сейчас разбужу! — крикнул Янек на ходу и, перескочив через бруствер, улегся на землю, направив автомат в направлении высоты.


— Шумят, а никого не видно, — промолвил Григорий, выглянув из башни, и, опустившись снова вниз, побил червонную даму, лежащую на замке орудия, тузом.

Одновременно с хлопком карты по броне танка защелкали пули.

— Немцы? — Вихура погасил лампочку и потянулся рукой, чтобы собрать колоду.

Тук, тук, тук — ударили по танку еще три пули.

— Не французы же, — буркнул Саакашвили. — Экипаж, к бою!

Он захлопнул люк башни, прильнул к прицелу и увидел, что из придорожного рва вытянулась цепочка трассирующих пуль в направлении леса, откуда ожидался противник. Саакашвили тотчас понял, что кто-то указывает ему цель.

— Осколочным… Нет, подожди! Бронебойным, заряжай! — Он увидел тени танков и скорее догадался, чем опознал, что это немецкие.

Янек и Густлик смотрели на них из придорожного рва, пряча голову в траве: немецкие автоматчики вслепую обстреливали шоссе, и пули летели низко над асфальтом. Первая машина вышла из лесу, задрав нос и орудие на подходе к шоссе.

— Давай! — не выдержал Кос. — Давай, черт!

И в то же мгновение сверкнуло орудие «Рыжего», раскаленная болванка врезалась в борт «пантеры», сорвала фартук и разнесла гусеницу около ведущего колеса.

— Здорово! Правее! — закричал Кос, будто его могли услышать.

Второй снаряд угодил почти в то же самое место. Но из лесу уже выехали остальные танки и, прячась за последними деревьями, одновременно открыли огонь.

Подбитая «пантера» сначала густо дымила и вдруг вспыхнула. Используя это дымовое прикрытие, два других танка, выстрелив еще раз и ведя пулеметный огонь, двинулись к шоссе.

— Давай, Гжесь, чего ждешь? — В голосе Коса звучало искреннее отчаяние.

«Рыжий» молчал. Немцы скрылись в дыму. Янек и Густлик побежали.

— Голову ниже! — кричал Густлик Янеку. Над их головой еще свистели пули, но огонь был уже слабее.

Наконец они достигли цели. Кос забарабанил прикладом по лобовой броне. Открылся люк механика. В нем показалось измазанное кровью лицо Саакашвили: одна щека была разрезана.

— Освободи место! — крикнул Кос, протискиваясь внутрь танка. — Что, храбрости не хватило?

В танк проскочил Шарик, задел о что-то лапой. Янек, желая отодвинуть препятствие, нащупал саблю грузина.

— Игрушки возишь, а более двух раз выстрелить не можешь.

— Не кричи, командир. Подбили нас. Даже тебе не выстрелить.

Кос моментально проскочил в башню — ствол скошен, замок орудия почти касался брони.

Несколько секунд длилось замешательство. Казалось, что сержант вот-вот расплачется; но нет, видно, минуло то время — теперь он был командиром.

— Включить шлемофоны, — приказал он. — Пулеметы ведь в порядке. — Нажал на спуск, сделав два выстрела. — Вихура, садись за передний.

Застегнув ларингофон под шеей, он переключил внутренний телефон и подал команду:

— Запустить двигатель, вперед!

«Рыжий» набрал скорость. С закрытыми люками он проскочил около горящей «пантеры», перебрался через ров на шоссе, въехал на пригорок.

— Нажми, Григорий, — мягко сказал Кос и взглянул на фотографию бывшего командира, на его Крест Храбрых и Виртути Милитари, прикрепленные к стенке башни. — Только бы успеть, только бы опередить…


Ночь несет страх перед неизвестностью, которая может подкрасться в темноте, а день возвращает смелость. Предметы вновь становятся твоими старыми знакомыми, приобретают цвет, форму.

С рассветом Маруся и Лидка перестали опасаться нападения. Огонек думала только о том, успеет ли вовремя подъехать «Рыжий», чтобы она еще смогла повидаться с Янеком. Они присели на скамейке перед домом, обнялись и запели в два голоса известную песенку радистки.

— Тсс… — вдруг прервала песню Огонек и прислушалась.

Вдалеке можно было различить цокот копыт коня, скачущего галопом по шоссе.

— Все, операция окончена! — радостно захлопала в ладоши Лидка. — Сейчас и «Рыжий» здесь будет.

— Хорошо, а то у меня уже мало времени осталось.

Звук конских копыт быстро приближался. Всадник уже проскочил ворота, остановил коня, спрыгнул на землю и крикнул, бросив повод часовому:

— Лезь в окоп!

Он пересек двор и исчез в ходе сообщения, ведущем к огневой позиции артиллеристов.

— Орудие к бою! — услышали девушки команду, отданную запыхавшимся голосом.

— Подожди, я схожу к рации, — забеспокоилась Лидка.

Маруся осталась одна, продолжая тихо напевать. Но вот со стороны шоссе послышались характерные звуки — рокот моторов, скрежет гусениц.

Девушка насторожилась, поежилась, как будто от утреннего холода, и, сделав шаг к открытому окну, предупредила:

— Лидка, немецкий танк идет.

В той стороне, откуда приближались звуки, взвилась в небо и быстро погасла ракета. Послышались очереди из «Дегтярева», ему ответили более медленные немецкие пулеметы.

В окне появилась бледная радистка.

— Давай спустимся в подвал.

Огонек, не произнося ни слова, прямо через окно вскочила в комнату. Вдвоем они подняли деревянную крышку, под которой крутая лестница вела вниз.

— Вы тоже, — обратилась Лидка к ротмистру, а когда тот, опять потирая руку об руку, не сдвинулся с места, добавила: — Быстрей, генерал приказал.

Она пропустила его вперед, а сама сошла последней, опустив за собой крышку. Все трое встали у небольшого оконца без рамы, обложенного снаружи мешками с песком и похожего на амбразуру.

Некоторое время их окружала неподвижная и холодная тишина погреба, а снаружи слышался рев приближающихся танков. Наконец в узком прямоугольнике окна показались две «пантеры».

— Невозможно, чтобы это были немецкие, — зашептала Лидка.

— Надо сообщить артиллеристам, а то эти их раздавят.

— Не думай об этом! — Маруся придержала ее за плечо. — На войне все возможно.

Танки, не доезжая до строений, свернули в сторону моря. В тот момент, когда ближайший сделал четверть разворота, из окопа гулко ударила пушка, а затем раз за разом, с интервалом в две секунды, повела огонь.

Ей ответили обе «пантеры», но снаряды попали не туда: один снес угол конюшни, другой взорвался перед домом. С потолка посыпалась глина, через окошко подвала ворвалась струя песка и мелких камней. Девушки присели, прикрыв лица, и ждали, выдержит ли перекрытие.

Ротмистр остался стоять, лишь слегка подавшись в сторону от окна. Как только рассеялся дым, он снова выглянул в окошко и стал наблюдать за эвакуацией замершего на месте танка. Солдаты тащили по песку контейнер. Второй танк, обстреливая пулеметным огнем постройки, еще раз ударил по воротам осколочным.

— Еще раз! Еще раз! — Немцы подняли контейнер на танк за башню.

Девушки опять стояли рядом с офицером.

— Они не знают о нас, — сказала Лидка.

«Пантера» медленно начала отъезжать и скрылась за дюнами.

— Пойду, — заявил молчавший все это время ротмистр.

— Куда?

Офицер, не ответив, приподнял крышку подвала. Девушки, обменявшись взглядами, двинулись за ним. Прошли через комнату, выбрались на улицу, а затем все трое проскочили в ход сообщения.

Автоматчики, прикрывавшие отход десанта, вели огонь во все стороны. Случайная очередь просвистела над бруствером. Ротмистр прибавил шаг, потом побежал так быстро, как только можно было в узком окопе. За ним трудно было угнаться.

— С ума он сошел, что ли? — спросила Лидка.

— Нет, — возразила Маруся.

Они остановились у входа в орудийный окоп, в котором неподвижно лежали разбросанные взрывом артиллеристы.

Офицер выглянул из-за бруствера, увидел в море транспортную баржу, несколько дальше — силуэты двух кораблей прикрытия, а ближе — направляющуюся к берегу моторную лодку. «Пантера» осторожно спускалась с песчаного пригорка. Осмотревшись, он с удивлением увидел, что девушки не только прибежали вместе с ним, но, орудуя небольшим ломом, уже открыли два снарядных ящика.

— Сумеете? — спросил он. — Надо отвинтить головку взрывателя…

— Обычное дело, — ответила Лидка.

— Все нормально, — заверила Маруся.

— Ну тогда… — Ротмистр припал к прицелу, направил ствол влево и вниз, а потом, повернув голову, приказал: — Будьте любезны зарядить.

Лидка подала снаряд, Маруся закрыла замок и, отскочив в сторону, натянула шнур.

— Готово.

— Огонь! — произнес ротмистр.


— Живы артиллеристы! Попали! — радостно выкрикнул Янек, увидев в прицел, как снаряд рикошетом отлетел от башни танка. — Еще раз!

Цепь немцев, прикрывавшая отход десантников, бросилась в атаку на орудийный окоп.

— Давай, Вихура, — приказал Кос.

Два пулемета фланговым огнем задержали атакующих.

От шоссе, ведя огонь из автоматов, бежали спешившиеся кавалеристы.

Даже издалека можно было узнать высокого Калиту.

— У-р-р-а-а! Бей гадов!

Немцы отступили, скопились внизу на пляже. Их бы добили уланы, но с моря был открыт ураганный огонь. По «Рыжему» вели огонь скорострельные орудия небольшого калибра, несколько пушек пристрелялись к гребню дюн.

«Пантера» ответила тоже, у орудийного окопа взвилась вверх земля. Кос испугался, что на этот раз орудийный расчет весь погиб, но из окопа еще раз ударила семидесятишестимиллиметровка. Снаряд угодил в двигатель последнего немецкого танка.

От пляжа отходила загруженная контейнерами моторная лодка. Четыре понтона были уже далеко от берега. Весь огонь немцев теперь был сосредоточен на «Рыжем». Разрывы снарядов были все ближе, все чаще гремела броня под ударами.

— Назад! — приказал Кос и с сожалением добавил: — Эх, было бы из чего стрелять.

На обратном скате высотки было тише, снаряды пролетали выше. Кто-то застучал по броне.

— Откройте!

— Генерал, — догадался Кос.

Он открыл люк и выскочил из танка. Было уже совсем светло.

— Третий танк подожгли артиллеристы, — доложил он генералу. — Но еще до этого немцы успели все погрузить, лодка отплывает.

— Пойдем посмотрим.

— С кораблей ведут сильный огонь.

— Много их?

— Три.

— Хорошо, очень хорошо, — весело заявил генерал.

— Туда, — показал им Калита и проводил обоих в окоп. — Улизнули, — сказал он с сожалением и показал на море.

Близкий разрыв снаряда обдал их песком.

— Не скажите. — Генерал посмотрел на часы, спокойно закурил трубку и вытащил из-за пояса ракетницу. — У вас есть свои? Тогда заряжайте.

С суши низко над землей послышался глухой шум моторов.

По команде генерала был дан залп из ракетниц в направлении кораблей.

Со свистом над кораблями промчался первый самолет и сбросил свой груз, а затем с интервалами в несколько секунд над морем появились четыре звена штурмовиков. С бреющего полета они сбросили бомбы и, построившись в круг, начали пикировать, обстреливая реактивными снарядами.

— Янек! Пан вахмистр! — позвала Лидка с обидой в голосе.

Они оглянулись. Лидка была без шапки, черная от пыли, в порванной на плече гимнастерке.

— Что с тобой?

— Ротмистра ранило.

— Где? — спросил командир эскадрона.

— У орудия.

— За мной! — приказал Калита двум ближайшим уланам и побежал.

— Что он там делает? — спросил генерал, направляясь в ту же сторону.

— Артиллеристы погибли, пришлось стрелять нам.

— Вдвоем?

— Нет, Маруся еще была с нами.

— Она здесь? — вскрикнул Кос.

— Пять минут назад была здесь.

Они вошли в окоп и увидели Калиту, стоящего на коленях над временными носилками из брезента, на которые уланы уложили раненого.

— Может, письмо оставила или записку?

— Времени не было. Они сегодня на Одер едут. Но сказала…

— Товарищ генерал, нужно сразу в госпиталь, — доложил вахмистр.

— Пусть отнесут в мою машину, — приказал генерал и, идя за носилками, сказал Косу: — Вечером будьте готовы в дорогу. Ваше орудие отремонтируем на Одере.

— Чтобы я его больше не уговаривал, — сказал Калита, — чтобы не соблазнял саблей и конем.

— Фуражка. — Кос показал на конфедератку, которую Калита держал в руке. — Искать будет.

— Нет. Отдал, чтобы я ее до Берлина донес. Но, наверное, кавалерию на улицы не пустят, вы на своем танке скорее попадете.

Кос осторожно взял в обе руки старую конфедератку с малиновым околышем.

Над морем клубился дым с всплесками огня. Один из кораблей горел. Тонула баржа. О выщербленные плиты волнолома море било голубой понтон. Догорала «пантера» на пляже, все ниже опуская длинный ствол орудия.

## КНИГА ВТОРАЯ

### 1. Неудачный день

Альпинист, бегун-спринтер или пловец знают, что последние метры до вершины, финишной ленточки или до берега самые трудные. То же самое и на войне.

Весной 1945 года у армий, сражавшихся с фашистами, не было недостатка в оружии. К берлинской операции готовились, как к бою в последнем раунде, — привлекались все силы.

В начале апреля вдоль Нейсе и Одера, словно сжатый кулак, замерли в ожидании на своих исходных позициях две ударные группировки: двенадцать советских общевойсковых армий и две польские. На 250-километровом фронте притаились в окопах более сорока двух тысяч орудий и минометов, более шести тысяч танков и самоходно-артиллерийских установок. На аэродромах ожидали команды семь с половиной тысяч самолетов. Это была большая сила, огромная. Но и противник не был слаб: озверелый, на хорошо укрепленных позициях, он ценил у себя каждый ствол, каждую пару гусениц, каждого солдата, способного взять оружие, не на вес золота, а на вес крови.

Нашлось где-то у Одера и место для эскадрона вахмистра Калиты и для экипажа «Рыжего». Там они были нужны. Но еще целый день танкисты вынуждены были ждать на берегу моря, потому что всякое передвижение к Одеру могло происходить только под покровом темноты.

Кос загнал Вихуру и Саакашвили в подвал и приказал им выспаться. Без особого удовольствия они выслушали приказ. Шофер жаловался, что гарь от сожженных «пантер» все равно не даст уснуть, а Григорий молчал и только через каждый час вставал: подходил к узкому окошку посмотреть на «Рыжего».

Танк стоял метрах в двадцати. Днем на краске хорошо были видны царапины от осколков и пуль, а также глубокие, будто шрамы на коже старого кабана, следы снарядов. Сорванный с противооткатного устройства, с вмятиной у дула, ствол выглядел как культяпка, а сам танк был похож на калеку.

— Бедняга… — шептал Григорий и сокрушенно качал головой.

Возвращаясь на свою лежанку, он вытирал рукавом мокрые щеки: левую энергичным движением, а правую осторожно, так, чтобы слезы не разъедали запекшуюся кровь.

Около полудня усталость все же взяла свое, и он глубоко заснул. Спал спокойно и проснулся только тогда, когда тяжелая рука Густлика дотронулась до его плеча.

— Поужинаем — и на Берлин пора, — сказал Елень и, видя, что механик без слов поднимается, добавил: — Замаскировал я танк…

С башней, покрытой брезентом, «Рыжий» был похож на человека с завязанными зубами.

— Если кто спросит, можно сказать: новое оружие, поэтому и замаскировали, — объяснил Григорий.

Поели, собрали свои пожитки и, как только начало смеркаться, двинулись на юг. Впереди Вихура с Лидкой в машине, за ними танк. Саакашвили давил на педаль газа изо всех сил. Кос не останавливал его, и Григорий уже несколько раз сигналил грузовику: мол, что так медленно. Раньше всех, кто этим вечером отправился в путь, они достигли рокад, параллельных фронту дорог, ведущих к Одеру. Те, кто должен был наступать на Берлин, видимо, уже заняли исходные позиции, и на дорогах было пусто. Можно было гнать во всю мочь, только притормаживая чуть на поворотах.

К полуночи справа заблестела широкая поверхность воды.

— Уже Одра? — спросил Густлик.

— Нет. Озеро Медве, — ответил Янек, который с картой в руках непрерывно следил за дорогой.

На рассвете у перекрестка им встретились двое связных. По приказу генерала один из них сел в грузовик, и Вихура с радиостанцией отправился в штаб армии. Второй провел танк к реке. В предрассветной мгле показал экипажу глубокий окоп, выложенный дерном.

— Это ваш, — сказал связной. — Устраивайтесь, а я побегу за мастером.

Оружейник, по-видимому, был недалеко, так как пришел минут через пятнадцать. Должно быть, ему генерал уже рассказал, в чем дело, и он, ни о чем не спрашивая, быстро пожав всем руки, взобрался на башню, обстукал орудие, словно дятел, и принялся за работу.

Светало. Туман рассеивался, и вскоре можно было различить густые кроны сосен. Не успели танкисты съесть по куску хлеба с консервами — на завтрак, как впереди, за одинокими стволами и зарослями растущего на откосе прибрежного кустарника, заголубело небо, украшенное кое-где барашками облаков. Достаточно было сделать несколько шагов, раздвинуть ветви распустившегося орешника и ольхи, украшенные желтыми пушинками ветки вербы, чтобы увидеть реку.

Кос, сидя на броне за башней, видел лишь небо, на котором по невидимым линиям каких-то огромных кругов скользили пары наших патрулирующих истребителей. Иногда где-то внизу стрекотали скорострельные «флакфирлинги» — счетверенные зенитные пушки. Изредка то с одной, то с другой стороны фронта постреливал автомат, рявкал миномет, но все это не нарушало фронтового покоя — затишья перед бурей.

Рядом с Косом на брезенте, который Черешняк раздобыл на подземном заводе, сидел Шарик, лежали части разобранного орудия и ключи. Каждую минуту из люка высовывалась голая по плечо и черная от мазута рука и слышался голос Саакашвили:

— Подкладку… второй болт… банку с суриком, с красным… гайку… ключ на двадцать один… на восемнадцать, торцовый…

Пес пытался мешать, придерживая предметы лапой, но Янек отбирал их, протирал ветошью и послушно подавал, напевая что-то себе под нос.

Томаш сидел в нескольких шагах от него между деревьями, протирал маслом снаряды к пушке. Уловив мелодию песни, которую мурлыкал Янек, он начал подтягивать, присвистывая и с тоской поглядывая на гармонь, прислоненную к пню. Однако работу прервать не решился. Время шло. Густлик с котелками в руках и с термосом на спине отправился искать кухню, чтобы раздобыть обед. Около танка по-прежнему раздавались команды мастера, и медленно росла горка протертых снарядов.

Тени сосен стали короче, запахло нагретой смолой, когда наконец из башни выпрыгнул улыбающийся Григорий и, помогая выбраться мастеру, объявил:

— Кончили.

— Можно стрелять? — обрадовался Кос.

— Противооткатное устройство в порядке, — ответил пожилой, коротко стриженный, широколицый мужчина со спокойными, уверенными движениями заводского мастера. — Вот только одна забота… — Он прошел по броне на переднюю часть танка, снял брезент и показал на конец ствола. — Глубокая вмятина, надо отпиливать.

— Что отпиливать?

— Ствол.

— Как ствол?

— Просто отпилить, немного покороче будет, — объяснил мастер, соскакивая с брони на бруствер окопа.

Григорий, собираясь мыть руки, поставил на ящик из-под снарядов металлическую банку с соляркой, ведро с водой, достал мыло и полотенце.

— Гражданин хорунжий, это затруднит ведение прицельного огня, уменьшит бронебойную силу, да и вообще так нельзя, — запротестовал Янек.

— Можно. Под Студзянками у танка хорунжего Грушки то же самое было. — Мастер мыл руки и с усмешкой поглядывал на командира танка.

Шарик гавкнул от радости, что скучная работа кончилась. Кос взобрался на танк и заглянул внутрь башни: по другую сторону от только что отремонтированной пушки, левее прицела, были прикреплены ордена и фотография, с которой смотрел первый командир танка. Во время ремонта на фотографию упала капелька масла, она медленно сползала вниз. Кос осторожно снял ее пальцем. Рядом весело залаял Шарик.

— Ничего-то ты, глупый, не понимаешь, — буркнул Кос, но оказалось, что он был не прав: лай овчарки извещал о возвращении Еленя и о скором обеде.

— Экипаж, обедать! — закричал Густлик из-за танка.

Кос повернул голову, потому что Елень, поставив на траву два котелка, наполненных дымящимся мясом, и положив вещмешок с хлебом и консервами, начал выбивать на жестяном термосе барабанную дробь.

— Янек, давай этот балахон на подстилку!

Кос отложил ключи и стряхнул брезент, в центре которого белой краской четко был нарисован знак, предупреждающий о химическом заражении. После этого он расстелил брезент в тени сосен. Томаш расставил котелки, нарезал толстыми ломтями хлеб и разложил их на чистом льняном полотенце. Шарик улегся в нескольких шагах под деревьями, делая вид, что не голоден: пусть сначала экипаж поест, а потом уж и он закусит тем, что останется…

— Ну и густой же здесь лес! — Елень наклонился к Янеку, продолжая откручивать крышку термоса. — Больше пушек, чем деревьев. Если захочешь по нужде в кусты — черта с два: под каждым если не танк, то пушка, если не миномет, то штаб. Разговор у кухни был, будто армия наша переправляться через реку не будет: русские по дружбе нас на свой плацдарм по мосту пустят. Мы даже ног не замочим…

И, желая показать, как они обойдут противника, если будут атаковать с соседнего плацдарма, он чуть не опрокинул термос и не разлил содержимое.

— Осторожней! — сказал Кос.

— С фланга по фрицам! — Елень подул на ушибленные пальцы и добавил со злостью: — Обед притащил, про стратегические планы толкую, а ты — как бревно.

— Не до веселья теперь.

— А что случилось?

— «Рыжему» ствол будут пилить. — Кос показал глазами на приближающегося вместе с Григорием хорунжего.

— Ствол? Нашему «Рыжему»? — угрожающе переспросил Густлик. — Да я этого фрайера… — И он сжал кулаки.

— Не смей! — Кос положил ладонь ему на плечо.

— Раз надо, значит, надо! — согласился Елень в сразу же добавил: — Подожди. Попробуем по-хорошему. У нас там кое-что припрятано.

Тем временем оружейник подошел к брезенту, улыбнулся и спросил:

— Угостите?

— А как же, пан хорунжий! — Елень вскочил, усадил оружейника на почетное место и налил ему в котелок супу. — Суп гороховый, с салом, прямо с кухни. Пахнет! И густой, как и положено перед наступлением. Томек, подай-ка хлеб.

— Теплый еще, — поблагодарил механик и уже хотел было поднести ложку ко рту, но Густлик придержал его за руку:

— Минуточку. — Видя недоумевающий взгляд офицера, добавил: — Айн момент, как ответила гадалка Гитлеру на вопрос, сколько ему осталось жить.

Он подбежал к танку, нырнул в открытый люк и вылез со старой бутылью, найденной в подвале дворца Шварцер Форст. Потом наполнил два стакана, которые принес Саакашвили.

— А вам на том берегу дам выпить, — заявил Густлик в ответ на умоляющие взгляды друзей. — Гражданин хорунжий, будьте здоровы, как наш «Рыжий».

— Будем здоровы. — Хорунжий посмотрел сквозь стакан на свет, выпил, смакуя вино, и ответил со знанием дела: — Старое… Старше, чем весь ваш экипаж.

— Я думаю, вам бы, наверное… — начал Густлик, вытирая ладонью губы, — я говорю, вам бы ведь не понравилось, если… ну, понимаете… если бы вам что-нибудь отрезали? — хитро добавил он, заглядывая мастеру в глаза.

Тот молчал, целиком занятый едой. Кроме обычного фронтового гула, может быть более нервного перед наступлением, чем обычно, доносился теперь частый стук топоров — это саперы готовили переправочные средства.

Янек свистнул. Шарик подошел к танку, вернулся с миской и получил свою порцию.

Гулко завыл тяжелый снаряд и разорвался в лесу, в нескольких десятках метров. Все пригнулись, а Томаш пододвинул гармонь к сосне. Крупный осколок упал на середину брезента и разорвал ткань. Черешняк быстро схватил его, но еще быстрее бросил и начал ругаться, дуя на обожженные пальцы:

— Черт! Брезент испортил, теперь протекать будет.

— Саперов — как дятлов, — произнес техник, накладывая себе мяса и каши. — Что ни день — переправа.

— Гражданин хорунжий, — Янек вернулся к делу, о котором ни на минуту не переставал думать, — мы ведь на «Рыжем» с самого начала. И не бросили его, хотя нам давали новый танк, с восьмидесятипятимиллиметровой пушкой.

— Мотор сменили, — вставил Григорий.

— Каждая царапина у него на броне — вот как на теле, — добавил Елень.

Хорунжий отставил котелок и протянул руку к ближайшему из них:

— Автомат!

Взяв поданный ему Густликом автомат, он сунул в ствол кусочек кости и, возвратив оружие, сказал:

— На, стреляй!

— Так ведь разорвет, — возмутился Елень. Он выбросил кость и, вынув из кармана платок, начал старательно чистить дуло оружия.

— А того не понимаете, что пушку вашу тоже разорвет. Знаю, что вас мучает. Я сам еще сопляком на завод пошел. Когда работал, то мне приходилось ящик подставлять, чтобы до станка дотянуться. Если машину любить, если за ней ухаживать и не обижать ее, она отблагодарит. Но с вашим «Рыжим» иначе чем пилой не обойдешься. Ни времени, ни запасных частей. А через несколько дней на плацдарме получите новый ствол…

Из-за деревьев выбежал запыхавшийся Вихура, в шапке, сдвинутой на затылок, в расстегнутом у горла мундире.

— Ребята! — закричал он издалека. — Не дали мне патрули прямо к вам подъехать, пришлось оставить мою развалину метрах в пятистах отсюда. Привет! Хорошо, что к обеду успел! — добавил он, видя расставленные котелки и термос. И только тогда заметил офицера.

— Извините, гражданин хорунжий, не заметил. Капрал Вихура. Разрешите?

— Садитесь, — прервал его мастер и жестом указал место.

— На, бери. — Елень протянул шоферу котелок. — Самая гуща, со дна. — И он воткнул ложку, показывая, что она стоит.

Вихура ел молча, посматривая по сторонам.

— Ну, за работу! — Оружейник повернулся к Григорию. Оба встали и подошли к танку. Хорунжий свернул самокрутку, прикурил и, взяв ножовку, стал примериваться к стволу.

— Чего это он? — спросил Вихура. — Рехнулся?

— Досталось нам от «пантеры». Теперь пилить нужно, — со злостью пояснил Янек.

— Дело табак. — Вихура кивнул головой и засунул в рот кусок говядины. — Тринадцатое…

— С полным ртом не разговаривают, — начал поучать Елень.

— Тринадцатое, говорю, несчастный день…

— А все-таки не ушли фрицы от нас.

Раздался скрежещущий звук распиливаемого металла. Все вздрогнули, но никто не посмотрел в ту сторону.

— Столько несчастий в один день! Ротмистр ранен, «Рыжего» покалечили. И с Марусей ты не встретился…

— Чепуха. Предрассудки, — возразил Кос.

— Ребята, — сказал Вихура почти шепотом, — я слышал, как генерал в штабе говорил, что вы будете переправляться с первой дивизией.

— По мосту? — спросил Янек.

— Нет, на пароме. Перед дивизионной артиллерией. Я вас прошу, не рвитесь вы уж очень вперед…

— А я тебе советую не выезжать из окопа! — сердито крикнул Янек. Его все больше раздражал скрежет стали. — Зачем ты вообще сюда притащился?

— Не кричи на меня, заикой сделаешь, — отрезал Вихура. — Я приехал, чтобы сказать вам, где Огонек. Хотел подбросить, но если ты так кипятишься… — добавил он вставая.

— Подожди, — попросил Кос и повернулся к Еленю: — Нельзя, конечно, отлучаться от машины, но Маруся была у моря, ждала…

— Успеешь за час туда и назад? — спросил Густлик шофера.

— За полтора.

— Э-э, рискнем! Езжай, командир, мы тут пока за тебя…

Кос вскочил на ноги и потащил Вихуру в лес. Вдогонку за ними бросился Шарик.

— Должен же Янек ее повидать, — пояснил Елень Черешняку. — А то у танка полствола, а у командира полсердца.

— Пан плютоновый… — начал Томаш.

— Чего тебе?

— Хорунжий обещал дать нам за рекой новый ствол.

— Ну, обещал.

— А откуда он возьмет?

— С разбитого танка.

— А если наш разобьют?

— С нашего ствол не снимешь — обрезанный.

Елень со злостью мотнул головой и закрыл ладонями уши, чтобы не слышать резкого скрежета металла и глупых вопросов. Ясно ведь как божий день — в каждый танк может попасть снаряд, каждый танк может сгореть, и нечего об этом болтать. Несмотря на жару, Елень напялил на голову шлемофон и затянул ремешок под подбородком. Оградив себя таким образом от мира звуков, он лег под сосну и закрыл глаза.

Солнце, проникая сквозь ветви, чуть пригревало его щеки, а апрельский ветерок ласкал их, как когда-то давным-давно на лесных полянах Бескид. Затосковал Густлик по дому, которого не видел уже четыре года. И хотя он знал из писем, что отец и мать его живы, тоска была столь острой, что он почувствовал комок в горле и боль, как от раны.

Боль эта мучила его долго, но в конце концов стихла, и тогда появилось ощущение, что, может быть, все происходящее — только сон. Он осторожно приоткрыл глаза, чтобы проверить. Увидел, как хорунжий вытер пот со лба и передал пилу грузину. Григорий взял ее и неохотно склонился над стволом.

Елень снова закрыл глаза и передвинулся еще глубже в тень, куда солнце почти не проникало и где стоял полумрак. Лучше бы ему пальцы отрезали, чем «Рыжему» ствол. Да и как теперь он будет стрелять?.. Но недолго он размышлял. Усталость взяла свое, и он заснул.

— Пан плютоновый, мастер уже собирается уходить! — громко сказал Томаш.

— Командир не вернулся? — Густлик рванулся и сел под сосной.

— Нет.

— Надо проверить обязательно… — бормотал он себе под нос, влезая на танк, затем нырнул в люк и через минуту снова появился. — Подождите минуточку, пан хорунжий! — позвал он мастера, который уже стянул с себя комбинезон и застегивал пуговицы гимнастерки. — Один момент, как говорила гадалка. Мы потихонечку раза два стрельнем — и сразу назад, на место. Никто и не узнает.

— За это могут здорово всыпать. Внеплановый огонь.

— Но мы ведь вашу работу проверим, пан мастер. Томек, в машину! Едем! — приказал он высунувшемуся из переднего люка Григорию.

Все трое исчезли в танке и закрыли за собой люки. «Рыжий» с куцым стволом выполз из окопа, немного попятился, а затем, свернув в сторону, чтобы объехать окоп, рванул напрямик. Подминая под себя заросли кустарника, выехал к обрыву высокого берега.

Хорунжий, застегивая ремень, наблюдал за танком. Он успел свернуть из газеты цигарку и закурил, прежде чем грохнул первый, прицельный выстрел.

После выстрела Елень внимательно смотрел в прицел: попадет ли снаряд в одинокое голое дерево на валу, предохраняющем от паводков.

— Неплохо, — пробормотал он, когда темный фонтан разрыва вырос рядом с деревом.

Снова зарядил, чуть повернул ствол и выстрелил во второй раз, а затем еще, в третий и в четвертый.

— Коротка пушка, да хороша стрельбушка, — сказал он с одобрением.

Ветер разносил остатки дыма от последнего выстрела, когда внезапно огненный столб вырвался из вала, подбросив дерево в воздух.

— Вот те на! — удивился Густлик, как охотник, стрелявший по зайцу, а попавший в кабана. — Что за холера?! — выругался он и приказал: — Гриша, давай назад! Газу!

Танк рванулся назад. Едва он успел съехать в окоп, как с того берега долетел густой, нарастающий гул десятков взрывов. Зашелестели ветки от взрывной волны.

Все трое быстро выскочили из машины, немного озадаченные тем, что произошло. Затихающее эхо разрывов еще висело в воздухе.

— Ну как ствол? — спросил хорунжий.

— Нет худа без добра, — кивнул головой Густлик. — Разлет немного больше стал, но в общем-то кучно.

— Вот только втихую вам не удалось это сделать. — Оружейник по очереди пожал руку каждому.

— А потом дадите новый ствол? — решил убедиться Елень.

— На том берегу. Я ведь обещал. Привет!

Едва оружейник скрылся за деревьями, как к танку подбежал связной от пехотинцев.

— Гражданин сержант, — обратился он к Григорию. — Командир роты спрашивает, кто стрелял.

— Стрелял? Кто? — Саакашвили сделал удивленное лицо. — Разные тут стреляли. Как обычно на фронте.

Солдат минуту стоял задумавшись, поглядывая на лица танкистов, но, поняв, что ничего другого не услышит, отдал честь, повернулся кругом и побежал назад.

— Ну что, оглохли? Беги, Гжесь, посмотри, дымит ли еще, а ты бери гармошку и играй.

Не успел еще вернуться Саакашвили и Черешняк едва взял первые аккорды, как к Густлику энергичным шагом подошел толстый сержант.

— Здравия желаю, танкисты!

— Привет!

— Сержант Константин Шавелло. Через два «л», — представился он, протягивая руку.

— Плютоновый Елень. Через одно «л».

— Одно «л»? Ну и шутник… Командир батальона спрашивает, это вы стреляли?

— Нет.

Сержант удивленно поднял брови и отошел на несколько шагов. С окопной насыпи он без труда забрался на танк и понюхал пушку.

— Значит, ствол ни с того ни с сего порохом завонял? — спросил он, соскакивая на землю.

— Духами ему пахнуть, что ли? — буркнул Густлик.

— Ну и шутники вы, танкисты, — засмеялся толстяк, отходя. — Так я и передам: мол, не стреляли, а из дула порохом — как пивом изо рта…

— Дымит и горит, — доложил Гжесь, выждав, пока сержант отойдет. — Должно быть, случайно — в склад с боеприпасами.

— Сто чертей! Сплошные приключения! Оставили нас с Вихурой в танке, так вы ствол под снаряд подставили, а теперь…

— Что теперь? Если бы в другое место целился…

— Не болтай глупости. Целился, куда надо. Если бы да кабы…

— Экипаж машины, ко мне! — приказал поручник, которого привел сержант Шавелло.

— Не стреляли, вишь, а из дула порохом несет.

Танкисты встали перед офицером по стойке «смирно»; тихонько вздохнула гармонь в руке Томаша. Поручник передвинул планшет, открыл его и вынул блокнот.

— Состав экипажа танка 102, — говорил он и одновременно писал. — Командир?

— Сержант Ян Кос, — ответил Густлик.

— Механик?

— Сержант Григорий Саакашвили.

— Через два «а». Ясно… Пулеметчик?

— Рядовой Томаш Черешняк.

— Заряжающий?

— Плютоновый Густав Елень.

— Так кто же вы в конце концов? — Офицер слегка наморщил лоб.

— Я же говорю — Елень. Командир на минуту отошел, чтобы…

Но поручника уже не интересовало, зачем отошел командир, он отдал честь и скрылся между деревьями.

— Сейчас Кос вернется, а может, и нет, — заметил Густлик. — Должен был управиться за полтора часа, а уже два прошло.


Полтора часа — это всего девяносто минут, и Кос об этом помнил. Дорога туда заняла тридцать восемь, на обратный путь он оставил с запасом — сорок. Таким образом, на встречу оставалось только двенадцать. До этого он никогда так не высчитывал время. Случилось, правда, еще во время учений, что «Рыжий» из-за него не выполнил задачи, но это было давно, до того, как они попали на фронт. И даже до того, как он стал командиром.

Теперь он стоял перед Марусей, между грузовиком Вихуры и землянкой, у входа в которую развевался небольшой флажок с красным крестом. Он держал девушку за руки, и оба молчали, смущенные взглядами чужих людей и подавленные тем, что времени так мало.

— Вахмистр не сказал мне, что ты здесь. А то бы я прибежал.

— Трудно нам встречаться.

— Ты из-за этого так расстроена?

— Нет.

— А из-за чего? Я ведь вижу.

— Янтарное сердечко другой подарил.

— Вихура нашел, я взял у него, а она просила… — начал объяснять Кос.

— Каждому уступаешь, кто просит?

— Только янтарные.

— Маруся! — позвал кто-то из землянки.

Сидевший чуть в стороне Шарик побежал в ту сторону и тявкнул, рассерженный тем, что кто-то смеет мешать.

— Сейчас! — крикнула девушка и сказала Яну: — А настоящее?..

— Ты же знаешь.

— Знаю, но хочу еще раз услышать.

Вихура дал два коротких сигнала, показывая, что пора, и махнул рукой.

— Твое. Все твое. Если хочешь, возьми Шарика. — Он погладил овчарку.

— Скоро война кончится…

— Как только кончится…

— Не загадывай, милый, боюсь.

— Сестра! — Из землянки выглянул солдат с забинтованной головой.

— Иду! — Девушка взмахнула рукой и быстро заговорила: — Утром наши ходили за Одер на разведку. Принесли трофейные конфеты. Бери, это тебе. Пора, Ян.

— Да, Огонек! До свидания!

И он решил: пусть все смотрят — обнял Марусю и крепко поцеловал.

— За Одером встретимся! — крикнула она, убегая к своим раненым.

— За Одером! — повторил он.

Опустив стекло кабины, он смотрел назад, пока белый флаг не скрылся за стеной стволов, а потом долго разглядывал небольшую жестяную коробочку, в которой постукивали конфеты.

— Это которые сосут, да? — спросил Вихура.

Кос не ответил, а может, даже и не слышал. Он внимательно смотрел на лес вдоль дороги. В лесу стояли сосредоточенные перед наступлением войска: на огневых позициях под пестрыми маскировочными сетками, рядом с дивизионными 76-мм пушками и 122-мм гаубицами, торчали тяжелые пушки-гаубицы и дальнобойные орудия со стройными стволами; в складках местности притаились приземистые минометы крупных калибров; в тени сосен зеленели танки. Свисающие с ветвей шнуры телефонных кабелей сплетались над землянками штабов в толстые узлы.

Дорога была пустынной. Изредка пылили навстречу колонны с боеприпасами или саперный грузовик с плоскодонным понтоном. Даже на перекрестках дорог — никого.

— А отсюда тебе пешком надо, — сказал шофер и остановил машину.

Шарик выскочил первым и побежал в лес.

— Пока, Вихура! Спасибо. — Кос пожал измазанную мазутом руку товарища.

— Я бы остался с вами, да под броней душно. И места для пятого нет.

— Ясно.

— Раньше времени будешь.

— Ну, всего хорошего!

Грузовик тронулся дальше. Кос вошел в кусты и неожиданно почувствовал, как кто-то положил ему руку на плечо. Удивленный, он обернулся и увидел перед собой сержанта в каске, застегнутой под подбородком, и с ремнем через плечо.

— Армейский комендантский патруль. Ваш пропуск.

Янек оглянулся, словно выискивая, куда бы убежать, но там уже стояли двое с автоматами. Шарик вернулся и выглядывал из кустов, ожидая приказа.

— У меня нет пропуска.

— Снимите ремень, — приказал старший патруля.

— Мой танк находится в полукилометре отсюда. Я только…

— Снимите ремень, — повторил сержант. — Ваша собака?

— Нет, — ответил Кос. — Пошел отсюда! — отогнал он овчарку. — Разрешите мне объяснить?..

Объяснения не потребовались. Сержант считал, что поскольку у него есть право задерживать солдат, то чем больше он их приведет, тем лучше выполнит задачу, — довольно частая ошибка среди начинающих, слишком ретивых стражей порядка. А может быть, он просто хотел показать, что умеет нести службу лучше, чем другие…

Как бы там ни было, но в мрачной землянке у развилки дороги Янек нашел многочисленную, разношерстную компанию. Сидели здесь задержанные патрулями всевозможные комбинаторы и лодыри, но были и такие, которых поймали в кустах, когда они неосторожно удалились на какие-нибудь сто метров от своих окопов. Были даже такие, как сидевший рядом с Косом и с жаром объяснявший:

— Велика беда, что указательный не двигается, зато средний сгибается. — Он показал ладонь и подвигал пальцами. — Но врач уперся, и я утек без документов. Мой дядя шкуру бы с меня спустил, коли узнал бы, что я переправу через Одру в госпитале пролежал.

Кос посмотрел на часы, встал с нар и начал барабанить кулаками в дверь.

— Чего тебе? — спросил часовой.

— К командиру. Немедленно доложите.

— Сейчас, — услышал он ленивый голос за дверью.

— Я с вами, — встал солдат, убежавший из госпиталя. — Товарищ сержант подтвердит…

— Кто к командиру? — В приоткрывшихся дверях показалась голова сержанта. — Не все. Один только.

Он проводил Коса между деревьями к раскладному столику, за которым сидел молодой симпатичный хорунжий в чистеньком мундире с ремнем, пахнущим еще свежевыделанной кожей.

— Ну, что случилось? — спросил он, желая казаться добродушным, и отложил в сторону раскрашенный боевой листок, который на фронте называли «молнией».

— Гражданин хорунжий, в пятистах метрах отсюда стоит на позиции мой танк. Можете меня наказать, но не так, чтобы экипаж остался без командира. Во время переправы каждый ствол на учете.

— А откуда вы знаете, что будет переправа?

Из кустов выглянула собачья морда. Кос посмотрел в ту сторону и не расслышал вопроса.

— Что? — переспросил он.

— Откуда вы знаете о переправе?

— Все знают, — пожал плечами Кос, стараясь жестом отогнать собаку.

— Вы что, не умеете стоять по стойке «смирно»?

— Пойдешь ты, наконец, домой?! Умею, гражданин хорунжий.

Офицер огляделся, увидел Шарика, нырнувшего в кусты, и распетушился — задержанный пытался над ним подшучивать!

— Ваша фамилия?

— Сержант Ян Кос.

Лицо хорунжего моментально изменилось.

— Врет, нагло врет, — сказал он стоящему рядом сержанту. — Минуту назад я как раз получил «молнию». — Он взял в руки листок и прочитал текст под рисунком, изображающим нечто похожее на танк. Танк извергал огонь. — «Экипаж танка 102 под командованием сержанта Яна Коса метким огнем уничтожил гитлеровский склад боеприпасов на передней линии фронта…» Так откуда у вас документы на имя Яна Коса? — Хорунжий встал и приказал сержанту: — Возьмите еще двух человек, машину и доставьте его немедленно в штаб армии, к командиру нашего батальона. Доложите: шпионил, при нем собака. Знаете, что делать в случае попытки к бегству?

Обвинение было столь необоснованным и грубым, что Кос почувствовал себя как боксер, получивший сильный удар в челюсть. Он даже не обратил внимания на наставленные ему в грудь и в спину дула автоматов, пропустил мимо ушей насмешки сержанта.

Всю дорогу он размышлял, почему хорунжий, парень всего на год или на два старше его, недели две назад окончивший офицерское училище, не захотел проверить его слова. Почему предпочел обвинение доверию, причем самому элементарному: послал бы кого-нибудь к ближайшему танку с проверкой. Ну ладно, черт с ней, с явной несправедливостью, но во время переправы каждый танк…

Газик с фургоном из реек и фанеры целый час петлял по проселочным дорогам, задевая верхом за нижние ветви, и наконец остановился перед кирпичным строением, наверное охотничьим домиком.

Коса провели в помещение. Он долго ждал в разных коридорах, потрясенный случившимся, тяжело вздыхал и никак не мог собраться с мыслями. Из этого состояния его вывела команда:

— Войдите!

Высокий поручник открыл двери и пропустил его вперед себя в большую светлую комнату, в которой за массивным столом сидел седоволосый майор.

Поручник встал по стойке «смирно» и доложил:

— Комендантский патруль недалеко от переднего края задержал человека, имеющего документы на имя… — он заглянул в солдатскую книжку, которую держал в руках, — сержанта Коса.

На стенах были видны светлые прямоугольники — следы висевших раньше портретов, кое-где виднелись отметины от пуль. Услышав свою фамилию, Янек перестал рассматривать стены, он остро ощутил, что именно здесь все должно разрешиться.

Майор взял книжку, долго рассматривал фотографию, морщил брови, словно что-то припоминая, а затем неожиданно предложил:

— Садитесь.

Поручник пододвинул стул.

— Я не сяду, гражданин майор. Я должен немедленно возвращаться к танку. Уже вечер, а ведь утром…

— Что утром?

— Каждый знает, у кого есть глаза и уши.

— А вы умеете наблюдать. Хорошо. Значит, вы сержант Кос…

— У вас в руках моя солдатская книжка, гражданин майор.

— Документы не всегда говорят правду. Вы, может быть, помните, в каком бою последний раз принимал участие ваш взвод?

— Не взвод. Танк. Уничтожение морского десанта.

— Ага, знаете об этом. А кто мог бы подтвердить, что вы — это именно вы, а не кто-то другой?

— Экипаж. Плютоновый Елень, сержант Саакашвили.

— А в штабе армии?

— Да, конечно!.. Генерал… Достаточно позвонить…

— Выйдите и подождите в коридоре, — приказал офицер разведки, а когда двери за Янеком закрылись, жестом остановил поручника, протянувшего руку к телефону. — Не нужно. Это тот самый парень, на которого мы писали наградной лист после боя с «Херменегильдой». Отошлем его прямо к генералу, и пусть тот делает с ним, что хочет… Нет у вас чего-либо более интересного, чем сержант без пропуска?

— Радиограмма с той стороны фронта. — Поручник подал лист бумаги с расшифрованным текстом.

— Чего же вы тянули? — буркнул с неудовольствием майор и, медленно прочитав радиограмму, спросил: — Далеко этот Кандлиц за Одрой?

— Сорок километров. Небольшой испытательный полигон среди леса, северо-восточное Берлина.

— «Йот-23» прав. Дело с этими противотанковыми снарядами чертовски важное, но пусть он будет особенно осторожен. Именно теперь, когда считанные дни отделяют нас от конца войны…

### 2. Переправа

Ожидание в неуверенности — самая глупая штука на этом свете. В сложной обстановке, когда понимаешь, в чем дело, и знаешь, где враг, а где друг, — можно действовать, бороться… Но если не знаешь, то и не поймешь, что происходит.

— Прилип Янек к девушке и оторваться не может, — ворчал Елень, но никто из экипажа в это не верил. Да и сам говоривший тоже.

Чтобы быстрее шло время, они работали еще более старательно, чем при командире. Черешняк под присмотром Еленя чистил ствол пушки. Саакашвили аккуратно укладывал ключи в металлический ящик для инструментов, укрепленный на танке. Однако все думали об одном. Наконец Григорий заговорил:

— Густлик…

— Чего?

— Надо было сказать тому поручнику, что Кос не стрелял.

— А-а, черт! Я же сказал, что никто не стрелял.

— Что нам могут сделать?

— Я думаю, головы не оторвут.

— Глупо, — вмешался Томаш, не переставая двигать банником.

— Что глупо? — насторожился Елень.

— Глупо умирать в конце войны.

— А в начале умнее? — спросил Густлик.

— Тоже нет…

Минуту стояла тишина. Каждый был занят своими мыслями. Черешняк снова спросил:

— Зачем нам за реку идти? Наше ведь только досюда.

— А ты хотел бы, чтобы за тебя другие фашистов добивали? — рассердился Саакашвили.

— Если кабан в огород забрался, ты его только до межи отгонишь? — поддержал Густлик.

— До войны их трещотками пугали, — оживился Томаш, вспомнив Студзянки. — А теперь почти у каждого обрез. Выстрелит из засады — и двойная польза: картошка цела и мясо на колбасу есть…

— Могли покрышку проколоть, — прервал его Саакашвили.

— Пешком бы уже сто раз пришел. Гляди-ка, вечереет.

— Ну и что, черт возьми?

Из-за деревьев выскочил Шарик, подбежал к танкистам, заскулил.

— Что такое? — нахмурился Густлик. Он опустился на колени, заглянул под ошейник и, ничего не найдя там, начал гладить продолжавшего скулить Шарика. — Жаль, что мы его говорить не научили… Что-то случилось, ребята, с нашим командиром.

— А может, ему там весело, и он собаку отослал, — запротестовал Григорий. — Шарик бы в беде его не оставил.

После этого разговора все долго молчали, а когда заходило солнце, без единого слова поужинали, и Густлик приказал отдыхать. Опустилась ночь, между деревьями сгустилась темнота. Только на лесную полянку около танка ложился свет далеких звезд. Трое друзей сидели на броне за башней, прижавшись друг к другу, как птенцы в гнезде. Скучный Шарик лежал рядом, согревая им ноги.

— Танкисты! — услышали они тихий голос Шавелло.

— Чего? — неприветливо отозвался Густлик, а Шарик угрожающе заворчал.

— В гости вас приглашаем, познакомиться. Завтра нам вместе воевать придется.

Сержант вынырнул из темноты. Его доброе круглое лицо белело, словно полная луна. За ним маячила еще чья-то молчаливая фигура.

— Познакомимся, когда командир вернется.

— Чего это вы, как совы, нахохлились? Вам радоваться надо, что в склад попали.

— Девушек мало, танцевать не с кем.

— А гармошка-то у вас есть, танкисты? Если все не хотите, то отпустите к нам гармониста.

— Хочешь — иди, — буркнул Густлик.

Томаш молча встал.

— Солдат инструмент понесет, — сказал Шавелло и, обернувшись к стоящему сзади молодому пехотинцу, приказал: — Возьми гармошку.

— Не нужно. Я сам, — запротестовал Черешняк.

— Не нужно так не нужно, — согласился сержант и остановил своего молчаливого помощника. — Перед боем попеть неплохо — ночь короче кажется, — приговаривал он. — Хорошая песня воевать помогает…

— Густлик, — тихо позвал Григорий, — а если Томаш к утру не вернется?

— Дадут нам пулеметчика из пехоты.

Из глубины леса донеслись легкие аккорды, а затем низкий мужской голос затянул песню. Ее подхватили еще несколько голосов.

— Вернется, конечно вернется, — убеждал сам себя Саакашвили.

— Само собой, — кивнул головой Густлик, но голос его прозвучал не очень уверенно.

Теперь уже целый хор из пехотинцев пел песню.

— Мало того, что танк покалечен, так еще и без командира, — досадовал Густлик.

— У нас в Грузии говорят: палец покалечишь — вся рука болит.

Хор умолк, только сержант Константин Шавелло, вторя гармошке Черешняка, что-то пел, импровизируя на тему песни.

— И все из-за девчонки, — ворчал Григорий. — Лучше, когда солдат одинокий, как мы.

— А что твоя Аня?

— Ханя. Ничего из этого не получится.

— Гжесь, хочешь вина?

— Нет.

— Почему? Грузины любят…

— Да, но только в веселой компании, с друзьями…

Шарик рванулся, заскулил, но Елень придержал его.

— Тихо, пес.

Невдалеке послышался шум мотора, потом все смолкло, и появилась плотная фигура человека, приближавшегося к танку. Густлик его узнал.

— Гражданин генерал! — Он соскочил на землю и встал по стойке «смирно». — Докладываю: экипаж в составе двух человек. Третий подыгрывает пехоте, а сержант Кос…

— Подожди, не завирайся. Не хочу, чтоб ты выдумывал.

Овчарка, которую Елень держал за ошейник, вырвалась и побежала в лес.

— Зови третьего.

— Рядовой Черешняк, ко мне!

Мелодия оборвалась.

— Теперь рассказывайте, что там было со стрельбой, но только правду.

— Правда такая… Нужно было опробовать пушку…

Подбежал Томаш и, увидев генерала, встал по стойке «смирно» рядом с Григорием.

— Григорий подкатил, я — бах! — и готово.

— С первого выстрела?

— С четвертого. Я четыре раза, чтобы разлет посмотреть и…

— Что — и?

— Никто бы и не заметил, если бы не влепил в самую середку ихнего склада.

— Так это правда, что именно ваши снаряды попали?

— Один только, четвертый, товарищ генерал. Что правда, то правда.

— Командир танка! — позвал генерал.

Из-за ближайшей сосны выбежал Кос и встал на правом фланге своего экипажа. Шарик бежал за ним, подпрыгивая от радости, но, заметив, что все стоят навытяжку, тоже присел на задние лапы, как и полагается дисциплинированной собаке.

— Приказом командующего армией, — торжественно произнес генерал, — экипаж танка 102, уничтоживший склад боеприпасов противника на передней линии фронта, награждается медалями «Отличившимся на поле боя». Командир — серебряной, остальные — бронзовыми. Вручение наград состоится в ближайшие дни. — Генерал на минуту остановился и совсем просто добавил: — Не ожидали?

— Как снег на голову, — искренне признался Густлик. — Янек же…

— Знаю. Он не стрелял. Но не хотите же вы, чтобы я доложил командующему армией, что сержант Кос удрал без пропуска к девушке и что его нужно, собственно говоря, наказать?

— Нет, конечно, — признался Густлик.

— У нас в Грузии… — начал было Саакашвили, но замолчал.

Генерал продолжал:

— Так бывает: совершишь иногда подвиг, а никто и не заметит, не наградит. Зато в другой раз выйдет так, как у Янека. В итоге — все правильно.

— Гражданин генерал, я во время форсирования… — начал было Кос.

— Погоди. Все вы заслужили медали еще за «Херменегильду». А сейчас — трое спать, один — на пост. Поспите хотя бы немного до рассвета.


После отъезда генерала улеглись не сразу. Нужно ведь было рассказать друг другу о приключениях минувшего дня, а о некоторых событиях по два, а то и по три раза. Почти час у них заняло «знакомство» с сержантом Шавелло и его пехотинцами.

Часам к двенадцати ночи осушили они бутылку вина. Янек рассказал, как он открыл кран у бочки в подвале дворца Шварцер Форст. Все смеялись до слез, а потом, убаюканные постукиванием автоматов из-за Одера и приглушенным тявканьем минометов, заснули так крепко и глубоко, как умеют только солдаты.

На посту стоял сначала Елень, потом Черешняк, который, не желая никого будить, дождался рассвета.

Туман от реки, словно медленно закипающее молоко, взбирался по крутому обрыву берега; порывы свежего ветра разносили его лохматые пряди между стволами дремлющего леса, опутывали ими артиллерийские щиты, вплетали их в маскировочные сети, заливали песчаные окопы колышущимся белым паром.

За башней, на двигателе, крепко спали три танкиста, накрытые плащ-палатками; подушки им заменяли шлемофоны. Они даже не проснулись, когда из-за реки Альте-Одер ударила тяжелая батарея и польский берег всколыхнулся от взрывов.

Когда эхо разрывов утонуло во мгле, где-то рядом, по другую сторону танка, деловито застучал топор. Легкое постукивание разбудило спящего с краю Григория. Он открыл глаза, соскочил с брони и увидел Черешняка, который кончал уже обтесывать довольно толстое, более чем двухметровой длины бревно.

— Зачем это ты? — тихо спросил Саакашвили. — Почему меня вовремя не разбудил?

И, не дождавшись ответа, сделал несколько взмахов руками, подскоков и приседаний. Желая согреться и размяться после сна, он затанцевал вокруг удивленного Томаша, который вертел головой, выжидая момент, чтобы ответить.

— Все ставят. И справа, и слева…

— Что ставят?

— Столбы. С орлами. Здесь ведь граница.

— Хочешь иметь свой собственный?

— Нет. Но руки тоскуют без дела, и если бы сержант Кос приказал…

Шарик тоже проснулся, стремительно шмыгнул в лес, так же стремительно выскочил оттуда и начал носиться большими кругами вокруг танка.

— А на чем орла нарисуешь?

— На доске, — ответил Черешняк и, нагнувшись, полез в свой набитый всякой всячиной вещмешок, вытянул довольно большой кусок гладкой широкой доски.

Григорий вынул из кармана огрызок химического карандаша, которым он писал письма Хане, и быстро набросал контур орла.

— Это так вы на посту стоите, сынки? — послышался голос Коса за их спиной. — Эх, сказал бы вам вахмистр Калита пару ласковых слов.

— Янек, посмотри, — прервал его Григорий, показывая рукой на столб и доску. — Будем ставить?

— Надо бы красной и белой краски.

— Красной хватит. После ремонта сурик остался…

Тем временем Томаш выстругал своим садовым ножом два колышка и проделал шилом отверстия в доске и в столбе. Прикрепил одно к другому без гвоздей, а механик достал из танка банку с суриком.

— Ставь сюда. — Саакашвили показал, как приставить столб к броне танка, и, усевшись на него верхом, размазал пальцем краску по доске. Получился фон.

— Густлик! — Янек потряс силезца за плечо. — Вставай!

— Ох, — зевнул Елень, широко открывая рот. — Жалко, что у нас сегодня наступление. — Он сладко потянулся. — Приснилась такая славная девушка и говорит: «Только тебя люблю, Густличек. Свадьба будет…» Разбудили меня, и не знаю теперь, когда она будет, — жаловался он вставая. Затем, смочив руки росой, протер лицо и шею.

— В первое воскресенье после войны, — заверил Кос. — Иди сюда и посмотри. — Он взял Еленя за рукав и подвел к Григорию.

— Неплохо, — похвалил Густлик. — Но если бы меня пораньше разбудили, то я бы вам еще лучше рисунок сделал. А это что такое? — показал он пальцем на белые линии, бегущие по обе стороны от когтей орла.

— Польский орел и грузинские горы. Ведь Саакашвили рисовал.

— Ну пусть так, — согласился Густлик, поднимая столб на плечо. — Где ставить будем?

— Идемте. — Кос двинулся первым с саперной лопатой в руках и задержался над откосом. — Здесь.

Быстрыми взмахами лопаты он углубил небольшую воронку от гранаты. Шарик помогал, разгребая землю лапами. Густлик установил столб. Григорий и Томаш кинули в яму несколько камней. Кос подсыпал землю, а товарищи утрамбовывали ее; сверху положили большие куски дерна, снятого с бруствера окопа для танка. Когда все было готово, они отошли на несколько шагов, чтобы посмотреть издали.

— Экипаж!

Кос подал команду спокойно, не повышая голоса, и сам встал по стойке «смирно», отдавая честь. Томаш и Григорий — тоже. Густлик стоял с непокрытой головой. Шарик присел и замер.

Именно в эту минуту со стороны костшинского плацдарма послышался гром артиллерийской подготовки, которая обрушилась на немецкие позиции, расположенные в десяти километрах к югу.

— Началось, — сказал Кос. — Какое сегодня число?

— День Херменегильды был в пятницу, сегодня понедельник. Значит, шестнадцатое, — подсчитал Елень, поплевал на руки и вытер их.

Томаш посмотрел на вспыхнувший горизонт, на небо, перечеркнутое огненными стрелами, и украдкой перекрестился.

— Много наших погибнет, — шепнул он механику, но так тихо, чтобы другие не слышали.

Саакашвили слегка кивнул головой и продолжал рассматривать ветки деревьев с едва распустившейся молоденькой листвой, которая начала дрожать от звука далеких разрывов.

Прибежал связной от пехотинцев и доложил командиру танка:

— Гражданин сержант, у нас начинается через пятнадцать минут, а пять минут спустя вместе начнем двигаться к переправе.

— Хорошо, — ответил Кос, постоял еще минуту с наморщенным лбом, что-то высчитывая в уме, а затем сказал: — Две тысячи пятьдесят пять.

— Чего две тысячи? — спросил Саакашвили.

— Две тысячи пятьдесят пять дней с момента нападения на Вестерплятте.

Вдалеке все сильнее громыхала артиллерийская канонада. На участке 47-й советской и 1-й польской армий еще царила тишина, но уже свертывались маскировочные сети над насторожившимися минометами, поднимались из походного положения стволы различных калибров, направляя черные жерла на противоположный берег. Пехотинцы затягивали ремни, примыкали штыки, загоняли патроны в патронники.

Снова прибежал запыхавшийся связной, молча подал командиру листовку и скрылся.

Экипаж сгрудился вокруг Янека. Шарик вскочил на броню, просунул свою любопытную морду между головами танкистов и заглядывал через плечо командира.

— «Генералам, офицерам, подофицерам и солдатам Войска Польского! — читал Кос при свете занимавшейся зари. — Товарищи по оружию! Славой одержанных побед, своим потом и кровью вы завоевали право принять участие в ликвидации берлинской группировки противника и в штурме Берлина…»

Он на минуту остановился, чувствуя, как от волнения к горлу подкатывает ком. От ближайших окопов доносился звучный голос Константина Шавелло, читавшего ту же самую листовку.

— «Храбрые солдаты! — читал он нараспев. — Призываем вас к выполнению этой боевой задачи со свойственной вам решительностью и умением, с честью и славой». С честью и славой, — повторил Шавелло и добавил от себя: — Вот как нам, гражданам Польши, русский маршал пишет: «От вас зависит, чтобы стремительным ударом прорвать последние оборонительные рубежи врага и разгромить его. Вперед, на Берлин!»

Кос взглянул на часы — стрелка приближалась к трем часам двадцати минутам, — а затем долго смотрел на членов своего экипажа, не слыша слов сержанта Шавелло…

Холод все сильнее сдавливал виски. Окружавшая тишина вызывала нетерпение. Первая команда «Огонь!» — а затем вспышка и гул залпов принесли облегчение. Стремительно нарастал ураган выстрелов, криков, взрывов. И тогда Кос рукой подал команду «К машине!».

Танк с цифрой 102 на башне вышел на откос и остановился у пограничного столба с белым орлом на красно-оранжевом фоне, с орлом, который рвался в полет с вершины грузинской горы. Танк открыл огонь по другому берегу Одера, где частые разрывы покрывали низинные, изрытые окопами поля и неровные скаты насыпей. Укороченный ствол пушки изменил внешний вид танка, и неосведомленный человек мог бы подумать, что это оружие нового образца.

Из окопов, из леса, окружавшего танк, стали выбегать солдаты. Сержант Шавелло, постучав прикладом по броне, крикнул в сторону открытого верхнего люка:

— Танкисты, давайте с нами!

По крутому склону пехота скатилась вниз, а за нею, разрезая песок, словно корабль воду, двинулся танк. Химики прикрыли реку дымовой завесой, и при ясном уже свете дня видны были люди, бредущие по пояс, по грудь в клубах все сгущающегося дыма.

Дым прикрывал и «Рыжего». Янек, высунувшись из башни, подсказывал водителю, который почти ничего не видел:

— Влево. Еще чуть-чуть… Хорошо. Тише… Стоп!

— Готово. Малый вперед! — кричал сапер с парома.

— Вперед! — повторил Кос.

Офицер, руководивший переправой, пятился назад и руками показывал, какую гусеницу привести в движение, какой притормозить. Сквозь дым было видно лишь его грудь, голову и руки. По скрипу бревен экипаж «Рыжего» определил, что танк взошел на помост, а по плавному покачиванию, что они уже на пароме. Когда Саакашвили выключил двигатель, танкисты услышали плеск воды.

— Давай, давай! — кричал сапер.

Резкое тарахтение моторок доносилось сквозь стихающий уже грохот артподготовки. Паром дрогнул, от помоста поплыла башня, окруженная нечеткими фигурами саперов и пехотинцев.

С противоположного берега долетели первые снаряды неподавленной немецкой батареи. Разрывы всколыхнули берег, воду, прорвали дымовую завесу. Паром начало сильно качать.

— Все еще бьют, — заметил Густлик, разглядывая берег в перископ.

— Вслепую бьют, — ответил Кос.

— Глаза болят от дыма, и в горле першит, — пожаловался Григорий. — Вам наверху легче.

— Так иди сюда. Пока плывем, тебе все равно нечего там делать. И Томаша забери.

— Я не пойду, — заявил Черешняк. — Дым как дым…

Они втроем стояли у перископов, глядя на желтоватые клубы дыма, медленно плывущие над рекой. На противоположном берегу теперь уже только изредка гремели разрывы. Неожиданно они выплыли из густой завесы дыма. С моторных лодок, тянувших паром, застрочили ручные пулеметы и начали поливать немецкие окопы длинными очередями.

Окопы молчали, но из бункера, построенного в береговой дамбе, блеснул огонь орудия, стрелявшего прямой наводкой. Танкисты не услышали даже свиста снаряда — волной первого взрыва перевернуло одну из буксирующих лодок. Секунду спустя «Рыжий» дал ответный выстрел. Расчет был неточен: снаряд не долетел, взметнув вверх фонтан прибрежной грязи и песка.

Второй снаряд из бункера разорвался у парома — осколки пробили левый борт моторки, буксирующий трос ослаб и провис, лодка начала погружаться в воду.

Следующие два снаряда Кос всадил прямо в бункер, вверх взлетели искореженные бревна.

Паром, лишенный тяги, начал медленно разворачиваться, силой отдачи после выстрелов его опять отнесло в полосу дыма. Танкисты услышали голос сержанта Шавелло и увидели, что пехотинцы сбрасывают на воду резиновые понтоны и самодельные плоты и под прикрытием огня танка гребут что есть силы к западному берегу.

Оставшись одни, танкисты дали еще несколько очередей из пулемета и послали на берег шесть или семь осколочных снарядов. Видно было, как пехотинцы на подручных средствах добрались до мелководья, как бегут они по колено в воде, ведя огонь из автоматов. Потом все опять окутало дымом.

В густом облаке дыма течение уносило паром с танком, медленно разворачивая его. Треск очередей вступившего в бой десанта постепенно стихал.

— Так нас и к Гданьску отнесет, — неожиданно сказал Томаш и рассмеялся собственной шутке.

— Скорее, к Щецину, — буркнул Кос и приказал: — Проверь, Густлик, что там, на пароме.

Елень открыл люк, спрыгнул с брони и, обойдя танк кругом, заглянул в понтоны.

— Никого, — доложил он высунувшемуся из башни Косу. — Вот нашел два багра. — Он показал два шеста с железными наконечниками.

На паром соскочили Янек и Григорий. Через передний люк вылезли Томаш и Шарик.

— Вынесет нас из дыма прямо под пушки — и поджарят, как барашка. Лучшей цели не придумаешь, — заметил Саакашвили.

— Река поворачивает, течение может прибить нас к берегу, — размышлял вслух Кос.

— К фрицам, — вставил Густлик.

— Лишь бы пристать. Или нам удастся замаскироваться, или… Так просто они нас не возьмут. Ищите дно.

Томаш и Густлик встали на понтонах, опуская багры в воду.

— Есть, — тихо сказал Черешняк, стараясь затормозить движение парома.

— Держу, — ответил ему Густлик. — Дно…

Поочередно нащупывая дно и упираясь в борт понтона, они направляли паром на мелководье.

— Слева приближается берег, — шепнул Елень. — Это не наш.

— Будет наш, — заверил Янек. — У нас все равно нет выбора. Подтащим? — обратился он к Григорию.

Они сложили около гусениц автоматы, сбросили сапоги и куртки. Один за другим, тут же у борта, соскочили в воду. Бредя по грудь в воде, они ухватились за оборванные тросы. Шарик с минуту крутился на пароме, потом прыгнул в воду и поплыл вслед за своим хозяином.

Не прошло и минуты, как командир и механик уже вышли на мель и, таща за собой, словно бурлаки, паром, начали шаг за шагом приближаться к виднеющимся сквозь дым зарослям.

— Ивняк густой, как лес, — сказал Янек, тяжело дыша. — Может, прикроет.

Он оглянулся на паром и понял, что надежды его не оправдались: из кустов, окружавших заливчик, выскакивали солдаты в пятнистых маскировочных куртках и незаметно для Томаша и Густлика, склонившихся с баграми у борта, прыгали на паром.

— Немцы! — крикнул предостерегающе Кос.

Вместе с Григорием он бросился по воде обратно к парому, на котором они оставили оружие. Рядом плыл Шарик. На их глазах разыгрался бой.

Услышав возглас Коса, Густлик обернулся и одним ударом багра сбил с ног двух первых немцев. Третьего Томаш столкнул в воду. Елень потянулся за автоматом, закинутым за спину, Черешняк — за винтовкой, стоящей у танка, но немцы их опередили. Удар, еще удар, удар прикладом — и они упали, сваленные с ног, на помост.

В сторону стоящих по грудь в воде Коса и Саакашвили повернулись дула автоматов.

— Ком, ком хер![25] — кричал им унтер-фельдфебель.

— О, ви грос зинд ди польняше фише[26], — смеялся другой над мокрыми и безоружными танкистами.

Пока немцы покрикивали, Янек тихо приказал плывущей рядом овчарке:

— Домой, Шарик, Марусю ищи… Пошел…

Немцы подняли с помоста Еленя и Черешняка со связанными руками. Из воды вытащили Коса и Саакашвили и тоже связали им руки.

А тем временем Шарик нырнул между понтонами под паром, вынырнул с другой его стороны и, мерно загребая лапами, поплыл через реку, окутанную дымом. Уши он прижал к голове, а морду держал высоко над волнами.

Прошло довольно много времени, пока немцы сообразили, что собака исчезла.

— Во ист дер хунд, ду, во ист дайн…[27]

Лязгнул взведенный затвор автомата, очередь полоснула по воде у самой морды Шарика.

— Варте маль[28]. — Унтер-фельдфебель остановил неудачливого стрелка и, приложив к плечу винтовку Томаша, тщательно прицелился.

— Из моей? — возмутился Черешняк и, изловчившись, ударил фрица ногой под колено. Раздался выстрел, пуля пошла высоко в небо. Немец встал и, показывая на едва заметную в дыму голову собаки, приказал:

— Фойер!

Затрещали частые очереди, а унтер-фельдфебель подошел к Томашу и со всего размаха ударил его кулаком по лицу.

### 3. Атака на смерть

К югу от Костшина Одер очень похож на Вислу под Грудзендзем. Перемешали в нем свои холодные от тающих в Судетах снегов воды не только обе Нейсе, Быстшица и Бубр, не только Мала-Панев, которая берет свое начало южнее Ченстохова, и Барыч, стекающий с Тшебницких высот, но и Варта с Нотецом, вобравшие в себя воды южной части Поморского приозерья, Куяв, Земли Любушской и широкой Велькопольской низменности, вплоть до самых истоков на Краковско-Ченстоховском плоскогорье. Медленно несет Одер к морю свои воды, собрав их почти с половины территории Польши. Его волны удерживают большие корабли. А ширина реки такова, что ласточки не сразу пускают своих птенцов перелетать на противоположный берег.

Когда Шарик получил от Янека приказ вернуться, он еще не знал, какой длинный путь ему предстоит, — противоположный берег был затянут дымом. Одно он только понимал: случилось несчастье, нужно голову держать низко над водой и прижать уши. Услышав всплески от пуль первой очереди, он приналег изо всех сил, стал часто менять направление. Конечно, вода это не луг или лес, здесь не замаскируешься… Первая пуля просвистела высоко над головой. Раздались еще две длинные очереди: одна легла правее, другая — левее. Потом Шарик сразу нырнул в густую пелену желтоватого дыма, который укрыл его от пуль.

Шарик почувствовал, что устал. Он расслабился, сделал глубокий вдох и поперхнулся. Его вынесло на гребень волны, и в это время налетел целый рой пуль, пущенных наугад. Одна из них укусила в лапу, точно обожгла. Укусила так сильно, что свело мышцы и боль дошла до спины. Он сбился с ритма, хлебнул воды и, может быть, впервые почувствовал, что если берег еще далеко, то он, Шарик, не доплывет и огорчит Янека, Марусю, весь экипаж.

Берег был далеко, однако овчарка не замечала этого, потому что клубы дыма с места переправы все еще затрудняли видимость. Может быть, это и к лучшему. По крайней мере, можно было надеяться, что вот-вот за очередной полосой дыма появится песчаная отмель и лапы наконец коснутся дна. Это помогало превозмочь судороги, боль в груди и даже страх, который заставлял скулить и выть от отчаяния.

Но настала минута, когда мышцы отказались повиноваться, ослабла напрягшаяся до предела воля. Он закрыл глаза, вытянул лапы и погрузился в воду. Стало темно и холодно. Нос задел за что-то мягкое и противное, а раненая лапа зацепила за колючую проволоку, намотавшуюся на корягу. Он все-таки сумел оттолкнуться от дна и всплыть на поверхность. С минуту безуспешно работал лапами, вращаясь в водовороте, а потом сообразил, что раз ему удалось достать дно, то, хотя берега и не видно, в этом месте уже мелко.

Он осмотрелся и, заметив в нескольких метрах по течению реки небольшой островок, повернул к нему. Плыл с высоко поднятой головой, как будто силы вновь вернулись к нему. Наконец добрался до берега и пошел по песку, вырываясь из холодных объятий реки. С каждым шагом тело его становилось тяжелее, словно наливалось свинцом. Инстинктивно он попытался стряхнуть с шерсти тяжелые капли, но повалился и потерял сознание.

На островке едва хватало места для двух ивовых кустов да почерневшего от сырости бревна, принесенного половодьем. Даже птицы не вили здесь гнезд — так он был мал и пуст. А рядом на воде были видны следы боя, который шел выше по течению: солдатская пилотка, сломанное весло, разбитая и перевернутая вверх дном деревянная лодка.

Прошло, наверное, с полчаса, прежде чем над бревном поднялась и снова бессильно упала голова собаки. Шарик лежал на боку в медленно высыхающей луже и тяжело дышал. Затем он подтянул раненую лапу и, скуля, начал слизывать с нее кровь. Он смертельно устал, глаза сами закрывались. Голова то и дело тяжело тыкалась в песок.

Все это время невдалеке громыхал бой, и с каждым порывом ветра долетали сюда его звуки. Вдруг собака услышала четкое «ура» атакующей пехоты. Шарик поднял голову и огляделся: вражеский берег был далеко, свой — близко.

Овчарка собрала последние силы, повернулась и вползла в воду. Она постояла с минуту и, оттолкнувшись от дна, поплыла, все дальше и дальше удаляясь от острова. Ее голова то исчезала в волнах, то появлялась снова. Течение помогало собаке, несло к польскому берегу, и наконец лапы коснулись спасительного широкого песчаного мелководья.

Выбравшись на берег, Шарик даже не стал отряхиваться, чтобы не тратить время. Ведь Марусю нужно найти как можно быстрее. Оставляя за собой мокрые следы, припадая на переднюю лапу, овчарка потащилась по дну обрывистого оврага, чтобы выбраться наверх и направиться к лесу.

Пробираясь сквозь кусты, она припадала к земле, когда рядом проходили чужие, но сегодня никто не обращал на нее внимания: все были заняты начавшейся переправой и боем, который шел на противоположном берегу. Собаке все труднее было подниматься на лапы, мышцы сводила судорога, рана горела, а голова сделалась невыносимо тяжелой.

Никем не замеченная, овчарка добралась до дороги, по которой еще вчера ехала со своим хозяином к Марусе, осмотрелась по сторонам и, выбрав нужное направление, заковыляла дальше. Споткнувшись о корень, упала, ударилась лбом. Хотела спрятаться в кустах, но в глазах потемнело, и все вокруг исчезло.


…Когда Шарик очнулся и открыл глаза, то отчетливо увидел над собой две человеческие фигуры. Они о чем-то говорили, при этом один пренебрежительно махнул рукой, а другой уже поднял автомат, чтобы выстрелить.

При виде оружия Шарик рванулся и зарычал. Узнав сержанта из комендатуры, он хотел было помахать хвостом, но из этого ничего не получилось.

— Смотри за ней, чтобы не убежала, — уходя, приказал сержант солдату.

Сержант скоро вернулся с молоденьким хорунжим.

— Та самая. Узнала, даже хотела хвостом повилять.

— Я сразу догадался, что тот парень лазутчик, — сказал хорунжий. — Собаку с донесением послал через реку. Поэтому она такая мокрая и усталая. Возьмите ее и привяжите покрепче, а я в штаб позвоню.

Офицер ушел, а овчарка, позволив привязать на шею ремень, лежала на тропинке, набираясь сил, и доверчиво ждала помощи, посматривая на проходящих по дороге советских пехотинцев.

Солдаты шли не так, как на параде, но шаг их был твердый, и в такт ему колыхался ровный ряд касок.

Прошло одно подразделение, за ним, за последней шеренгой, на небольшой дистанции двигалось следующее. Шарик вдруг рванулся, натягивая ремень на шее: впереди подразделения шел Черноусов, а в первой шеренге на правом фланге рядом со здоровенными верзилами шагала маленькая санитарка Маруся-Огонек. Только было запевала затянул песню, как старшина неожиданно приказал:

— Отставить!

Ухо разведчика уловило собачий лай. Ну конечно, совсем близко лаяла, повизгивая, собака.

— Что это? — спросил он, поворачиваясь к Марусе.

— На Шарика похоже, товарищ старшина.

— Разведчики!.. Стой! Вольно.

Разведчики остановились, а Черноусов, свернув с дороги, увидел лежащую под сосной овчарку с ремнем на шее и со связанными передними и задними лапами.

— Какого черта! — выругался старшина и, не обращая внимания на часового, достал нож и разрезал ремни.

— Старшина! — хотел остановить его подбежавший хорунжий. — Не трогать! Это немецкая овчарка! На немцев работает.

— Ошейник видели? — спросил Черноусов.

— Это каждый может сделать. И не ваше дело, оставьте собаку.

Черноусов спрятал нож в ножны, встал и внимательно посмотрел на молодого офицера.

— Собака не немецкая, наша. Вот видите…

Шарик приподнялся, неуверенно встал на отяжелевшие лапы и, подняв морду, лизнул разведчика в руку.

— Не трогать, я сказал! Патруль!

Сержант и солдат встали рядом со старшиной с автоматами наизготовку.

— Да что вы? Пугать задумали? — Черноусов усмехнулся и, вложив в рот два пальца, задорно свистнул. Разведчики тут же окружили своего командира. — Ну что? Будете еще пугать? — обратился Черноусов к хорунжему и, повернувшись к своим, спросил: — Узнаете собаку?

— Еще бы! Это Шарик! Наш Шарик!

— Берите его на плащ-палатку. Он ранен и порядком измучен.

Огонек забинтовала овчарке лапу, перебитую пулей, и уложила ее в брезентовые носилки, подвешенные на двух винтовках, а Черноусов, по-уставному отдав честь офицеру, вернулся на дорогу, вполголоса приговаривая:

— Видали, какой начальник? Молодой, да ранний.

— Но почему собака здесь? Что с Янеком и ребятами? — беспокоилась Маруся.

— Поживем — увидим, — неопределенно сказал старшина Черноусов и, чтобы успокоить ее, добавил: — Может быть, они уже под Берлином?..

Разведчики построились без команды.

— Шагом… марш!

Не прошли и трех шагов, как кто-то в первой четверке свистнул и затянул песню, песню о дороге на Берлин.

До Берлина было рукой подать: от пограничного столба, который установил на берегу Одера экипаж «Рыжего», до самых Бранденбургских ворот по прямой всего шестьдесят семь километров. Кажется, недалеко, но все дороги и тропинки перерезаны противотанковыми рвами, бетонными заграждениями и металлическими ежами, минными полями и траншеями, а низины затоплены водами рек.

На рассвете 16 апреля в наступление перешли два советских фронта, а в их составе две польские армии. Еще никто не знал, когда будет прорвана оборона и как скоро закончится война.

Когда ранним утром паром с танком 102 в лавине наступавших войск подошел к западному берегу Одера, были среди фашистов такие, кто верил в перелом в войне, верил в гениальные политические планы фюрера, которому удастся столкнуть между собой союзников, верил в чудо-оружие, уничтожающее одним залпом целые пехотные дивизии противника и сметающее его танки. Они верили и старались бросить все силы на последнюю чашу весов грандиозной битвы.

На небольшом полигоне Кандлиц, укрытом среди лесов северо-восточнее Берлина, два противотанковых орудия вели огонь по танку Т—34. Один за другим снаряды попадали в башню, так сильно изуродованную, что трудно было не только различить номер, но даже распознать, что на ней изображено — орел или звезда.

Минута затишья — и снова грохот выстрелов, скрежет стали, разрываемой снарядом и насквозь прожигаемой палящими лучами взрыва.

На сигнальной мачте башни подняли флаг, означающий прекращение огня, однако одно орудие сделало еще выстрел. Снаряд попал в корпус ниже башни.

От удобного морского бинокля, укрепленного на штативе в наблюдательном бункере, поднял улыбающееся, счастливое лицо уже седеющий мужчина.

— Посмотрите, пожалуйста, господа! — сказал он с гордостью. — Из двенадцати — десять навылет.

— Неплохо. Поздравляю с отличным изобретением! — Тучный бригаденфюрер СС протянул руку, чтобы поблагодарить конструктора. — Сколько снарядов может дать ваш завод?

— В месяц мы можем…

— Я вас спрашиваю, господин инженер, о дневной продукции. Пятьсот или тысячу?

— Около трехсот.

— А если я отдам в ваше распоряжение отдел боеприпасов концлагеря Крейцбург? Вы, кажется, забыли, что сегодня на рассвете на южном и центральном участках берлинского фронта большевики перешли в наступление.

Третий наблюдатель, стройный, белокурый с симпатичным лицом капитан, только что оторвал взгляд от своего бинокля и повернулся к разговаривающим.

— Немецкие войска не отступят от берегов рек. — Щелкнув каблуками, он вытянулся. — Приказ фюрера: «Любой ценой удержаться на Одере!»

— Согласитесь, капитан, что даже несколько сотен снарядов нового образца облегчили бы нашим войскам выполнение приказа фюрера, — вставил конструктор.

— В этом приказе говорится: «Потерять время — значит потерять все», — сказал офицер. — Реорганизация предприятия сократит выпуск продукции, поэтому никто из нас не должен поступать необдуманно. Мне бы хотелось, герр бригаденфюрер, посмотреть, как эти снаряды поражают движущиеся цели. Подкалиберные рикошетируют больше, чем обычные. А как поведут себя кумулятивные? Не знаю, может ли эта прожигающая броню струя…

— Я понимаю, — оборвал эсэсовец, — но чрезмерная осторожность похоронила уже многие акции абвера.

— Так же как и поспешность, которая часто не давала возможности другому ведомству…

— Хватит, — оборвал его бригаденфюрер и крикнул: — Шарфюрер Верт! Затребуйте сюда исправный Т—34 из какой-нибудь дивизии. Со всеми потрохами, чтоб ничего не успели растащить, — объяснил он адъютанту, который вырос как из-под земли.

Адъютант выслушал приказ, щелкнул каблуками и, не говоря ни слова, удалился.

— Господа! Прошу к обеду!

— С удовольствием, — обрадовался конструктор и первым протиснулся в узкую щель, ведущую из бункера.

Капитан слегка коснулся рукой плеча эсэсовца и тихо спросил:

— Что нового в положении на Одере?

— Дела не так уж плохи, Клосс, — ответил тот. — Бои идут на первой и второй позициях. Третьей им не прорвать без ввода танковых соединений.

— Прямо против Берлина…

— Они увязнут на Зееловских высотах и на Альте-Одер, — заверил бригаденфюрер, подталкивая капитана к выходу. — Русские или поляки могут защищать свой дом с упорством цепной собаки, но у них в груди совсем не рыцарские сердца, которые вели далеко на восток отряды Вихмана, Альбрехта Медведя и Генриха Льва.

Обед был скромен. В пустующей комнате, недалеко от укрепленной батареи, за столом, обитым клеенкой, гости ели жареное мясо на жестяных тарелках. В спиртном недостатка не было: бутылки привезли с собой. Подвыпивший конструктор теперь громче, чем хотелось слушавшим, объяснял преимущество своих снарядов:

— Вращательное движение, вызванное нарезным стволом, в значительной мере уменьшало пробивную силу кумулятивного снаряда, уменьшая скорость струи газа с десяти километров в секунду до величины… Невращающийся снаряд стабилизируется вращающимся пояском на неподвижном корпусе…

— Конструктивные особенности являются государственной тайной, — холодно заметил Клосс.

— Ты прав, Ганс, — согласился инженер. Он допил свою рюмку, налил следующую и поднялся с места, побледневший от обильной пищи и большого количества выпитого вина.

— Вы знаете, как называется наше самое мощное чудо-оружие? Наш чудо-фюрер. — Он чокнулся с сидевшим напротив эсэсовцем.

Оба военных едва коснулись губами своих рюмок. Не время было для хвалебных речей. Возвеличивание фюрера до гения звучало как должное там, в Варшаве, в Париже или под Москвой, но здесь, в Кандлице, почти на подступах к Берлину…

Шарфюрер Верт незаметно вошел, наклонился над ухом своего начальника и о чем-то вполголоса доложил.

— И все они здесь? — спросил начальник.

— Так точно, герр бригаденфюрер, — ответил адъютант.

— Господа, — с улыбкой начал эсэсовец, — у меня для вас есть приятная неожиданность: перед нашими пушками стоит не только исправный Т—34 с нестандартной пушкой, но и весь его экипаж. Танк был захвачен сегодня утром у Одера.

— Экипаж? — удивился конструктор.

— Да. Я приказал, чтобы танк был со всем оборудованием, чтобы ничего не демонтировали, а они прислали со всем экипажем, — смеялся он, вставая из-за стола.

— За работу, господа!

Набросив плащи на плечи, они вышли. Слева под весенним солнцем поблескивал бункер с узкими темными щелями. Справа от него, в неглубоких окопах, зеленели на позиции два противотанковых орудия. Около них стояли навытяжку артиллеристы и отслуживший свое, с протезом вместо ноги, офицер, руководивший опытными стрельбами.

И тут же стоял покрытый пылью танк с надписью на броне — «Рыжий» и его экипаж, без головных уборов и ремней, в обмундировании, которое свидетельствовало о недавнем бое. У рядового под глазом был огромный синяк, а на щеке брюнета, кожаная замасленная куртка которого выдавала механика, кровоточила рана.

— О, да это же поляки, — удивился бригаденфюрер.

Тень пробежала по лицу капитана, дрогнули мускулы на щеках. Он окинул взглядом лица солдат и спокойно сказал:

— Никакой разницы, это такой же танк, как и остальные.

— Храбрые поляки под Берлином, — удивлялся эсэсовец, рассматривая пленных. — Немыслимо. Какая-то чепуха.

Он замолчал, прошел еще два раза вдоль короткой шеренги, взвешивая решение, и приказал:

— Боеприпасы из танка выбросить, все до единого снаряда и патрона. Где ремни и головные уборы? Верните их. Я хочу с ними поговорить как с солдатами…

Артиллеристы бросились выгружать боеприпасы, один из них принес недостающее обмундирование. Эсэсовец взял конфедератку ротмистра и, держа ее в вытянутой руке, подал танкистам.

Те стояли неподвижно, исподлобья глядя на немца.

— Кто из вас говорит по-немецки?

— Я, — ответил Кос.

— Каждый враг, который пересек немецкую границу, будет уничтожен, но я хочу дать вам возможность, если вы мужчины…

Томаш закачался и оперся о плечо Саакашвили. Затем надел конфедератку и, застегивая ремень, с ненавистью посмотрел на эсэсовца, облаченного в черную форму. Он ничего не понял, моргал опухшим подбитым глазом, чтобы лучше видеть, и старался глубже дышать, едва сдерживая нарастающую в желудке тошноту.

— Переведи! — закончил бригаденфюрер.

Он отошел на два шага и с видом победителя посмотрел на конструктора и Клосса, а потом тихо добавил: — Это будет хорошая шутка.

— Да, но я считаю, было бы лучше… — начал капитан и, наклонившись к самому уху эсэсовца, закончил свое предложение шепотом.

— Он обещает… — начал Янек, обращаясь к экипажу.

— Не верю ни одному его слову, — буркнул Густлик.

— Подожди, я должен им объяснить, — предложил Кос. — Он обещает, что, если один из нас доведет танк с расстояния тысячи метров до ста от этих орудий, мы будем свободны.

— Как это? — удивился Томаш.

— Он утверждает, что нас перебросят за линию фронта.

— Четыре минуты хода. Они успеют выпустить восемьдесят снарядов, — вполголоса подсчитывал Саакашвили. — Но калибр небольшой…

— Снаряды экспериментальные. Там стоит остов танка, дырявый, как дуршлаг.

— Я вам точно говорю, что эта эсэсовская свинья все врет, и думает, что мы законченные идиоты.

Со стороны Берлина донеслись глухие, далекие раскаты. Нет, это было не эхо от разрывов бомб, это надвигалась гроза. Вверх вздымалось, образуя серую наковальню, огромное облако, темное снизу. Предгрозовой порыв ветра перекатывал песок под ногами.

— Скажи ему, что я поеду, — сказал грузин, стиснув зубы.

— Гжесь… — начал Кос, но не закончил, встретив гневный взгляд Саакашвили.

— Кто из вас самый храбрый? — спросил бригаденфюрер, подходя ближе вместе со своими коллегами.

— Я поеду, — сказал механик и сделал шаг вперед.

— Ты поляк? — удивился эсэсовец.

— Для тебя поляк, черт бы тебя побрал! — вскипел грузин.

Эсэсовец усмехнулся, кивнул в сторону капитана и, подняв брови, заметил:

— Мой коллега предлагает… Переведите.

— Его коллега предлагает, — переводил Кос, — чтобы весь экипаж находился в танке.

— Чтоб ты сдох! — буркнул со злостью Густлик.

Шанс спастись был один из ста. Всего один шанс, что они сумеют проехать девятьсот метров, прежде чем танк остановится, объятый пламенем, прежде чем они погибнут, уничтоженные осколками разрываемой брони. И потом, даже если бы судьба им улыбнулась, оставался один шанс из тысячи, что этот высокопоставленный эсэсовец с двумя дубовыми листьями и серебряным квадратом на воротнике черного мундира и с черепом на фуражке сдержит свое слово. Их просто решили расстрелять «оригинальным» способом, и теперь им предстояло принять участие в жестокой игре — в атаке на смерть.

Первым тронулся залатанный вездеход с конструктором и офицерами, за ним «Рыжий». Танк вел немец, перегонявший машину с линии фронта на полигон. Экипаж стоял на броне, держась за поручни на башне.

— Хлопцы, бежим! — предложил Густлик.

— Далеко не убежишь. — Кос посмотрел на небольшой грузовик с вооруженными солдатами, который замыкал колонну. — Этот гад подумал бы, что мы боимся умереть в танке.

— Зря мне эта девушка приснилась. Свадьбы не будет.

Ехали в молчании, прижавшись плечами друг к другу. Каждый думал о своем.

— Медаль-то отцу вышлют? — спросил Томаш.

— Вместе всегда веселей, правда, Гжесь? — бросил Кос.

Грузин повернул голову, в его глазах стояли слезы.

Из первой машины начали что-то кричать. Капитан, встав на сиденье, показал рукой на остов обгоревшего танка. Башня, дырявая, как решето, выглядела вблизи как череп расстрелянного человека.

— У тебя много горючего? — спросил Елень.

Саакашвили кивнул головой и слегка улыбнулся, думая о том, что разница в общем-то небольшая, будет ли «Рыжий» пылать час или сгорит в несколько минут.

Когда он сделал шаг вперед перед строем и дерзко ответил гитлеровцу — на это потребовались все силы и остаток мужества. Сейчас он чувствовал, что мышцы у него словно из ваты, а сердце вот-вот выскочит из груди.

Немецкий механик затормозил и аккуратно поставил танк на исходную позицию. От орудий его закрывала невысокая двухметровая стена из бетона, выщербленная снарядами. Янек слегка толкнул Григория — пора сойти с брони танка и построиться.

Конструктор сидел на заднем сиденье машины и глупо улыбался, вытирая пот со лба.

Бригаденфюрер жестами объяснял Саакашвили, что после получения сигнала он должен начать движение, развернуться и гнать прямо на орудие.

Кос безразлично смотрел на все происходящее вокруг, словно лично его это не касалось, пока вдруг не вспомнил, что ведь он — командир экипажа. Механик и Томаш стоят рядом с ним, а Густлик… Где Густлик?

Прикрывая лицо ладонями, из-за танка показался Елень. За ним появился немецкий капитан, тот самый, который предложил, чтобы весь экипаж поехал в танке в полном составе. Офицер подскочил к Густлику и ударил его по лицу, потом в живот. Силезец согнулся, упав на колени, затем с трудом поднялся.

— Что случилось? — крикнул эсэсовец, вставая в машине.

— У этой собаки патроны были в кармане… — Капитан одернул мундир, стряхнул с лацканов следы пыли и вытащил из кармана шесть автоматных патронов.

— Ах вот как?! — удивился эсэсовец. — У каждой игры есть свои правила, которые нельзя нарушать, — со злорадством поучал он, обращаясь к тяжело дышащему Еленю.

Заработал мотор, и штабная машина двинулась в сторону орудий. Экипаж, теперь уже в полном составе, стоял около танка. Его охраняли солдаты с автоматами.

Черешняк приложил ладонь к распухшему глазу и что-то тихо прошептал. Саакашвили вытер мокрый лоб. Кос не мог подавить дрожь.

— Крепко тебе досталось? — шепотом спросил он Густлика.

— Да, крепко, — тяжело дыша, ответил Елень.

— У тебя были патроны в кармане?

— Нет. Это он сам мне их всунул.

— Сволочь!

— Не совсем.

— Почему?

Со стороны орудий поднялась в воздух ракета.

— Вперед! — приказал немецкий часовой.

На секунду все застыли как парализованные, а потом Кос более высоким, чем обычно, голосом скомандовал:

— По местам!

Натренированными движениями они быстро взобрались на броню, скользнули внутрь танка, который был для них домом, а сегодня должен был стать их братской могилой. Кос отклеил фотографию первого командира танка, снял оба его ордена и спрятал их в нагрудный карман.

Саакашвили пропустил вперед Томаша, сел на свое место, но не прикасался к рычагам, не ставил ноги на педали. Сцепив пальцы, он пытался остановить дрожание рук. Над открытым люком стоял часовой с направленным на него автоматом.

Григорий подумал, что было бы проще рвануться вперед, заставить часового выстрелить: пусть сразу, поскорее всему конец. Он прикрыл глаза, чтобы не видеть черного отверстия ствола автомата, сделал глубокий вдох и почувствовал признаки приближающейся грозы.

Как только верхние люки захлопнулись, в танке стадо темно: глаза еще не отвыкли от солнечного света.

— Ребята! — позвал Густлик, приседая за спиной Григория. — Прежде чем я по морде получил, капитан сказал, чтобы мы не поворачивали под стволы пушек, а вели танк прямо к терновнику, а там дорога по выемке ведет к лесу…

— Как он это тебе объяснил? — быстро спросил Кос.

— По-польски.

— Все равно догонят, — вставил Томаш.

— Но у нас есть возможность, Григорий, слышишь?

По лицу механика, который как завороженный смотрел на ствол автомата, катились крупные капли пота. Нервно дергались мышцы на скулах, зубы выбивали дробь.

— Гжесь, слышишь? — еще раз повторил за его спиной Кос и приказал: — Ложимся на дно, не упускать же такую возможность!

Саакашвили слегка кивнул головой, показывая тем самым, что все понял. Он вздохнул, облизал высохшие губы и взялся за рычаги. Потом потянулся влево, к кнопке стартера, нажал на нее и при этом случайно коснулся острия сабли. Сабля зазвенела. Он отдернул руку. Звон стих.

Он снова протянул руку и взялся за рычаг. До его слуха донеслись знакомые мелодии, затем они ослабли и вновь зазвучали, но уже яснее. Прикрыв глаза, чтобы свет радужными лучами проникал под веки, он прислушался.

Слов он еще не понимал. Это мог быть и Амиран Даресданидзе, созывающий танковый экипаж, и Георгий Саакадзе, призывающий восставших бороться против сафавидских захватчиков. Но призыв звучал, он был обращен к нему, Саакашвили.

Горное эхо неслось по зарослям терпкого кизила, над фиолетовыми лучами пахучей травы реханди, парило над виноградниками. Все сильнее звучал ритм песни, все настойчивее уносил ее вверх, и вдруг Саакашвили понял, что это Дедамитца — мать-земля благословляет идущих в бой грузин. Он глубоко вздохнул и неожиданно для себя, для экипажа и для часового запел сильным чистым голосом:

— Картвело тхели хмалс икар…

Часовой, не совсем понимая, что нужно делать, поднял выше автомат, а в это время со стороны орудий взметнулись вверх две ракеты и засветились на потемневшем небе. Он решил не делать шума и, забросив автомат за спину, процедил:

— Ну, давай вперед, поющий смертник… — И, как бы уступая танку дорогу, спокойно отошел к стоящему в укрытии грузовику.

Засвистел сжатый воздух, заработал двигатель, набирая обороты, и одновременно яснее зазвучали в ушах грузина голоса, сливающиеся в песню. Глухой бас двигателя усилил мелодию, перешел на высокие обороты и рванул танк с места.

— Видишь вон те кусты? — показал Кос механику.

Саакашвили кивнул головой, продолжая петь, затем легко потянул на себя правый рычаг, добавил газу.

Раздались два первых выстрела — один снаряд ударил в бетонную стену, второй коснулся башни и отлетел рикошетом вверх.

Танк, описывая небольшой полукруг, набирал скорость. Солдаты на грузовике что-то кричали, но шофер не отважился выехать из-за укрытия на простреливаемое поле.

«Рыжий» теперь полным ходом мчался прямо на грузовик.

Несколько солдат вскинули автоматы, но, прежде чем они успели сделать первые выстрелы, люк механика захлопнулся, как забрало. Немцы разбежались в разные стороны. Однако не всем удалось уйти, потому что танк протаранил машину, разбил двигатель, смял кабину, как старую газету, и вдребезги разнес деревянный кузов.

В объективах приборов, находящихся в наблюдательном бункере, все это было видно как на ладони. Столб светлой пыли поднялся над разбитой автомашиной, прикрывая очертания движущегося среди высокой травы танка. Рядом во все стороны разбегались крохотные фигурки солдат.

— Проклятье! — заорал бригаденфюрер и выбежал из бункера. Было слышно, как он кричит на артиллеристов и ругает их последними словами за то, что они не стреляют.

— Наши люди… — пробовал объяснить хромой офицер-артиллерист, показывая на солдат.

— Огонь! — приказал эсэсовец.

Немецкий капитан все это время не отрывал глаз от бинокля. Он видел, как танк завершил полукруг, разогнался до предельной скорости и достиг гряды цветущего терновника, который рос по обочинам дороги, ведущей к лесу. Башня танка то показывалась, то исчезала в неровном ритме движения. Одно за другим били орудия. Заряжающие вошли в ритм, наводчики ввели поправки. На броне появились первые следы попаданий.

Вернулся запыхавшийся эсэсовец и припал к окулярам бинокля.

— Достали их! — заметил капитан и за его спиной поднял вверх большой палец.

Никто из экипажа танка не видел этого пальца, поднятого в пожелании удачи. Томаш и Густлик лежали на дне танка, стонавшего от ударов снарядов. Кос подполз к своему постоянному месту и прилип к прицелу снятого пулемета. Широкая грунтовая дорога полигона поднималась на вершину небольшого холма.

— Близко! — крикнул Янек, увидев прямо перед собой деревья.

Григорий, сжимая рычаги, прильнул к перископу и уже не пел. В ответ на слова Коса он отрицательно покачал головой к процедил сквозь зубы:

— Нет. Теперь они запляшут.

Высоко вверху пропели два снаряда, и огонь неожиданно прекратился. Янек поднялся в башню, припал к перископу и сразу все понял: немецкие артиллеристы, направляя стволы орудий вслед за танком, передвигали их влево. Правая пушка уже не могла вести огонь, и офицер дал команду развернуть орудие.

Артиллеристы быстро вытащили сошники, и расчет второго орудия стал перетаскивать пушку на новую позицию.

В это время танк замедлил ход, покачнулся, замер на минуту, выбираясь из выемки. Вот он перевалил через насыпь, накренился вперед и ринулся на врага. Артиллеристы еще вбивали сошники орудий. Хромой офицер отдавал приказания, солдаты подносили снаряды из ящиков, но им уже не суждено было выстрелить. Танк обрушился на орудия и раздавил их. Тех, кто не успел отскочить, он вмял гусеницами в землю и, не задерживаясь ни на секунду, помчался дальше.

Из бункера вышел капитан Клосс с пистолетом в руке и с улыбкой посмотрел на удаляющийся, едва заметный за деревьями силуэт танка. Возле бункера сидел офицер-артиллерист и отстегивал сломавшийся протез, напевая себе под нос старую фронтовую песенку об убитом товарище, лучше которого не найти.

— Верт! — позвал бригаденфюрер своего верного адъютанта. — Сообщите в соседние части и на позиции зенитных орудий об этом взбесившемся пустом ящике. Пусть целятся спокойно. В танке нет ни одного снаряда.

В то время когда звонили телефоны и радиостанции передавали тревожные сигналы, в середину ползущей через лес вражеской колонны автомашин с боеприпасами с боковой дороги врезался танк, похожий на привидение. Башня была в пробоинах, подкрылки болтались и дребезжали, к броне передней части корпуса прицепились неизвестно где сорванные обломки металлических предметов.

Прежде чем водители успели заметить орла на броне, танк столкнул одну из машин в кювет, набрал скорость и, ударив сзади очередную жертву, свалил и ее с насыпи. Бензин из разбитого карбюратора вылился на коллектор, вспыхнуло пламя, начали взрываться снаряды.

Грузовики, идущие в голове колонны, увеличили скорость и у въезда на мост разнесли пост службы регулирования движения. Солдаты охраны выстрелили вверх, но водители уже загнали машины на мост и остановились, воткнувшись в колонну артиллерийских орудий, двигавшуюся с противоположной стороны.

В образовавшуюся на мосту пробку с ходу врезался «Рыжий» — затрещали перила, посыпались в воду раздавленные машины.

Танк заметили на немецких позициях зенитных орудий, расположенных на ближайшей высоте. Сверкнул огонь выстрела, и на мосту разорвался первый снаряд. Командир батареи в бинокль наблюдал за пробкой на мосту, видел темный силуэт танка, показавшийся из груды разбитых машин. Шесть мощных стволов 88-мм калибра уверенно удерживали танк в прицеле. Дорога за мостом опускалась и насыпь закрывала танк, поэтому офицер, не медля, скомандовал:

— Огонь!

Снаряды попали в цель. Их мощный удар сорвал башню и, перевернув ее, отбросил на насыпь. Похожая на пустую скорлупу огромного ореха, она слегка дымилась. Офицер усмехнулся и спрятал бинокль в футляр.

«Рыжий», неторопливо передвигая гусеницы, сполз с шоссе по крутой насыпи, преодолел мелкий ручей в низине и выкатился на поросший кустарником пологий берег. Движение это напоминало бесплодные усилия перерезанного пополам дождевого червя.

Металлическая прямоугольная коробка с черным кругом вместо башни выползла на вспаханное поле, зацепила прошлогоднюю скирду и повалила ее на себя. Сталь погрузилась в сырую землю, корпус осел, гусеницы вхолостую перемешивали грязь. Двигатель захлебнулся, потом вновь взревел, опять захлебнулся и, наконец, заглох.

Наступила мертвая тишина, тишина, которая обычно предшествует буре. Из-под бесформенной копны гнилой соломы виднелись только часть гусеницы и угол передней части танка.

Медленно двинулась заслонка перископа механика и упала — так закрываются веки смертельно раненного человека.

### 4. Подрывная команда

Юго-западный ветер развеивал дым над бомбардируемым Берлином и все больше прижимал к земле грозовую тучу, в центре которой время от времени сверкали молнии. Когда по радиосети, соединяющей батареи противовоздушной обороны, передавали тревожное сообщение об уничтожении танка западнее Ритцена, в наушниках уже стоял сплошной треск.

— Прорвана оборона на Альте-Одер? — запрашивали друг друга радиотелефонисты, прикрывая ладонями микрофоны.

— Нет. Один танк. С первого же выстрела ему «шляпу» сняли, — хвалились зенитчики. — От нас видно.

— Что видно?

— Башню этого танка…

Никому и в голову не пришло пойти по следам гусениц и найти сам танк, который, как слепой, смертельно раненный зверь, переполз через высотку и, придавленный стогом прошлогодней соломы, завяз во вспаханном поле.

Налетел резкий, порывистый ветер — предвестник грозы — и принес с собой первые крупные капли дождя, расплескал их по скирде, спрятал в соломе. Те, что упали на металл, оставили темные пятна, превращаясь в пар на теплой броне. Сверкнула яркая молния, загрохотал гром, начался ливень. Потоки воды быстро заполнили борозды, смывая следы гусениц. Сверкало и грохотало так часто, словно природа хотела показать, что она способна сравниться с мощью артиллерийской подготовки.

Свет молний, проникая в танк, вырывал из мрака неподвижные фигуры членов экипажа.

Григорий еще не пришел в себя после лихой езды: лежал на спине, раскинув руки, и хватал воздух короткими глотками, как будто с трудом отгрызал кусок за куском. Томаш, втиснутый в излом брони, левой рукой придерживал вещевой мешок, а в правой инстинктивно сжимал топорик. Густлик сидел на корточках за спиной Янека, который находился на месте механика, осматривая местность.

— Далеко до этого дома? — тихо спросил Елень.

— Близко.

— А до леса?

— Метров двести по открытому полю.

— В дождь, может быть, проскочим?

— С вышки увидят.

— А когда ехали, что же они — не видели?!

Черешняк молча прислушивался и, потеряв самообладание, резко заявил:

— Они нас видели и придут. Придут и подожгут. Я в этом гробу не останусь.

— Сиди, не бойся. — Густлик положил тяжелую ладонь на его колено. — Солома после дождя мокрая…

— Тише, вы! — прервал их Кос, с минуту прислушиваясь к глухому шуму, который доносился сквозь свист ветра, и опять уткнулся в объектив перископа.

За редеющими косыми полосами дождя он увидел выезжающую из леса полевую кухню, которую тянул небольшой старый трактор. На сиденье под брезентовой крышей сидел солдат, одетый в резиновый плащ с капюшоном. Он ехал в направлении двухэтажного дома в виде башни, вмурованного в высокую стену. Под самой крышей сверкали умытые дождем форточки.

Трактор подъехал к воротам, которые, однако, оставались закрытыми. Только после того как солдат ударил колотушкой по рельсу — один раз и после этого еще три, — кто-то внутри открыл небольшое окошечко в стене. Приехавший с кухней подал термос, получил назад пустой и одну за другой просунул три буханки хлеба. Потом уселся на свое место под брезентовой крышей и поехал, покачиваясь на выбоинах грунтовой дороги.

— Привезли обед, — объяснил Кос.

— Много? — спросил Густлик, который, избежав смерти, ничего не имел против того, чтобы перекусить.

— Термос и три буханки хлеба.

— Шесть человек. Что там может быть?

— Не знаю. Даже повару не открыли, он постучал и просунул все через окошко в стене.

— Это опять какой-нибудь испытательный полигон… Как бы нам здесь снова не перепало.

— И то правда. Надо удирать. — Он повернулся и озабоченно посмотрел на механика. — Григорий… Гжесь, сможешь?

Грузин молча кивнул.

— Я попробую, — предложил Елень. — Пока идет дождь…

Он развернул свое мощное тело и начал осторожно раздвигать солому в задней части танка, прокладывая себе узкий тоннель. Сначала двигался медленно, потом добрался до менее плотных слоев и наконец почувствовал дождь на ладонях, прохладу ветра на лице. Сдвинул шлемофон с головы и через паутину соломы внимательно осмотрел залитое водой поле. Вокруг никого. Как барсук, выполз он из поры и, повернув голову, тихо позвал:

— Вылезайте.

Первым, извиваясь как уж, выполз Янек, и вдвоем они помогли выбраться Саакашвили, вытягивая его за левую руку. В правой грузин судорожно сжимал саблю.

— Единственное оружие, — как бы оправдываясь, шептал он.

Минута молчания тянулась бесконечно.

— Вот дьявол.

Вместо головы Черешняка они увидели в соломенном коридоре туго набитый вещмешок.

— Тьфу! — Елень махнул рукой. — Смерти боится, но еще больше боится за свой мешок. Такого быстрее пуля найдет.

— Ну нет, — заверил Томаш, вычесывая пальцами стебельки из волос.

Все четверо прокрались на другую сторону стога. Дальше начиналось чистое поле, на которое слева смотрели узкие, как бойницы, окна из-под крыши белого дома, а с башни — часовой с пулеметом.

— Он был там? — спросил Густлик.

— Нет. Сейчас только вылез.

— Чтоб ему пусто было!

Елень не мог прийти в себя от холода. Тело сотрясала нервная дрожь. А дождь все шел, и тиковый мундир начал темнеть от влаги. Грузина колотило от холода, и он с нетерпением подгонял остальных:

— Ну идемте же. Я могу первым.

Кос внимательно изучал поле. Единственная возможность спастись — это по глубокой ложбине, описывающей едва заметный полукруг, пробраться в сторону леса. Под прикрытием стога нужно было пробежать два метра в сторону, упасть в ложбину и в дождевой воде, по жидкой грязи, ползти не поднимая головы.

— Ребята, застегните шлемофоны, чтобы вода в уши не попадала, — приказал Кос и согнулся, чтобы прыгнуть первым.

За Косом с большим трудом последовал Григорий, которому очень мешала сабля.

— Дай-ка этот ножичек, — остановил его Густлик и, выждав немного, как заяц, прыгнул в ложбину.

Ливень забрызгал грязью лица и гребенчатые шлемы так, что головы стали похожими на глыбы глины, которые неизвестно почему медленно передвигаются по полю.

Последним полз Томаш. Через каждые три-четыре метра он останавливался на минуту и подтягивал веревку, на которой был привязан его вещмешок.

Никем не замеченные, они добрались до первых деревьев, петляя среди пней и высматривая наиболее надежное укрытие. Наконец Янек нашел небольшую ложбинку, поросшую кустами орешника и ольхи, которые успели уже одеться листвой. Они забрались в самую густую чащу, накрылись брезентом, что раздобыли еще на подземном заводе, и прижались друг к другу, как волчата в логове.

— Пригодился и чехольчик, хоть на голову не капает, — стуча зубами, проговорил Густлик.

— Весь в дырках… Ни к черту… — вставил Томаш.

И он сразу, же подумал о том, что дырявый или целый — все равно домой этот брезент не потащишь. Коня отец получил от генерала в Гданьске, корову пригонит плютоновый, что на левом берегу Вислы живет, а вот дождутся ли они сына своего — это еще не известно.

Долго молчали. Боялись двинуть онемевшими ногами, чтобы не растерять тепло, которое собралось под брезентом. Только когда где-то высоко, покрывая шум ливня, просвистел тяжелый снаряд, все вздрогнули и переглянулись. Кос промолвил лишь одно слово, но таким тоном, будто произносил имя любимой девушки:

— Дальнобойная… Останемся живы, Томек, — я тебе целую палатку найду. Наши денька через два могут быть здесь.

Черешняк не ответил. Все прислушивались к тишине, которую нарушали барабанящие по брезенту капли затихающего дождя.

— Хоть бы немного солнца, — вздохнул Григорий. — Все промокло. У нас в Грузии даже зима теплее…

Янек достал из кармана гимнастерки фотографию командира и его ордена, старую фотографию отца, все это тщательно завернул еще раз и спрятал вместе с ухом тигра.

— Придут по следам и сожгут танк, — огорчился Томаш.

Снизу потянуло холодом, и Еленя передернуло.

— Все равно его теперь не отремонтируешь.

— И гармонь там осталась.

— Остались мы без крыши над головой, — сокрушался грузин.

— И с пустым брюхом, — добавил Густлик.

— Ты думаешь, их точно шестеро? — тронул его за плечо Янек.

— Кого шестеро? — не понял Густлик.

— Ну там, за стеной.

— Раз три буханки хлеба, значит, шестеро.

— А нас четверо.

— Но если с саблей и топориком… — без энтузиазма добавил Елень. — Вот если бы винтовку… Не сидели бы здесь… — оживился он. — За стеной и суше, и безопаснее…

— Хватит разговоров, — оборвал Кос. — Внимание, экипаж! — Он повернулся, встал на колени, и, будто очнувшись от сна, все окружили командира.

— Когда повезут ужин… — Он заговорил так тихо, что пришлось наклонить головы, чтобы лучше слышать.

Дождь вскоре прекратился, и они вылезли из-под брезента. Янек приказал размяться, произвести рекогносцировку местности в радиусе полукилометра и одновременно поискать оружие. К сожалению, ничего не нашли. Обнаружили лишь лесной завал и минное поле на просеке…

Грязь на гимнастерках начала подсыхать и кусочками крошиться, когда последовала команда занять выжидательную позицию. С этой минуты никто не должен был проронить ни слова. Сменялись по два человека. Слушали внимательно: с востока доносились непрерывные глухие раскаты канонады, но в лесу было тихо.

Григорий первым уловил далекое урчание двигателя и поднял руку. Молча заняли уже установленные места в засаде.

Шум мотора был слышен все яснее. По дороге пробежал заяц, и Янек решил, что это хороший признак, потому что зверь ничего не учуял.

По лесной дороге громыхал старый трактор, за ним на прицепе — полевая кухня. Под брезентовой крышей сидел тот же широкоплечий солдат, рядом с ним на перекладине сушился плащ с капюшоном. Дорога шла по широкой просеке через редкий лес, стволы деревьев были далеко друг от друга. Еще сверкали лужи и блестела мокрая трава.

Там, где были большие выбоины, трактор замедлял ход, тарахтел на первой скорости, осторожно карабкаясь, чтобы не расплескать ужин. Металлические колеса шли по выдавленным колеям, между которыми на неровной дороге торчали корни, старая трава и кое-где бурел замшелый камень.

Когда задние, высокие колеса поравнялись с незаметным на первый взгляд холмиком посреди дороги, из-под вымазанного грязью брезента появились руки и схватились за тракторный прицеп. Кос поднялся с земли, вскочил на трактор и, оказавшись за спиной немца, свистнул.

Изумленный солдат сорвался с сиденья, выхватил плоский штык из ножен на поясе, но сильный удар в подбородок свалил его на землю. Солдат сразу же, как хороший боксер, вскочил на ноги, не выпуская из рук оружия. Он уже хотел броситься на Янека, но в эту минуту подоспели Густлик и Томаш. Елень едва успел уклониться от удара; Черешняк огрел солдата по голове, тот потерял сознание. Сильные руки потащили его в лес.

Янек остановил трактор, отрегулировал двигатель на малые обороты и проверил захваченную винтовку. Не выпуская ее из рук, он соскочил на землю, заглянул в боковые контейнеры в поисках чего-нибудь, чем можно было бы подкрепиться, нашел буханку хлеба и круг колбасы.

— Гжесь! — закричал он и, когда Григорий прибежал, показал ему найденные продукты: — На четверых!

Саакашвили разрезал хлеб и колбасу саблей. Кос взял свою порцию, но едва успел откусить, как из леса появился Черешняк со своим вещмешком и топориком в руках. За ним шел Густлик, переодетый в немецкий мундир, на ходу надевая ремень с подсумком.

— Ну как? — спросил Кос.

— Завернули, забросали травой, — ответил Густлик.

— Палатка-то пропала, — с сожалением заметил Томаш.

— Тебе же новую обещали…

Янек раздал хлеб и колбасу, а затем вместе с Григорием и Томашем улегся на металлическом полу кабины трактора. Густлик посмотрел сбоку, не видно ли кого, стукнул по чьей-то высунувшейся ноге, сел за руль, прибавил газу и резко рванул с места.

— Не дергай, — поучал его из-под сиденья Григорий, — сцепление спокойнее выжимай.

Елень с набитым ртом не мог ответить и только, опустив вниз руку, успокаивающе похлопал механика.

Дальше события развивались быстро; они дожевывали последние куски, когда трактор подвез их к воротам в высокой стене. Густлик затормозил и, не заглушая двигателя, сошел с трактора; посмотрел вверх, проверяя еще раз, нет ли кого на вышке. Взял термос и поставил его на край узкой полки. Затем решительно стукнул колотушкой один раз, немного погодя — еще три раза. С минуту подождал, хотел постучать снова, но тут засов заскрипел, и ставня отворилась. Показалась фигура немца, рука потянулась к термосу.

— Ну, давай наконец, — буркнул он.

Густлик отодвинул немного термос, чтобы труднее было достать. Солдат, потянувшись за термосом, наклонился и всунул голову в отверстие. Елень левой рукой притянул его за плечо к себе, а правой изо всех сил ударил кулаком по шее.

— Готов, — произнес он.

Кос подскочил сбоку и помог ему вытащить немца.

— Не пролезет, черт! Толстый очень, — шепнул Густлик.

— Отпустите его, — приказал Янек, ставя винтовку к стене. — Я попробую.

Немец скатился обратно, а Кос, сложив руки над головой, просунулся в отверстие. Елень схватил его за бедра и втиснул, как буханку в печь.

Кос упал на руки, сделал кульбит, окинул быстрым взглядом двор, зеленую клумбу с разноцветными анютиными глазками, плоский бункер, шлюз, противоположную стену. Взяв автомат оглушенного немца, Янек подскочил к воротам и рванул огромный висячий замок на толстых скобах. На счастье, соседняя с воротами калитка была закрыта только на засов. Достаточно было его отодвинуть, чтобы она без звука открылась. Во двор один за другим ворвались Густлик в немецком мундире, Саакашвили с саблей в руке и Томаш со своим топориком.

— Останься здесь, — приказал Кос Черешняку. — Отвечаешь головой, — добавил он, показывая на немца, лежащего без сознания.

Все это происходило здесь, у ворот, около будки часового, в тени, под аккомпанемент работающего на малых оборотах двигателя. Но, несмотря на это, наверху услышали шум, кто-то поднимался на вышку к пулемету. Чтобы увидеть, что делается под самой вышкой, немец перегнулся через поручни и, прикрыв глаза от лучей заходящего солнца, спросил:

— Вилли, зачем ты открыл ворота?

Кос молниеносно поднял автомат к плечу и, откинувшись назад, сделал почти вертикально только один выстрел. Немец дернулся, голова и плечи перевесили, и он начал сползать вниз.

Немец сползал все быстрее, но, прежде чем он оказался на земле, танкисты отскочили, и Кос скомандовал:

— Вперед! Еще четверо!

Они забежали за угол дома и прижались к стене. Саакашвили притаился под окном. Янек бросился в открытые двери, за ним Густлик.

В больших высоких сенях у стен стояли деревянные ящики, на толстых крюках лежали весла, в углу виднелись спасательный круг, свернутые канаты и две пары резиновых рыбацких сапог выше колен. В глубине винтовая лестница вела на второй этаж.

Кос толкнул дверь направо и вбежал в пустую комнату, в которой стояла одна табуретка и телефон на небольшом столике.

В это время из левой комнаты в сени вышел уже пожилой обер-лейтенант с противогазом, полевой сумкой и биноклем на груди. Он с удивлением посмотрел на Еленя и спросил, возмущенный выстрелом:

— Это ты стрелял?!

За его спиной в открытых дверях появились две головы в касках. С минуту все молчали, разглядывая странного солдата в немецком мундире, с лицом, вымазанным грязью. Вдруг обер-лейтенант принял строевую стойку. Густлик тоже встал по стойке «смирно» и покорно выслушал нотацию сапера.

— Здесь специальная подрывная команда. Ни один человек…

За спинами немцев появился Григорий со своей саблей в поднятой руке.

— Правого, — приказал ему Густлик.

— Вас?[29]

— Капуста и квас, — буркнул Елень, «угощая» офицера прикладом.

— Ваша, — заревел грузин, ударяя рукоятью сабли в прикрытый каской лоб немца справа.

Третий вывернулся, отскочил в сторону и скрылся в сенях направо. Густлик бросился за ним, но не успел и сильно ударился о захлопнувшуюся дверь.

Немец бросился к телефону, схватил трубку:

— Алло, говорит подрывная команда… «Хохвассер»… Подрывная команда…

Янек вернулся из дальней комнаты, подскочил и упер ствол автомата ему под ребра.

— У нас все в порядке, — подсказал он шепотом.

— У нас все в порядке, — послушно повторил тот, положил трубку и поднял вверх руки.

Всех троих пленных связали веревками, которых было достаточно в сенях, и посадили у стен под веслами. Обер-лейтенант понемногу начал приходить в себя, а тот, которого Саакашвили ударил рукоятью сабли, прикладывал связанные ладони ко лбу, на котором выросла здоровенная шишка цвета спелой сливы.

Елень и Саакашвили присели на ящиках. Кос встал у приоткрытых дверей и крутил в руках бинокль обер-лейтенанта, изредка поглядывая во двор. Немного посовещались.

— Бункер пустой? — спросил Кос.

— Я проверял, — кивнул головой Густлик.

— Одного не хватает. Может быть, их пятеро было?..

— Раз, два, три. — Елень подсчитал сначала автоматы, которые были у них в руках, а потом показал на оружие, лежащее на полу. — Один еще где-то должен быть.

— Гжесь, — приказал Янек, — найди этого последнего. Он без оружия и не уйдет незамеченным. Он где-то здесь, в доме. А мы приведем в порядок трактор, прежде чем начнут искать повара.

Саакашвили кивнул головой и с автоматом наизготовку, с саблей на ремне пошел на поиски немца.

Кос поддел штыком крышку одного из ящиков. Елень вскрыл другой.

— Где взрыватели? — спросил он пленных.

— Не надо. — Кос махнул рукой и показал внутрь ящика, в котором лежали мины разных калибров. — Обойдемся без взрывателей. У них не хватает взрывчатых материалов, берут что под руку попадется.

— Они все лучшее израсходовали в Варшаве. Но что они тут хотели взорвать? — Густлик поплевал на ладонь.

— Потом. Сначала кухня, — оборвал Кос и осторожно взял две мины.

Густлик еще раз проверил, хорошо ли связаны пленные, закрутил конец веревки на вбитый в стену крюк, который служил подпоркой для весел. Большой моток тонкого шнура он засунул в карман. Осторожно, без особых усилий взвалил себе на плечи ящик с минами и вышел вслед за Янеком.

Тем временем Томаш работал у ворот, чтобы не томиться в бездеятельном ожидании: убитого он подтащил к стене и уложил в дровяном сарайчике, где стояли лопаты, вилы, старые цветочные горшки и другой огородный инвентарь. Нашел большую банку с немецкими надписями, открыл ее и, понюхав, спрятал в карман: при прививке фруктовых дичков весьма необходимая вещь. Затем вышел во двор и, ткнув ногой немца, которого оглушил Густлик, решил про себя, что тот очнется не скоро.

Томаш посмотрел через калитку, не идет ли кто, на поле со сваленным стогом, под которым после дождя уже не видно было танка, — везде тихо и пустынно, только рядом неторопливо тарахтит трактор.

Вздохнув, он начал опустошать контейнеры полевой кухни. На вытянутую левую руку одну за другой уложил три буханки, прижав их подбородком.

— Вот так набрал, — неожиданно услышал он за спиной голос Густлика.

— Один черный, белого и в помине нету, — буркнул он, делая вид, что ему все безразлично.

— Неси в дом, а мы здесь сами, — приказал Кос.

— Давай быстрей, — поторапливал его Густлик, видя, что Томаш собирается что-то сказать. — Потом скажешь.

Оставшись вдвоем, они действовали быстро, без лишних слов. Сначала посадили и привязали к рулю трактора убитого на вышке немца, а потом принялись за мины.

Работа была рискованная, требовала выдержки и умения; неразорвавшаяся мина очень опасна: порой едва ее коснешься — и конец. А здесь трактор не только трясется, но то и дело вздрагивает, дергает прицеп и чуть дымящуюся кухню.

— Готово?

— Порядок.

— Иди за стену.

— Я?

— Ты.

— Ты же командир!

— Вот именно. Проваливай.

Недовольный тем, что ему досталось, как минуту назад Черешняку, Елень отступил и смотрел, как, стоя на тракторе, Янек сильно выжимает сцепление, включает передачу и очень осторожно трогается с места, понемногу прибавляя газ. Когда трактор рванулся. Кос перешел на прицеп, соскочил с него и двумя огромными прыжками достиг рва у дороги.

Трактор медленно удалялся на второй скорости. Выждав еще немного, Кос повернулся в канаве, пополз назад в направлении ворот и, будто под сильным огнем, бросился в калитку прямо в объятия ожидавшего там Густлика.

— Я весь взмок, пока тебя ждал.

— Удирай!

— Я еще раз посмотрю, как покойник управляет.

Елень осторожно высунул голову и посмотрел в трофейный бинокль. Стекла приблизили трактор, неторопливо ползший вверх. Под кухней и сзади на прицепе висели мины, взрыватели болтались в нескольких сантиметрах от земли. Один из них коснулся камня, зацепился за пего. Елень убрал голову, стер пот со лба.

— А если не взорвется?..

Раздался взрыв. Они увидели над стеной черный дым, бесформенные куски металла в нем. Танкисты с удовлетворением посмотрели друг на друга.

— Это было бы… — бросил Густлик и вытянулся, будто докладывая: — Герр оберст, наш бравый повар подорвался на мине.

Кос тщательно запер калитку.

— Сейчас только бы шестого найти и сидеть тихо, пока наши не придут.

— Неплохо было бы что-нибудь перекусить, а?

### 5. Обер-ефрейтор Кугель

Получив приказ найти пропавшего немца, Саакашвили шаг за шагом обследовал местность, прилегающую к шлюзу. А увидел он не так уж и много: высокую кирпичную стену, окружавшую прямоугольный двор с круглой клумбой в центре, на которой цвели анютины глазки — желтые, голубые, фиолетовые. Вдоль стены тянулась молодая прозрачная изгородь из кустарника и росло несколько молодых тополей.

Когда-то здесь, видимо, было очень красиво, но сейчас за клумбой, у самого края шлюза, виднелся бетонный бункер, плоский, как сплющенный гриб, камуфлированный в черно-зеленый и бронзовый маскировочные цвета. «Гриб» исподлобья смотрел на три стороны света темными глазницами бойниц.

Переплетенные спирали колючей проволоки преграждали к нему путь. Нужно было обойти бункер, чтобы по крутой лестнице добраться до стальной двери, на которой кто-то черной краской намалевал кривые буквы.

Дверь была приоткрыта. Саакашвили вошел внутрь, нащупал выключатель и был очень удивлен, когда у потолка под сетчатым колпаком засветилась небольшая лампочка. В бункере имелись два небольших боковых погребка, видимо для боеприпасов, и несколько закрытых металлическими плитами погребков — не настолько больших, чтобы там мог спрятаться человек. Может быть, здесь аккумуляторные батареи для освещения?

Выходя, Саакашвили присмотрелся к надписи на двери. Написано было, конечно, не по-грузински и не по-русски, поэтому, прочитав с большим трудом лишь «Кугель» и «Пудель», он оставил это занятие.

Шлюз был глубоким. Потемневшие от сырости, коричневые от мха каменные плиты были уложены вертикально на высоту нескольких этажей. Внизу стояла пустая баржа. У Григория закружилась голова, когда он смотрел на эту баржу, и ему пришлось отступить назад и схватиться за чугунный выступ, отполированный канатами. Гжесь присел на нем отдохнуть.

Закрытые ворота шлюза отделяли его от большого озера. Узкий с перилами деревянный мостик вел на другую сторону, но туда незачем было идти: ровная пашня, разрытая рвами и окопами, переходила дальше в трясину, а надпись «Внимание! Мины!» не манила на прогулку.

«С противоположной стороны никто не придет, можно быть спокойным», — подумал Саакашвили и решил доложить об этом Янеку. Посмотрел еще на север, где ровные, защищенные насыпями поля пересекал канал, и повернул в сторону дома.

Ноги подкашивались, он чувствовал слабость во всем теле. Пока искал шестого немца, пока выполнял приказ, старался ни о чем другом не думать, а теперь снова почувствовал боль в висках — будто сдавили черен — от мысли, что нет «Рыжего». Танк, подбитый на Балтике, сегодня был разоружен, а потом уничтожен, уничтожен, уничтожен…

Григорий обошел заграждения вокруг бункера, машинально миновал клумбу и цветочные грядки. Наученный солдатским опытом, он, вместо того чтобы сразу войти в сени, посмотрел сначала в маленькое окошко в стене, в котором кто-то давно выбил стекло, а паук сплел густую паутину.

С удивлением увидел, что пленные, вместо того чтобы сидеть у стены, лежат на полу, будто разбросанные взрывом. Однако сразу догадался, что не двигался только офицер, которого Елень нокаутировал прикладом. Тот, с шишкой на лбу, скорчившись, старался натянуть канат, конец которого был зацеплен за крючок. Третий, сидевший раньше с краю, вытянулся, поднял руки и пальцами пытался ухватиться за разбросанное на полу оружие.

Вот он что-то сказал своему приятелю, тот еще раз оттянул связанные ноги так далеко, как только мог. Немец, который тянулся за оружием, рванулся, выпрямился, схватился за ремень.

Теперь у него дело пошло быстрее. Он сел, поджал колени и, воткнув между ними приклад, взвел затвор. Теперь он мог стрелять, несмотря на связанные руки.

Но прежде чем он поднял глаза и направил ствол на дверь, Саакашвили подскочил и ударом ноги выбил у него оружие. Тяжело дыша, он стоял над немцем. Из головы не выходила мысль о танке. У него дрожали губы. Сидящий с краю пленный казался ему все более похожим на бригаденфюрера СС, стоило заменить лишь знаки различия на мундире.

Вытащив треть сабли из ножен, Саакашвили отступил назад. Потом, не сводя глаз с пленных, он снова сделал полшага вперед, как бы выбирая дистанцию для удара.

Немец поднял связанные руки, чтобы закрыть голову. При виде связанных рук Григорий опомнился. Оперся о раму и вытер ладонью пот.

В двери появился Томаш. Осмотревшись, он аккуратно сложил хлеб, втащил за ворот все еще не пришедшего в себя немца, которого Елень оглушил у калитки, и молча смотрел то на Григория, то на пленных, ожидая, что будет дальше.

Григорий горячо заговорил:

— Они могут посылать нас на смерть, убивать и расстреливать безоружных, а их нельзя. Понимаешь? Нельзя. Им можно…

— Понимаю, — кивнул головой Черешняк. — Елень объяснял. Но посадить в подвал можно.

— Точно, — начал успокаиваться механик. — Здесь неплохие подвалы.

Вдруг дом задрожал и над шлюзом загромыхали раскаты нескольких взрывов; резко захлопнулась дверь.

— Уже минами достают, — обрадовался Саакашвили.

У гладкоствольного орудия радиус действия небольшой, и залп из полковых минометов свидетельствовал о том, что линия фронта находится не далее пяти километров.

— Это гражданин командир и гражданин плютоновый подорвали кухню. — Черешняк вывел его из заблуждения. — Имитируют артиллерийское попадание…

Он черпал чашкой воду из ведра и по очереди поливал то одного, то другого пленного. Они начинали приходить в себя, когда возвратились Елень и Кос.

— Ну вот, все собрались. Гуляш в термосе…

— Подожди, — прервал его Янек. — Сначала надо выставить охрану.

— Я пойду, — добровольно вызвался Томаш.

— Хорошо, — кивнул головой командир и обратился к механику: — Что это ты их на веревке держишь?

Саакашвили удивленно осмотрел веревку и ничего не ответил.

— Чтобы отправить в подвал, — выручил его Черешняк, задерживаясь на лестнице. — Там стены толстые и замки крепкие.

— Вот именно, — подтвердил Григорий и добавил: — Этот за оружием тянулся…

Забыв, что он должен отвести их в подвал, отошел в угол и прилег на канатных катушках, уткнув голову в ладони.

Остальные члены экипажа обменялись взглядами. Томаш вздохнул и отправился на пост. Янек повел пленных в подвал; Елень резал хлеб, мыл миски, приготовляя еду.

— Гжесь, возьми саблю и помоги, — попросил он, держа большую банку консервов в вытянутой руке.

— Нет, — мрачно ответил Саакашвили.

— А шестого не нашел?

— Нет.

— Я допрашивал пленных, — вмешался Кос, вешая ключ на крючок у двери. — Утверждают, что никого здесь больше не было, что их было пятеро.

— Хлеб брали на шестерых — упирался Елень, вскрывая банку штыком.

— Может, собака была? — предположил Янек с грустью.

— Пудель, — неожиданно сказал Саакашвили.

— Почему пудель? — удивился Кос.

— А кроликов, случайно, ты нигде не видал? — полюбопытствовал Густлик.

— На бункере написано «Пудель».

Янек выбежал из сеней, но вскоре вернулся.

— Точно — собака?

— Чепуха. Кто-то намалевал: «Глупый Кугель стреляет в пуделя».

— Что это значит? — заинтересовался грузин.

— Такая присказка: якобы глупая пуля выстрелила в пуделя. Бессмысленная. И с ошибкой, потому что пуля, по-немецки «кугель», женского рода, и должно быть не «глупый», а «глупая»…

Елень поставил миски с гуляшом, разложил намазанный консервами хлеб на столе, принесенном из комнаты, и крикнул:

— Томек, спустись хоть на пол-лестницы, получи свою порцию.

Первые куски разбудили голод. Прошло больше четырнадцати часов после завтрака на правом берегу Одера, а легкий перекус в лесу, как утверждал Елень, только раздразнил аппетит. Ели не спеша, старательно, молча, брали добавки.

Через открытую дверь доносилась канонада приближающегося фронта, был виден шлюз и бункер, погружающийся в темноту, — до захода солнца оставалось не более получаса.

Густлик потянулся, отложил ложку и подошел к крутой лестнице, ведущей на наблюдательную вышку.

— Томек, хочешь добавки? — задирая вверх голову, спросил он.

— Нет.

— Видишь чего-нибудь?

— Ничего.

Елень вернулся к столу.

— Швабам в подвал отнести?

— До утра попостятся, — решил Кос.

— Конечно. А теперь у нас еще есть время. — Елень начал загибать пальцы левой руки: — Обед был…

— Ужин, — поправил Кос.

— Ужин я еще съем, вот отдохну только. Значит, обед был, на голову не капает, наши все ближе…

Когда западный ветер стихал, из-за Одера отчетливо были слышны не только залпы орудий, но и треск стрелкового оружия — словно кто семечки на горячей сковородке поджаривал.

— Только бы не пришли, — вздохнул Кос.

— Не придут. У них эта специальная подрывная команда — святая святых.

— Даже если они и догадаются, то можно защищаться, пока артиллерия или танки стену не развалят.

— А «Рыжего» нет, — произнес Саакашвили.

С минуту все молчали. Янек положил механику руку на плечо и тряхнул его.

— Гжесь, не надо. Выживем — будет другой.

Густлик встал, расправил плечи.

— Пойду выкупаюсь. — Взял с окна большой кусок коричневого мыла и положил в карман. — Когда мы топали через поле — стыдно сказать, куда мне грязь заползла.

— В воду сразу после обеда?

— Не после обеда, а перед ужином. Снимите все грязное, я вам выстираю.


На дне шлюза царил полумрак. Мелкие брызги воды, поднимаемые взмахами рук, серебрились под лучами проникавшего света. Плеск волн, ударявшихся о стены, повторяло глухое эхо.

Переплыв водоем по диагонали, Елень ухватился за стальной прут и, опустившись по шею в воду, отдыхал. Он заметил, как из стены бьет тонкая струйка и крутой дугой падает вниз, подчеркивая огромную силу воды, запертой воротами шлюза.

Густлик представил себе эту силищу, и на мгновение ему сделалось не по себе. Он нырнул поглубже. Когда собрался вынырнуть, неожиданно обнаружил на небольшой глубине у ворот шлюза несколько замаскированных тяжелых фугасов, соединенных толстой проволокой. Вынырнув немного в стороне, он заметил комплект тротиловых шашек, прикрепленных к стальным распоркам ворот. Измерил на глаз расстояние до баржи, стоящей в противоположном углу, и легко, чтобы не зацепить провода, оттолкнулся ногами от ворот и поплыл на спине, ритмично работая руками.

С борта баржи свисала веревочная лестница. Елень вылез по ней из воды и, шлепая по палубе босыми ногами, проверял, не высохло ли обмундирование, которое было развешено на причале. Неприятно заскрежетал стальной крючок в каменной стене.

— Тоскливо скрипит, — проворчал он.

Насвистывая, Густлик старательно намыливался и думал о том, что, когда вернется к своим старикам и будет рассказывать о своих приключениях на войне, ему, наверное, не поверят. Да и рассказ может выйти не больно красивый. Вот хотя бы сегодня: были на волосок от смерти, потом захватили важный объект в тылу врага, но вместо того чтобы сидеть с оружием наготове и распевать национальный гимн, размахивая красно-белым флагом, он намыливается и черт знает что насвистывает. Решил и про стирку, и про купание не рассказывать.

Зачерпывая ведром воду, он начал лить на голову одно ведро за другим, чтобы сполоснуться. Мыльная вода стекала на доски, просачиваясь в трещины. Слышно было тихое журчание. Каждый звук отдавался эхом, и это усилило отчаянный крик снизу:

— Ты что, другого места не мог найти, идиот?

Густлик от неожиданности выронил ведро и отскочил за рулевую будку. Кто этот немец, который называет его идиотом и недоволен тем, что здесь, а не в другом месте он моется?

После короткого замешательства он пришел в себя, прикрыл бедра полотенцем, схватил короткий багор и соскочил вниз, под палубу.

Здесь лежали открытые и закрытые ящики с боеприпасами, фаустпатронами, но никого не было. На корме он заметил дверь, закрытую на засов. Рванул ее и скомандовал:

— Выходи!

Из-за двери высунулся немец в мундире, без ремня, облитый мыльной водой. Он поднял руки, увидев направленное на него острие багра.

— Обер-ефрейтор Кугель, — испуганно отрекомендовался он.

— Ты взят в плен, — сказал Елень. — Не надо было снизу подглядывать, тогда мыло не попало бы тебе в глаза.

— Яволь, герр… Но я не знаю этой формы…

— Марш! — Елень выгнал его на палубу. — Я тебе покажу, что это за форма. Кругом! Смирно!

Немец послушно повернулся кругом и встал по стойке «смирно», а Густлик за его спиной быстро надевал гимнастерку и натягивал брюки, изучая взглядом металлические ступеньки на стене шлюза и соображая, как отсюда выбраться. Сокрушенно подумал: как же рассказывать этот эпизод? Опустить намыливание и ополаскивание? Тогда почему, спросят, этот Кугель не высидел под палубой и обнаружил свое пребывание криком?

У входа в сени, у самого стола, за которым обедали, сидели в нижнем белье вымывшиеся Янек с Григорием. Они чистили и проверяли оружие, набивали магазины автоматов.

— Трудная мелодия. Напой еще раз, — попросил Кос.

Саакашвили повернул голову и тихо запел:

— Картвело тхели…

Янек подпевал ему, стараясь правильно произносить слова.

— Слова трудные.

— Ты думаешь, для меня польские легче? Пшепрашам, попроше, пшиноше… Трудные, но красивые. Твои — как свист сабли, рассекающей воздух, мои — как крик орла в горах.

— Ну наконец-то! — смеясь, Янек схватил его за плечи. — Ты опять прежний Саакашвили, а не выжатый лимон.

— Посмотри, — сказал Григорий, показывая во двор.

По дорожке вокруг клумбы шел немец в мундире, без ремня, и в поднятых руках нес мокрые брюки и куртки. За ним шагал Густлик с багром в правой и двумя фаустпатронами в левой руке.

— Не было шестого, а он есть, — торжественно объявил он. — Не искал — сам нашелся.

— Где он был?

— Закрылся в складе на барже. Там гора боеприпасов и этого добра. — Он положил на стол «трофеи».

— Теперь нам и танк не страшен, — успокоился Янек.

— Может, провинился, и обер-лейтенант посадил его под арест? — добавил Елень.

— Почему не в подвал?

— Не знаю. — Он повел плечами, кончая развешивать на веслах выстиранную одежду, которую подавал ему пленный. — Но если его спросить, он скажет. Опусти руки, — жестом показал ему Елень и начал представлять Косу: — Обер-ефрейтор…

— Обер-ефрейтор Кугель, — быстро добавил тот. — Я из подрывной команды «Хохвассер».

Кос встал и, не выпуская из рук автомата, в который вставлял магазин, подошел к пленному, всматриваясь в его отекшее лицо и выцветшие глаза, за очками в деревянной оправе. Во взгляде сержанта было столько презрения, что обер-ефрейтор отступил на шаг и ударился о ручку весла.

— Янек… — Густлик легко толкнул командира. — Ты его знаешь?

— Нет.

— Так почему ты на него так смотришь?

— Глупый Кугель застрелил пуделя. Понимаешь, этот Кугель мужского рода. Этот шкуродер застрелил собаку.

— Не застрелил, — по-польски ответил пленный. — Не застрелил, ошибка, — повторил с твердым акцентом, но правильно. — По-немецки это значит «сделать ошибку», так же как по-польски «быка стшелич».[30]

— По-польски говорит? — удивился Елень.

— Поляк? — не смягчая взгляда, спросил Кос.

— Немец, — запротестовал тот.

— Почему ты знаешь польский язык?

— Я из Шнайдемюля, по-польски этот город называется Пила, я там был в зингферайн.

— В хоре, — подсказал Густлик.

— Да, в хоре, а в нем была одна девушка. Думал, она станет моей женой, а она не хотела говорить по-немецки.

— Что означает эта надпись? Что за ошибка? Почему ты спрятался на барже?

— Не спрятался.

— Его там заперли, — сказал Елень.

— Они посадили меня под арест, потому что я говорил: не надо взрывать шлюз и уничтожать город.

— Кто должен был взорвать шлюз?

— Наша подрывная команда «Хохвассер».

— Зачем?

— Здесь озеро, — показал вверх рукой, а потом опустил ее. — Шлюз держит воду, а внизу — у канала Ритцен. Когда противник войдет в город, тогда команда затопит его и не пустит противника дальше. Гитлер сказал: «Любой ценой удержаться на Одере».

— А ты бы хотел пустить воду? — спросил Елень.

— Найн, — подумав, ответил немец. — Гитлер капут, но Германия, люди нихт капут. В Ритцене мой дом и розы. Четыреста роз. «Хохвассер» уничтожит розы, все уничтожит и ничего не изменит: война проиграна… — Немец говорил это с истинной болью в голосе. Потом замолчал и стоял с опущенной головой. Как всегда, в минуты тишины еще отчетливее слышно было артиллерийскую канонаду. — Я говорю… Герр обер-лейтенант, никто сюда больше не придет. Достаточно перерубить провода — и город будет спасен. Теперь, когда нет нацистов, шлюз останется и розы тоже останутся…

Немец стоял в сенях лицом к двери. Лучи заходящего солнца отражались в стеклах очков и освещали его лицо. Танкисты, внимательно слушая, неподвижно стояли перед ним. В том, что говорил Кугель, была какая-то правда, которая заставляла их забыть о войне и думать о том, как спасти город и розы…

Слова пленного прервал резкий металлический удар колотушки у ворот: один удар, пауза и еще три удара.

Ситуация изменилась мгновенно. Янек и Саакашвили моментально связали обер-ефрейтора и заткнули ему рот кляпом. Густлик надел немецкую куртку, пояс и шлем.

— Присматривай за ним, — приказал Кос грузину, а сам с Еленем, схватив оружие, побежал к воротам.

Стук раздался снова.

— Подожди! — крикнул Елень и, надвинув шлем на глаза, выглянул в окошко в стене.

На другой стороне стоял солдат с сумкой на груди. Ствол автомата торчал за плечом.

— Пакет. — Связной протянул конверт и книгу для расписки. — Повар отдал богу душу, — сообщил он.

— Да, мы видели, — по-немецки ответил Густлик.

Связной сел на велосипед и укатил, а Елень закрыл окошко и задвинул засов.

— Этот Томаш, черт бы его побрал, ничего не видит, — ворчал он, отдавая пакет Косу. — Прочитай-ка, что там Гитлер пишет.

— Надо лампу зажечь.

Вернувшись в сени, они закрыли двери, опустили занавески на окна. Саакашвили зажег карбидную лампу — электрическое освещение было только в бункере. Елень поднялся на несколько ступенек и спросил:

— Томаш, ослеп ты, что ли?

— Я видел, но подумал, что проедет мимо.

— Много будешь думать, быстро состаришься. Докладывай…

— Все идет неплохо, ребята, — оживился Кос. — Штаб нашего отдельного специального саперного батальона сообщает, чтобы мы были в готовности, потому что завтра на подступах к Ритцену можно ожидать появления польских большевистских частей, то есть нашей армии… Вытащи у него кляп и развяжи руки.

Саакашвили выполнил приказание и пододвинул немцу табуретку.

— Садись.

— Теперь можем вернуться к прерванному разговору, — усмехнулся Кос. — Значит, ты предложил обер-лейтенанту не выполнять приказ, а он посадил тебя под арест на баржу, стоящую в заминированном шлюзе…

Несколько минут тянулось молчание. Где-то недалеко раздались залпы тяжелой артиллерии. Показались языки пламени. Немец встрепенулся.

— Это наши, — успокоил его Густлик и добавил: — Можешь меня поблагодарить, что твои не отправили тебя к богу в рай.

Опять молчание. Немец сидел с опущенной головой.

— Где фугасы и откуда их должны были подорвать? — спросил Кос.

Немец поднял голову и, окинув танкистов недоброжелательным взглядом, произнес:

— Ни слова больше.

— Ни слова? А почему?

— Фронт еще не прорван. Я не хочу, чтобы город был затоплен. Ни обер-лейтенантом, ни вами.

Кос так и подскочил.

— Ты думал, что фронт уже позади? Тебе людей не жалко, а только розы! Посади его, Гжесь, в подвал, только отдельно от тех.

Саакашвили кивнул очкарику головой и первый стал спускаться по лестнице. Елень стоял задумавшись, Кос ходил взад-вперед.

— Сидит, — сказал Григорий и бросил ключ на стол, на котором лежало оружие.

— Отмокает, — сказал Густлик.

— А мы-то собрались пригласить его в нашу компанию. Обер-ефрейтор Кугель, спаситель роз и городков… — продолжал Кос с хмурым задумчивым видом, меряя сени шагами. — Чуть-чуть и мы бы сделали такую же ошибку…

— Застрелили бы пуделя, — поправил Елень.

### 6. Жребий

Кос быстрыми шагами ходил взад-вперед по сеням. Елень то и дело заслонял лампу ладонью, чтобы не погасла от движения ветра, посматривал на командира экипажа и наконец не выдержал:

— Далеко тебе еще?

— Докуда?

— Не знаю докуда, но ты все ходишь и ходишь…

— Отцепись, — буркнул Янек. — Хожу, потому что думаю…

— О чем? Может, нам скажешь?

— Скажу.

Он присел на табурет между Еленем и Саакашвили, посмотрел внимательно им в глаза.

— Ребята… — Янек быстро вывернул нагрудные карманы, вынул мокрый сверток, нашел толстый карандаш и, отодвинув оружие, начал чертить. — Здесь мы, здесь озеро и шлюз… Дальше канал, а внизу Ритцен. Город, конечно, укреплен, в стенах бойницы, в подвалах окна с автоматами. Все это можно затопить.

Все трое еще ниже склонились над столом.

— Под шарнирами ворот заложен тротил, а провода ведут в бункер, — подсказал Густлик. — Только проверить, в порядке ли взрывная машинка, и взорвать.

— Прямо сейчас?

— А чего ждать?

— Наших. Город должен быть затоплен, когда пехота пойдет в атаку. Не позже и не раньше. Оборона будет прорвана, дивизии выйдут на Зееловские высоты и… на Берлин.

— А как узнать время наступления? — спросил Саакашвили и, машинально развернув вынутый Косом сверток, увидел ордена, тигриное ухо и две фотографии.

Янек взял фотографию и принялся так внимательно ее рассматривать, будто увидел впервые. Улыбка озарила его лицо.

— Надо сообщить обо всем нашим, и по сигналу взорвем.

Замигала лампа, пламя немного ослабло, потом снова вспыхнуло. На стене заколыхались большие тени.

— Надо перейти линию фронта.

— Я могу, — предложил Григорий.

— Я пойду, — решил Кос, касаясь уха тигра. — У меня большой опыт — по тайге ходил. Могу передвигаться бесшумно, как Шарик.

— Нет, командир, тебе нельзя идти. Ты должен командовать, — возразил Григорий.

— Правильно. Ты должен командовать, — поддержал его Елень. — Если немцы что-нибудь пронюхали, придется защищать шлюз, а тогда надо уметь командовать.

— Это не танк.

— Да, не танк, «Рыжего» больше нет, — печально сказал Саакашвили.

— Все равно: командир ты, и никуда тебе нельзя идти.

— Пусть жребий все решит. — Янек взял со стола коробку, вынул три спички.

— Подожди. Жалко ломать, — удержал его Елень, достал три патрона и поставил в ряд на столе. — Кому достанется зажигательный, тот и идет, — показал он на патрон с черной головкой.

Кос посмотрел на него и ничего не сказал. Одно дело — тащить спички, это похоже на забаву. Совсем иначе выглядели патроны с золотистыми, сверкающими медными гильзами, несущие в себе смерть. Он почувствовал на миг холодок в груди.

— Согласен, — сказал Григорий, поднимая шлемофон. — Кому черный — тому в путь.

— Хорошо, — согласился и Янек.

— Нет, — неожиданно услышали они решительный голос с лестницы.

Черешняк подошел к столу, положил еще один патрон.

— Хочешь идти через фронт? — спросил Густлик.

— Если мне достанется… — ответил Томаш.

Кос протянул руку, взял положенный Томашем патрон и с минуту вертел его в руках.

— Ты ушел с поста?

— Сверху плохо видно.

— А ты знаешь, о чем идет речь?

— Знаю. Уши у меня не заложены ватой, слышал, — усмехнулся солдат.

Янек внимательно посмотрел ему в глаза и молча поставил четвертый патрон рядом с тремя. На стене застыли огромные тени членов экипажа.

Григорий глубоко вздохнул и одним движением смахнул все патроны в шлемофон.

— Кому? — спросил он.

— Сам бери, — сказал Кос и почти одновременно с ним протянул руку.

Саакашвили быстрым движением достал патрон, пододвинулся к лампе и отложил — не тот.

Кос не спеша разжимал пальцы. Увидев головку патрона, он с досадой бросил его на стол. Теперь они оба с Григорием внимательно смотрели на оставшихся.

Густлик как будто оттягивал время, но, когда Томаш незаметно перекрестился и протянул руку, он задержал его.

— Забыл, что говорил вахмистр Калита? Поперед батьки в пекло не лезь. Сейчас я… — Елень достал патрон и поставил его на стол.

Три пары глаз пристально смотрели на Томаша. Он поднял руку, но тут же отдернул ее. И так было ясно: в шлемофоне остался зажигательный.

— Пан плютоновый, позаботьтесь о вещмешке, — тихо произнес он.

— Хватит тебе с этим плютоновым! Не знаешь, как меня зовут?

— Густлик.

— Ну вот, — хлопнул он Томаша по плечу и на миг притянул к себе.

— В немецком обмундировании пойдешь? — спросил Кос.

— Нет, в своем.

— Почти высохло. — Янек потрогал висящее на веслах обмундирование. — А портянки мокрые. Возьми мои.

— Я сажи наскребу, — предложил Григорий. — Ее надо растереть с маслом, намазать лицо и руки, чтобы быть совсем незаметным.

— Туч сегодня нет. Полярная звезда будет с левой стороны, — сказал Янек.

— Я умею ориентироваться по звездам. Приходилось ночью пробираться по лесу, — ответил Томаш.

Сбросив немецкие брюки, он надел свои. И теперь старательно наматывал портянки, расправляя их; натягивал грязные сапоги.

— Месяц скоро спрячется, тогда и пойдешь, — решил командир экипажа.

Томаш прикрыл веки, точно его слепил свет.

— Пойду до темноты, чтобы глаза привыкли.

Он повернулся кругом и вышел в соседнюю комнату. Сел на стул, спиной к окну, сдвинул фуражку на глаза…

Через минуту скрипнула дверь и вошел Кос.

— Не разговаривай ниже чем с командиром полка. Все объяснишь так, как слышал. Они могут взять этот город без потерь. Пусть дадут с исходных позиций три длинные красные очереди в направлении шлюза. Как пойдет вода, у них будет четверть часа, чтобы без огня ворваться в Ритцен.

— Три длинные очереди, четверть часа, — повторил Томаш. — Не забуду. Лучше ничего не записывать.

— Вот, если хочешь, кисленькие конфеты, — сказал Янек и вышел.

Черешняк на ощупь открыл жестяную коробку, положил леденец в рот.

В открытое окно заглянул Густлик.

— Томек…

— Что?

— Давай я пойду.

— Нет, пан плютоновый… Густлик… В танке гармошка осталась…

— Найдешь другую. Давай я пойду, а?

— Нет. Конфет хочешь?

— Какие конфеты? Ты что, рехнулся?

Томаш остался один. Издалека с порывом ночного ветерка донеслось эхо автоматных очередей и разрывов мин.

Едва узкий месяц скрылся за темными тучами на горизонте, под стеной шлюза замаячили четыре фигуры.

— Готов? — тихо спросил Кос.

— Готов, — глухим голосом ответил Черешняк.

Заскрипели засовы калитки. Саакашвили обнял Томаша, отыскал в темноте его ладонь и вложил в нее эфес сабли.

— Подержи в руке. Она придает смелость.

— Будешь возвращаться, захвати пива, — пробасил Густлик.

Открылась дверь, и на фоне ясного неба они увидели фигуру Черешняка в полевой пилотке, с автоматом на груди. На вымазанном сажей лице сверкали только белки глаз. Тень закрыла выход, и он исчез.

— В добрый путь! — сказал Кос, закрывая дверь.

Все трое вернулись в сени. Саакашвили снова зажег лампу.

— Закончим с оружием — и спать.

— Я первый заступлю на дежурство, — вызвался Григорий.

Янек в знак согласия кивнул головой. Помолчали. Некоторое время слышно было только позвякивание стали.

Густлик, вынимавший патроны из магазина к немецкому автомату, первый прервал молчание.

— Молодец Томаш! Хороший человек из него будет.

— Будет, если перейдет, — уточнил Григорий.

— Дорога трудная, — добавил Кос.

— Эх, чуть не забыл, мы же еще не ужинали.

Густлик взял два больших куска хлеба, плоским штыком разрезал банку консервов пополам, намазал консервы на хлеб и начал есть.

— Вам тоже намазать? — спросил он, постукивая по железу.

— Давай, — согласился Григорий. — Только потоньше, чтобы челюсть с шарниров не сорвалась.

В этот момент раздался сильный условный стук в ворота.

Переглянувшись, схватились за оружие. Густлик первым бросился в соседнюю комнату, перескочил через перила и подбежал к стене.

— Кто там? — спросил он по-немецки грозным голосом.

Тишина. Только грохотом напоминал о себе далекий фронт.

— Кто там, черт возьми?!

Все трое притаились у ворот с оружием наготове.

Снова тишина. Елень осторожно приоткрыл окошко и выглянул. Потом закрыл его, открыл дверь и, осмотревшись еще раз, втащил какой-то большой предмет.

— Что это? — прошептал Кос.

— Сейчас увидим, — ответил тихо Григорий.

Вместе с Косом они вошли в сени, Густлик следом за ними; он положил на стол гармошку, а на гармошку грязную, еще мокрую от дождя уланскую фуражку ротмистра с потемневшим от сырости околышем. Кос не знал, смеяться или сердиться. Саакашвили прыснул со смеху, зажимая рот ладонью.

— Ну и скопидом! — закричал Густлик. — Если на дороге ему попадутся подковы, то он не дойдет до цели, начнет их собирать.

Григорий заступил на дежурство. Он не захотел стоять на вышке, потому что Черешняк сказал, что сверху видно лишь линию фронта на востоке, где время от времени вспыхивали разрывы, и зловещее зарево на западе — над Берлином. Лучше было слушать, сидя перед входом в сени. Поблизости никаких звуков, кроме монотонных всплесков со стороны шлюза. Иногда ворочались пленные в подвале или вздыхал кто-нибудь из друзей. Григорий сидел, прислушивался и прикидывал в уме, как уговорить остальных членов экипажа, чтобы, несмотря ни на что, не бросать «Рыжего». В бригаде несколько танков после срыва или повреждения башни использовались как тягачи, которые вытаскивали поврежденные танки с поля боя. Танковый тягач приносит много пользы, но если экипаж не согласится переходить на техническую службу, то можно было бы поставить новую башню. Все равно должны были менять пушку…

Незаметно сзади подошел Янек Кос и присел рядом.

— Еще не время сменять, — запротестовал Саакашвили.

— Знаю, но не спится, — прошептал он. — Я все думаю, хорошо ли, что Томаш пошел. Самый молодой из нас, недавно на фронте.

— Но ведь жребий…

— Не все можно решать жеребьевкой.

— Знаешь, Янек, надо подумать нам насчет «Рыжего».

— Не беспокойся о «Рыжем». Кто знает, что принесет нам завтрашний день. Да и до утра еще далеко.

Зашевелился Елень на своей постели из канатов и вскоре подсел к ним.

— У швабов подрывная команда — святое подразделение. А тут еще и специальная, — объяснял он. — Так что до утра, наверни, никто не придет, если только с завтраком…

— Ты почему не спишь? — спросил Янек.

— Мухи кусают… Интересно, дойдет Томаш к нашим?

Все молчали. Со стороны Одера донесся звук, который быстро перерос в грозный гул моторов. Почти одновременно разорвалась осветительная бомба и затявкали зенитные пушки. Потом содрогнулась земля, все шире разливалось рыжее зарево пожара.

Все трое встали и, подняв голову, пытались рассмотреть на черном от дыма небе улетающие самолеты.

— Советские или польские? — раздумывал Густлик.

— Все равно. Штук шесть было, — сказал Григорий.

— Сбросили на Ритцен, — сказал Кос. — По всему видно, утром наши будут брать город.

— Бомбардировка могла помочь Томашу.

— Или помешать.

— Хороший солдат из всего пользу извлечет, — сказал Григорий. — Когда-то давным-давно персы окружили замок Ксани. Защитники замка храбро оборонялись, но у них не было еды, а главное — воды. Тогда один из лучников пустил стрелу в орла, пролетавшего над стенами замка. Мертвая птица упала во двор, вместе с рыбой, которую держала в когтях. Начальник не разрешил съесть рыбу, он выбросил ее через бойницу. Персы нашли рыбу и сняли осаду, уверенные в том, что у защитников еще много и пищи и воды.

— Все будет в порядке, — успокаивал Густлик друзей. — Томаш не так глуп, как кажется.

— Помните, как Скшетуский удрал из Збаража? — Янек немного подумал и спросил: — Может, лучше было бы двоих послать? Если бы один не перешел или с пути сбился…

— Я могу… — оживился Густлик. — В швабском мундире… Если даже кто и спросит…

Раздался условный сигнал, но какой-то тихий, деликатный.

— Вернулся… — шепнул Кос и инстинктивно потянулся за автоматом.

Все трое спокойно подошли к воротам, заняли заранее определенные места и приготовились к бою, хотя и не верили еще в нависшую опасность.

— Кто там? — лениво спросил Густлик.

— Открывай, — ответил спокойный голос.

— Что за спешка? Здесь специальная подрывная команда «Хохвассер», — говорил Густлик, а тем временем медленно приоткрывал окошко, чтобы взглянуть, кто там.

— Здесь СС, — прозвучал резкий ответ. — Открывай!

— Четверо, — шепнул Елень Косу.

— Впускай. Только не стрелять, — приказал Янек, едва шевеля губами.

— Один момент, — громко ответил Густлик, стучавшим, вытаскивая засов и широко распахивая калитку.

На территорию шлюза вошел офицер в черном мундире, а за ним трое здоровенных верзил с автоматами.

— Где обер-лейтенант?

— Один момент! — повторил Густлик. Он хотел закрыть калитку, но последний эсэсовец вставил сапог между дверями, исподлобья глянув на Густлика. Согнувшийся Елень поднял глаза и неожиданно, разжимаясь как пружина, ударил снизу автоматом.

Кос напал на первого справа. Навалился, подсекая ноги, свалил его на землю, а когда тот попытался встать, пригвоздил к месту ударом по шее.

Григорий стоял дальше всех. Прежде чем он напал, эсэсовец выхватил пистолет. Его врасплох застал блеск клинка, он отступил, защищаясь от удара, и, получив удар в грудь, упал на траву.

Офицер прицелился в Саакашвили из пистолета, но, получив в запястье удар эфесом сабли, выронил оружие и бросился бежать. Григорий кинулся за ним, зацепился ногой за труп и упал. Эсэсовец перебежал уже через газон с цветами. Он перескочил через барьер и, бухая сапогами, побежал по мостику на другую сторону шлюза.

Его силуэт отчетливо был виден на фоне неба, и Кос дал очередь. С разбегу эсэсовец перелетел через мостик и угодил в глубокий колодец шлюза.

Запыхавшиеся, разгоряченные борьбой, все трое несколько секунд ждали всплеска воды. Только потом облегченно вздохнули.

— Вынужден был, — оправдывался Кос — Иначе удрал бы и явился с подмогой. Или напоролся бы на мины на той стороне шлюза и наделал шуму.

— Может, не обратят внимания, — успокоил его Елень. — Мало ли кто стреляет?

— Но эсэсовцы сообразят: четверо пошли и не вернулись. Не видать нам спокойной ночки.

— Такой же, как у тебя был, — сказал Григорий, подавая Янеку поднятый с земли длинноствольный пистолет эсэсовца. — Бери и перестань завидовать моей сабле.

Кос взял пистолет.

— А ты у нас, Гжесь, герой… Я имею в виду тот случай на полигоне… Я бы тебе за это и коня дал.

— Каждый сделал бы то же самое, — прервал его Саакашвили. — О «Рыжем» надо подумать: двигатель хороший, корпус целый, только бы сменить башню…

— Еще не время, — многозначительно сказал Янек. — Сейчас мы — как тигры в клетке: у нас есть когти и зубы, но, пока нас не освободят, мы не можем сдвинуться с места… Через час или два спохватятся, что патруль не вернулся…

— Так взорвем шлюз — и в лес.

— Не дождавшись условного знака?

— Да, ты прав. Надо ждать, — сказал Густлик.

— А чтобы не было скучно, подготовим кое-что.

Не откладывая, взялись за работу. Первым делом из баржи, стоявшей на дне шлюза, вытащили наверх боеприпасы. Потом Саакашвили и Кос ломами пробили в стене дыру, через которую можно было обстреливать всю местность перед домом.

Густлик то и дело бегал по лестнице.

— Внимание! — покрикивал он, сбрасывая очередной мешок с песком, подготавливая амбразуру.

Кос пододвинул тюфяк, встал на колени и, приспосабливаясь к прикладу немецкого пулемета, сказал:

— Пехота нам не страшна, не подойдет. Гжесь, разбери-ка кусок крыши над головой. Не люблю, когда мне черепица за ворот сыплется.

— Хорошо.

Саакашвили взобрался на мешки и легкими ударами лома начал отдирать по нескольку черепичных плиток сразу, обнажая почерневшие деревянные стропила.

— А когда дом разрушат, — размышлял вслух Кос, — пройдет с полчаса, прежде чем они стену преодолеют, потом еще с полчаса, пока задушат нас в бункере. Да и то если только танками.

Внизу раздался телефонный звонок. Он не умолкал, становился все требовательнее и настойчивее.

— Обругать швабов? — предложил Густлик.

— Давай, — согласился Кос.

Григорий остался у пулемета, а они вдвоем побежали вниз. Янек прокатился по перилам, а Елень тяжело стучал по ступенькам.

— Подрывная команда «Хохвассер», — доложил он.

С минуту слушал, а потом, впрочем не особенно убедительно, ответил, что эсэсовцы ушли.

Опять долго слушал, потом сморщил нос и положил трубку, в которой продолжал звучать чей-то захлебывающийся голос.

— Эсэсовцы приходили за этим Кугелем, который был заперт на барже. Кто думал, что из-за него будет столько хлопот! Лучше бы его забрали.

Голос в трубке смолк, и именно этот момент показался Косу роковым. Он взял провода, подключенные к телефону, и вырвал их одним движением.

— Жребий брошен.

— Где? — удивился Густлик.

— Так сказал Юлий Цезарь, перейдя через реку Рубикон и начиная войну.

— Откуда ты знаешь?

— Еще в школе на уроке истории проходили.

— А мне некогда было зубрить. Но как кончится война, в неделю по книжке буду читать.

— Ну, старина, что будем делать в последний момент перед боем? — спросил Янек.

Густлик стоял с опущенной головой, занятый своими мыслями, и только через минуту ответил:

— Не знаю, как ты, а я припрячу гармошку в бункер, чтобы не потерялась. А то Томаш расстроится…

Добродушно ворча, он взвалил вещмешок на плечо, взял инструмент и направился во двор. За ним вышел Кос с фуражкой ротмистра в руках. Оба прошли через клумбу, не обращая внимания на распустившиеся цветы.

Бетонный гриб бункера маячил в темноте, а перед ним блестели заграждения, раскинутые низко над землей. Густлик вошел в бункер. Кос только заглянул, подавая ему фуражку.

— Положи на гармошку.

Янек немного подождал, посматривая на ворота шлюза, на его бетонные стены и баржу, стоявшую внизу.

— Отсюда уже некуда отступать.

— Разве только как трубочист. — Густлик показал на металлическую лестницу, ведущую к воде. — Спустился бы по ней, сел на эту посудину и поплыл бы.

Оба рассмеялись.

— Знаешь что, Янек, — сказал Елень. — Томаш, наверно, уже у наших, а если нет, то спрятался так, что до конца войны сам черт его не найдет. А здесь будет жарко, как в пекле.

— Придется попотеть…

— Я скажу тебе: не он, а мы вытащили черный жребий.

Кос не ответил. Прислушивался к журчанию ручейка, просачивавшегося сквозь ворота шлюза.

— Может, еще несколько этих фаустпатронов вытащить? — спросил Елень.

— Не помешает.

Янек, как кошка, спустился по перекладинам. Густлик бросил ему веревку и через минуту уже тащил прицепленный к ней деревянный ящик.

— Экипаж! — крикнул Саакашвили из окна, выходившего в сторону шлюза.

— Вылезай, — сказал Елень и быстрей стал тянуть веревку.

Почти одновременно показались голова Коса и деревянный ящик. Танкисты схватили автоматы и побежали назад.

Из-за стены доносился шум автомобильного мотора и голоса. Янек первым вскочил на ступеньки. Густлик на мгновение задержался, чтобы погасить лампу.

Кто-то сильно ударил в металлические ворота — раз, другой. Раздалась автоматная очередь. В ответ застрочил пулемет, установленный на втором этаже.

Елень вздохнул, взял один из ящиков с боеприпасами для минометов, взвалил на плечи и двинулся вверх по лестнице.

— Ребята! — крикнул он. — Я тут отличные ручные гранаты принес.

Он поставил ящик на землю, вывинтил предохранитель взрывателя и через отверстие в крыше бросил мину вверх. Она вылетела, как из ствола миномета, перевернулась в полете головкой вниз. Еще секунда — и внизу раздался мощный взрыв, заглушивший все остальные звуки.

### 7. Свой

Черешняк хорошо помнил окрестности. Когда он сидел на вышке над шлюзом, то внимательно присматривался к местности. Сначала он чуть замешкался, но после того как положил у калитки гармошку и фуражку ротмистра, зашагал уверенно по придорожному рву на холмик, потом через поле, пересекая борозды.

В туманном небе едва поблескивали звезды, те же самые, что и над Студзянками. Вот Полярная звезда, по ней нетрудно определить любое направление: восток — справа, по ту руку, в которой ложку держат или карабин, запад — слева, с той стороны, где сердце бьется, а юг — за спиной.

Прошло немного времени, и, никого не встретив, Томаш добрался до леса. Немецкий лес был редкий, не такой, как Козеницкая пуща. Быстро, но осторожно, минуя опушки, он шел вперед. Иногда на минуту останавливался, отыскивал нужную звезду и снова шел.

Он уже подумал, что без труда доберется до канала, но в лесу начали попадаться большие поляны. Остановился. Перед ним была широкая, пахнущая смолой свежая вырубка. Слева на ней он заметил тень тяжелого орудия в окопе, а на бруствере силуэт часового. Осторожно попятился несколько вправо, но тут же заметил другое орудие и даже услышал голоса и мелодию, исполняемую на губной гармошке. Он отступил, залег, а потом пополз по-пластунски. Когда часовой смотрел в его сторону, Томаш замирал и даже опускал веки, чтобы в темноте не были заметны белки глаз.

Все ближе была противоположная сторона леса, между пнями стали попадаться молодые березки. Скоро он удалился от опасного места и мог уже встать и продолжать движение под прикрытием ранней листвы, издававшей терпкий весенний запах.

Войдя в лес, Томаш потихоньку побежал, чтобы наверстать потерянное время. Он разогрелся и немного осмелел.

Не снижая темпа, пересек небольшой сырой дуг и на другой его стороне, в двух шагах от первых деревьев, зацепил ногой за проволоку, которая низко тянулась над землей.

Падая, Черешняк услышал с обеих сторон оглушительный звон пустых банок. Он бросился под ель и замер. Сколько раз он сам натягивал проволоку, подвешивал консервные банки и смеялся, когда немецкие патрули натыкались на нее ночью, а теперь сам попался в расставленные сети.

На стоявшем невдалеке танке, который он не заметил, приподнялась маскировочная сеть. Из-под нее вылез солдат, огляделся вокруг, внимательно прислушиваясь к шуму, направляя то вправо, то влево ствол автомата.

Звон жестяных банок всполошил, видимо, спящего зайца, который сначала замер от страха, а потом сорвался с места и, удирая, почти налетел на лежащего Томаша. Испугавшись еще больше, заяц отскочил в сторону и понесся прочь большими прыжками.

— Глупый заяц пляшет в лесу, — сказал немец своим и снова скрылся в башне.

Томаш вытер пот с лица и, присматриваясь, чтобы снова не попасть на проволоку, пополз дальше. Вдруг он замер, уткнул лицо в траву: рядом что-то зашуршало. Он испуганно поднял голову и увидел, что другой заяц запутался в маскировочной сети, которая была раскинута между деревьями.

Черешняк немного подумал, достал нож, схватил зайца за уши, чтобы не вырывался, перерезал сеть и выпустил пленника на свободу.

Он прополз еще метров сто, пока не решился встать, укрытый стволами. На этот раз идти долго не пришлось: проволока снова преградила дорогу. Несколькими спиралями она расстилалась по земле вправо и влево. Шансов обойти проволоку почти не было, да и в разрывах между проволокой могли стоять часовые.

Томаш заметил старый дуб, крона которого почти касалась земли. Он влез на дерево и, перебираясь по веткам, преодолел проволочные заграждения.

Несколько минут он шел спокойно, пока шум моторов не предупредил его о близости дороги. Он свернул вправо и вскоре попал в глубокие окопы, на счастье пустые, тянувшиеся вдоль невысокого откоса и опушки леса.

Дальше расстилался луг, почти весь покрытый колючей проволокой, за которым блестела вода канала. Надпись «мины» и череп с перекрещенными костями не сулили ничего доброго для тех, кто захотел бы преодолеть это препятствие. Слева лес кончился. Сидя в кустах, Черешняк видел перед собой асфальтированное шоссе, прикрытое кустами. Правее виднелась ферма моста над каналом. При въезде на мост стояли часовые. Они задерживали каждую машину, при свете фонаря проверяя груз и документы. У Черешняка не было никаких шансов проскользнуть незамеченным.

Он нащупал в кармане патрон с черной головкой и подумал, что вместо того чтобы сидеть на вышке шлюза и выполнять приказ, он должен ломать себе голову, как поступить. На лбу у него выступил холодный пот.

Часовые не спеша проверяли документы, и у моста образовался затор. В конце колонны за легковой машиной остановились четыре грузовика, которые тянули скорострельные зенитные пушки. Офицер, видимо командир батареи, вылез из кабины, подошел к часовым и о чем-то громко с ними заговорил.

До Черешняка долетали отдельные слова, среди которых повторялось знакомое название — город Ритцен.

Томаш образованностью не отличался и уж конечно иностранных языков не изучал, но за пять лет оккупации нахватался военных терминов и сразу догадался, что в городе оборудованы противотанковые рубежи и что наши войска готовятся атаковать Ритцен.

Прислушиваясь к разговору, он внимательно разглядывал грузовики, на которых под брезентом сидели дремавшие артиллеристы. Один соскочил с грузовика и, исполняя обязанности часового, прохаживался возле своей машины.

Накрытые брезентом пушки тоже будто дремали и похожи были на тонкошеих горбатых верблюдов, которых он однажды видел на ярмарке уже во время войны.

Томаш внимательно разглядывал пушки, переводя взгляд с одной на другую. Он заметил, что на последней развязалась петля веревки и небрежно зашнурованный чехол раскрылся.

В воздухе просвистел тяжелый снаряд, пролетел над мостом и взорвался в поле на противоположной стороне дороги. Артиллеристы всполошились, стали прыгать с машин, метнулись в сторону леса, залегли. Двое лежали в нескольких шагах от Черешняка.

— Назад! — кричал офицер.

Услышав команду, солдаты возвратились, но вой второго снаряда снова заставил их броситься на землю. Снаряд был небольшой и взорвался на другой стороне моста.

— Встать! Встать! К машинам! Быстро на ту сторону!

Солдаты вскочили, столпились у грузовиков, помогая друг другу взобраться. Никто не заметил, как один из бежавших исчез за последним орудием.

Третий снаряд разорвался уже совсем близко, выбросив груды земли на шоссе.

Ревели моторы, третий грузовик пытался объехать недвигающуюся вторую машину, слышались проклятия. Артиллеристы выглядывали из-под брезента, всматриваясь в сторону фронта и опасаясь новых снарядов. Никто и не обратил внимания, как под брезент последнего орудия проскользнул человек и ловкие руки изнутри завязали развязанную веревку.

Колонна двинулась по мосту, подгоняемая окриками часовых и регулировщиков.

В воздухе снова засвистело. Почти одновременно четыре снаряда хлестнули по каналу, смели заграждения на берегу, слизнули будку регулировщика. Над головами продолжали свистеть осколки, рикошетом отлетавшие от фермы моста.

Один осколок прорвал брезент на последнем орудии, попал внутрь, зазвенел о металлическую стойку. Черешняк отклонил голову, а потом нагнулся пониже, подул на горячий осколок и выбросил его. Он ощупал порванный брезент, проверил, можно ли его зашить, но пришел к выводу, что вода все равно будет протекать и делу не поможешь. И потом это вообще его не касается.

Сейчас главным вопросом было, остановится ли колонна за мостом, и в таком месте, чтобы спрыгнуть и скрыться в кустах или хотя бы остаться на асфальте. Пока никаких намеков на остановку не было. Спускаясь вниз, машины увеличили скорость, а потом свернули на улицу в предместье города. Дальше стали все чаще попадаться большие дома, загудел под колесами разводной мост над каналом, и машины остановились на довольно большой площади.

Слева стоял дом из потемневших кирпичей, стена которого вертикально опускалась в воду, а в окне за мешками с песком торчал ствол пулемета. Справа за ровным рядом деревьев поблескивал канал, а вдали маячили возвышающиеся над водой дома.

Офицер стоял на газоне, среди поломанных цветов, жестами показывал место стоянки и покрикивал:

— Первое и второе орудия… Поляки начнут атаку с этого направления. Третье и четвертое орудия…

Солдаты схватили лопаты и энергично принялись раскапывать газон, подготавливая огневые позиции для орудий.

— Ты хочешь есть? — спросил один артиллерист другого.

— Как волк.

— Подожди, я сейчас что-нибудь принесу, — успокоил товарища первый.

Солдат воткнул лопату в землю, подошел к последней пушке и снизу вверх старательно начал расшнуровывать брезент.

— Ты что здесь делаешь? — спросил его часовой.

— Чшш… — Солдат протянул пачку сигарет, чтобы он замолчал.

Часовой взял сигарету, заложил ее за ухо и отошел на несколько шагов. Стоя у стены, около выбитого окна, он видел, как артиллерист сунул голову внутрь и уже влез до пояса под брезент.

Часовой пожал плечами, повернулся и отошел к другому орудию. Видимо, поэтому он не заметил, как артиллерист вдруг дернулся назад, но сразу же как-то обмяк и влез под брезент, а вернее, его туда втащили. С минуту снаружи торчала неподвижная согнутая нога, но и она скоро исчезла.

В воздухе нарастал гул моторов.

— Батарея, внимание! — приказал офицер.

По этому приказу солдаты покидали лопаты, бросились готовить пушки к бою. Часовой оглянулся и успел заметить, что, прежде чем артиллеристы добежали до последней пушки, от нее отделилась черная фигура и скрылась в окне первого этажа. На секунду часовой остановился, соображая, кто же из солдат задумал удрать, потом лишь пожал плечами, проверил, не выпала ли заложенная за ухо сигарета.

Перескочив через подоконник, Черешняк сразу же бросился на лестничную клетку и поднялся на второй этаж: он хорошо помнил объяснения Густлика о том, что гитлеровцы любят укрываться или в подвалах, или на крышах. На этаже действительно никого не оказалось, однако Томаш спрятался в темном углу за кафельной печью, прислушался. Отсюда ему была видна площадь, изрытая окопами, автомашины, подъезжавшие к дому, орудия, с которых артиллеристы спешно срывали брезент. Стволы смотрели в небо, подносчики подносили снаряды.

На четвертом орудии нашли труп и стащили его на траву. Кто-то подбежал к офицеру и доложил об этом, но тот только махнул рукой, занятый исключительно самолетами — пролетят или будут атаковать?

В небе сверкнул огонек, разгорелся — и все залило ярким светом. Горящая магнезия, наполнявшая бомбу, озарила площадь и пушки. Шум двигателей заглушал команды офицера, он отчаянно жестикулировал, наконец резко опустил руку, и почти одновременно все четыре пушки открыли огонь, посылая в воздух трассирующие снаряды.

За печью Томаш чувствовал себя в безопасности, но понимал, что если не воспользуется налетом, то уже не выберется из этого города, куда он неожиданно заехал. Он оторвался от стены и на цыпочках двинулся к окну, выходящему к каналу. Посмотрел вниз и отступил. С минуту думал, что же предпринять. Потом на веревке, которой был зашнурован брезент, затянул петлю и зацепил ее за крюк, на котором держалась раньше оконная рама. Снял сапоги и поставил их у стены. Осмотрелся, выбрал широкий старомодный стул и бросил его в канал. Всплеск воды не привлек ничьего внимания.

Быстро перекрестившись, Томаш перелез через подоконник и по веревке начал спускаться вниз со второго этажа. Босыми ногами он нащупывал выступы на стене, чтобы хоть немножко опираться. Он был уже у воды, когда заметил окно в подвале, из которого торчал ствол пулемета. Попробовал переместиться в сторону, но вес собственного тела тянул его прямо на ствол. Он замер, не зная, что предпринять, и висел, как большая спелая груша.

В небе выли самолеты, рядом грохотали зенитки. Неожиданно в воздухе просвистела серия бомб, и в тот же миг погасла осветительная бомба, висевшая в воздухе. В темноте нарастал резкий свист. «Прыгать или не прыгать?» — колебался Томаш.

Пламя разорвало темноту ночи. Одна из бомб взорвалась на площади. Силой ударной волны Черешняка сбросило в воду.

Орудия начали замолкать, несколько артиллеристов пытались сбить пламя с автомашины. Затихал гул самолетов.

Командир батареи приказал перенести убитого артиллериста в сени кирпичного дома. Он отошел в сторону, снял шлем и, вытирая вспотевший лоб, тихо разговаривал сам с собой:

— Кто мог это сделать? Партизаны? В Германии?

Он не мог понять, кто убил солдата, а мысль о большевиках-партизанах, действующих в сердце Германии, показалась ему абсурдной. Долгое время он бессмысленно смотрел на воду канала, освещенную заревом пожара, загрязненную поломанной мебелью, жестяными банками и бутылками. Под мостом качалась ярко освещенная пустая бочка из-под бензина. Лязг затворов вернул его к действительности. Он направился к орудиям.

Только теперь задвигалась веревка, спускавшаяся со второго этажа по кирпичной стене к самой поверхности воды. Свободный конец веревки натянулся, а другой быстро подскочил вверх, потом упал и погрузился глубоко в воду, не оставляя следа на поверхности, кроме небольшого водоворота.

В водовороте некоторое время вращался сброшенный в воду стул, а потом торчащие вверх ножки поплыли по течению. Под этими ножками показался круглый, как у рыбы, рот, набрал воздуху и снова скрылся под водой.

Черешняк терпеливо плыл, маскируясь стулом, подобно тому, как перед этим ждал момента, чтобы сдернуть веревку. Надеялся, что если незамеченным вырвется из города, то дальше будет легче.

Он нащупал твердый грунт под ногами. Идти было легче, чем плыть, хотя он не мог идти быстрее, чем плыл стул. Откуда было знать, не наблюдает ли за ним с берега внимательный взгляд опытного разведчика?

Канал тянулся между двумя насыпями. Берега заросли камышом и тростником. Где-то невдалеке шел бой — каждую минуту раздавались приглушенные, но резкие очереди, затихали и снова трещали в различных местах. Потявкивали минометы, шипели белые осветительные ракеты и цветные — сигнальные.

В этом свете, разрывающем ночную темноту, виднелись предметы, плывущие по течению: алюминиевый котелок с крышкой, немецкая полевая фуражка, похожая на лыжную шапочку, какой-то неясный предмет, который мог быть трупом собаки или человека.

Все это сопровождало Черешняка в течение долгих минут, а может, даже и часов. Он потерял счет времени. Дрожь пробегала по телу, в голове шумело от напряжения. Он знал одно: канал идет на северо-восток, а раз так, то каждый метр приближает его к своим.

Иногда он сомневался, доберется ли вовремя. Свои могли отступить на километр или два на этом участке — на войне всякое бывает. Если так, то все полетит прахом. Вдобавок пропадут сапоги, оставленные в кирпичном доме на площади, где стояли орудия.

Шлепая по воде, Томаш заметил, что русло канала меняет направление, но не подумал, что отсюда, наверно, уже недалеко. Немного прибавил шагу. Даже об осторожности забыл — так ему хотелось увидеть, что там, за поворотом.

За поворотом вода разливалась шире, но как раз здесь, в конце узкой части, котелок и фуражка застряли в густых спиралях колючей проволоки, которые пересекали канал. За проволоку цеплялись тряпки, ветки, тростник и другие предметы, так исковерканные войной, что их трудно было распознать. Вода булькала и пенилась.

Томаш придержал стул, перевернутый вверх ножками, похожими на голые мачты парусного фрегата. Боялся запутаться в проволоке. Ждал и чувствовал, как от холода мышцы сводит судорогой. Веки стали тяжелыми. На секунду он, видно, даже задремал.

Вдруг затрещали автоматы. Упала в воду мина, вырывая колючую проволоку. Несколько ручных гранат разорвалось на насыпи.

— Левее, левее… Погоди… Быстрее, черт возьми! Помоги… Огонь! — слышались обрывки немецких окриков.

Тут же за валом бил пулемет, виднелись вспышки на конце ствола. В ответ ему ударили другие пулеметы, неожиданно раздался гул голосов, самый желанный сейчас для Томаша:

— Ура-а-а-а! Ура-а-а-а!

Охрипшие, неистовые голоса слышались все ближе. Немцы выскочили на насыпь, за ними — наши пехотинцы. В короткой рукопашной схватке несколько человек упало, остальные побежали дальше.

Один из лежавших немцев, минуту назад орудовавший штыком, вскочил, прыгнул в воду, а потом поплыл к противоположному берегу. Когда он миновал погруженный в воду и зацепившийся за проволоку стул, то неожиданно пошел под воду, как будто попал в водоворот. Еще секунду махал руками, булькал и наконец затих.

Шум наступавших удалялся, а из-за насыпи неожиданно донеслись новые голоса:

— Окоп есть. Только углубить.

— Ставь трубу.

Черешняк поднял голову прислушиваясь.

— Подносчик, давай мины.

Теперь он был уверен: свои. Набрал воздуху и крикнул:

— Эй, земляки!

— Кто звал? — показались головы, а над ними стволы винтовок.

— Я.

— Кто ты? — басом спросил один из минометчиков. — Где ты?

— В воде.

— Так вылезай.

Черешняк отцепился от стула, несколькими мощными взмахами рук пересек канал, но силы покинули его, и он едва выбрался на берег.

— От нашей пехоты отстал? — недоверчиво спросил его солдат.

— Нет.

Томаш попытался встать, рванулся, но упал на колени: ноги ему не повиновались.

— С той стороны фронта, — сказал он тихо. — Проведите меня к командиру полка.

Он не помнил, как и каким путем провели его в подвал разваленного снарядами дома, где находился временный командный пункт — телефоны, радиостанции, а в глубине над столом, сооруженным из бочек и двери, наклонились офицеры и наносили цветными карандашами обстановку на карты. Томаш обратился к командиру полка — тот сидел у стены на скамейке — и начал свой рассказ, не успев снять грязного, мокрого обмундирования. Около его босых ног образовалась огромная лужа.

Полковник молча выслушал его и попросил одного из штабных писарей, выделявшегося своим ростом среди остальных:

— Дайте ему сухую телогрейку и полотенце. Зубы у него стучат.

Телефонист подал трубку.

— На проводе четырнадцатый из «Росомахи», — доложил он.

— Ты далеко вышел? Я спрашиваю, Берлин видишь? Нажми. Что до рассвета — то твое. Нет такой равнины, где бы пехотинец не спрятался. Подави минометным огнем… Доложи через час.

Полковник отдал трубку и продолжал смотреть на Черешняка, который надел чистую рубашку и заканчивал натягивать на себя тесные брюки.

— Пей. — Он налил из котелка в кружку, подал ему и, подождав, пока солдат выпьет, спросил: — Теплее теперь?

— Теплее. — Томаш усмехнулся, выливая последнюю каплю водки на землю.

— Итак, ты говоришь, как только я открою огонь из автоматов над тем шлюзом, то роты смогут идти в атаку по плотине, потому что твои ребята затопят город и противник не сможет обороняться…

В подвал вбежал запыхавшийся хорунжий из комендатуры. Выглядел он по сравнению с другими офицерами элегантно: форма отутюжена, пряжка ремня блестит. Нетрудно было догадаться, что он прямо из офицерского училища.

— Гражданин… — начал он докладывать.

— Подождите, — остановил его командир и снова обратился к Черешняку: — Из одного хорошо пристрелянного пулемета на плотине можно положить десятки гитлеровцев.

— Три длинные красные очереди, потом пятнадцать минут пауза, — повторил Томаш. От усталости опускались веки, и его начало знобить.

— Человек перешел линию фронта, — объяснил командир хорунжему. — Вчера утром экипаж его танка немцы взяли в плен, но танкисты удрали и — больше того — захватили шлюз выше Ритцена…

— Экипаж танка? — удивился хорунжий.

— Да, — подтвердил полковник.

— Танк называется «Рыжий», — объяснил Томаш.

— А командир сержант Кос? — докончил хорунжий.

— Откуда вы знаете?

— Позавчера в полдень я арестовал шпиона, у которого были документы на имя Яна Коса. Отослал его в штаб армии.

— Что ты на это скажешь?

Черешняк только пожал плечами.

— Что я должен был сказать — сказал. А теперь поспать бы.

— Выведите его и подождите рядом, — приказал полковник хорунжему.

— Таких, как ты, надо усыплять девятью граммами олова, — бросил хорунжий, подходя к Черешняку и подталкивая его к выходу.

За дверьми подвала слышались голоса. Столкнувшись в дверях с выходящими, вошел поручник в шлеме.

— Советские разведчики перешли на нашем участке, взяли немецкого офицера, — доложил начальник охраны штаба.

— Давай их сюда.

В подвал вошел немец — лейтенант, слегка оглушенный и мокрый, а за ним, не в лучшем виде, его конвоир.

— Товарищ полковник, пленный взят в Ритцене. Докладывает старшина Черноусой.

— Допросите, — приказал командир полка своему начальнику штаба и протянул руку разведчику: — Спасибо. Вышли не к своим…

— Какая разница.

— Вы говорите по-польски?

— Немного. Под Студзянками вместе с первой польской танковой бригадой воевали, да и потом приходилось… с экипажем танка «Рыжий»…

— Невероятно! — удивился командир.

— Точно, товарищ полковник, — заверил Черноусов.

— Экипаж хорошо знаете?

— А как же!

— Хорунжий, — позвал он, — приведите этого специалиста по плаванию…

Офицер ввел Черешняка, который с трудом открывал глаза и зевал.

— Узнаете? — спросил полковник русского.

— Нет, — покачал головой удивленный Черноусов. — Никогда не видел.

В подвале воцарилось молчание. Прекратили даже допрашивать немецкого офицера. Через открытые двери доносилось эхо далекой стрельбы, где-то рядом ухали минометы.

— А мне показалось, что ты честный парень, — произнес полковник уставшим голосом. — Чуть было не поверил тебе и погубил бы людей. Продался фашистам?

— Я правду говорю, — возразил Томаш. — Три красные очереди.

— Молчи! — крикнул командир и обратился к хорунжему: — Через полчаса полевой суд, приговор исполните перед рассветом.

— Так точно… — Хорунжий вытянулся и доложил: — Во время обыска, товарищ полковник, у него в кармане найден нож со следами крови и подозрительная коробка с химическими средствами. Наверно, яд, с помощью которого…

— Мазь для прививки деревьев, — неохотно уточнил Черешняк. — Вчера нашел.

— Сам ее сожрешь.

Офицер схватил Томаша за плечо, чтобы вывести, но в этот момент из коридора в подвал ворвалась овчарка, зарычала на хорунжего, оскаливая зубы. Когда офицер отступил на шаг, собака прыгнула Черешняку на грудь в начала лизать ему лицо.

— Не удержала, — объяснила Маруся через полуоткрытые двери.

После минутного замешательства все повскакали с мест.

— Пошел… Пусти… Не трогай…

— Ваша собака? — опросил Черешняка полковник.

— Экипажа. Значит, и моя. — Томаш кивнул головой. — Шарик.

— Собака первой польской танковой бригады, — доложил старшина Черноусов и, шевеля пушистыми светлыми усами, добавил: — Раз она узнала, значит, все в порядке. Это свой парень.

### 8. Приказы и люди

В то время, когда в подвале восточнее Ритцена решалась не только судьба Черешняка, но и всего плана освобождения города путем взрыва шлюза, три танкиста из экипажа «Рыжего» вынуждены были вести бой по его обороне. Кто знает, может, и прав был Елень, утверждая, что не Томашу, а им выпала злая доля.

Трещали пулеметы, в небе висели осветительные ракеты. По запаханному полю шла в атаку немецкая стрелковая цепь.

На этаже дома, который еще вечером занимала подрывная команда «Хохвассер» («Половодье»), точно были распределены обязанности у амбразур: Григорий, словно слившись с прикладом пулемета, бил короткими спокойными очередями, а Густлик подавал ему ленты и через определенное время пускал ракеты, чтобы осветить поле. Янек целился долго, стрелял из винтовки редко, но каждая его пуля попадала в цель — то задерживала и сваливала бегущего, то приподнимала лежащего, чтобы в следующее мгновение распластать его на земле.

Несмотря на это, враг подступал все ближе, все более прицельным становился его огонь. Автоматные очереди крошили кирпич, песок сыпался из распоротых мешков.

— Внимание! — услышали они голос немецкого офицера. — Рота, в атаку…

— Пора сплясать оберек![31] — крикнул Кос и, отложив винтовку, взял автомат.

— Трояк[32], — поправил Густлик. — Нас ведь трое…

Последних слов не было слышно. Саакашвили и Кос били длинными очередями, а Елень, выпустив две осветительные ракеты, отступил на два шага от стены и стал бросать гранаты. Он брал их из открытого ящика, вырывал предохранительную чеку и широким взмахом, прямо как осадная машина, бросал с интервалом две-три секунды между стропилами ободранной крыши.

Противник не выдержал огневого шквала и начал отходить. Еще некоторое время обороняющиеся преследовали его короткими очередями и треском одиночных винтовочных выстрелов.

— Вторая отбита, — сказал Кос. Он отложил оружие и тотчас же начал набивать пустые диски.

— Третья, — поправил Густлик, так же машинально набивая пулеметную ленту.

— Я не считаю тех, что подъехали на машине. Им недолго удалось пострелять.

— Ну конечно, я же их уложил минами.

Тем временем Григорий, у которого левая щека была покрыта засохшей мыльной пеной, приладил кусок разбитого зеркала на мешке и, окуная помазок в лежащую на полу немецкую каску, продолжал бритье.

— Четвертая, — поправил он друзей. — Первый раз — когда четверо эсэсовцев приехали.

Кос поднялся и посмотрел через амбразуру на поле.

— Сиди, командир. Я хоть одним глазом, но все вижу. Хочу закончить бритье, а то вода стынет. — Григорий, морщась, начал скрести бритвой по щеке.

Сержант взял котелок и, запрокинув голову, долго пил. Потом вытер губы ладонью и глянул на часы.

— Через час рассвет. Пока какую-нибудь пушку не подтянут, нас отсюда не выкурят.

— Подтянут, — уверенно сказал Густлик.

— А ты откуда знаешь? — Григорий замер с поднятой вверх бритвой.

— Они ведь тоже не дураки, — сказал спокойно Елень и добавил: — Пока есть время, можем немного перекусить.

— И с пленными нужно что-то делать. Сидят с вечера в подвале и не знают, что с ними будет. Слышат выстрелы и не знают, кто в кого… — размышлял Кос, вопросительно поглядывая на товарищей.

— Пусть сидят, — пожал плечами Густлик. — Когда их друзья дом разрушат или гранату в окно им подбросят, мы не будем виноваты.

— Они бы не задумывались, — сказал Григорий. — Они бы нас просто… — Он провел бритвой у горла.

Кос слушал, хмуря брови, и в душе был зол на друзей, которые, вместо того чтобы все хорошо обсудить и что-то посоветовать, опять увиливают. Лицо его посуровело, желваки дрогнули.

— Наблюдайте за полем. Я с ними разберусь, — сказал он, вставая. Достал из кобуры длинноствольный маузер, зарядил его и стал спускаться по лестнице.

Саакашвили сделал шаг, хотел было что-то сказать, но раздумал. Еще раз проведя бритвой по гладковыбритой щеке, тщательно ее вытер, вложил в футляр и опустил в карман.

— Пойдем, полью, — предложил Густлик, поднимая канистру с водой. — Пока умоешься, я присмотрю за полем.

Грузин плескал в лицо водой, старательно тер его, фыркал, потом, не вытирая лица, спросил:

— Хлопнет их?

— Ну и что?

— Ничего. Они бы нас не задумываясь расстреляли. Но все же…

— Нужно было их оставить в подвале. Этот Кугель…

— Кто?

— Обер-ефрейтор, которого приволок с баржи… — Он замолчал, услышав шаги и хруст черепицы под ногами.

— Ребята! Поблизости никого нет? — услышали они голос Янека где-то около ворот.

— Пусто, — ответил Густлик, делая попытку просунуть голову в амбразуру, чтобы увидеть, что делается внизу.

Лязгнули засовы, затем послышался скрип калитки. Из нее вышли четверо пленных с поднятыми вверх руками и построились в шеренгу спиной к воротам.

— Марш! — скомандовал Янек.

Они ровным шагом сошли с дороги. Старались идти в ногу и держать равнение, несмотря на то что на вспаханном поле это было очень трудно.

Саакашвили поправил саблю, воткнутую между мешками, опустился на колено у пулемета, повел слегка стволом и взял фигуры на прицел.

— Далеко отпускает, — недовольно сказал Густлик. — Вдруг кто сбежит?

Он не заметил, что Кос уже вернулся, и, только когда скрипнули расшатанные доски, вздрогнул и оглянулся.

— Ты их откуда?.. — начал он, стараясь скрыть удивление и беспокойство.

Янек повел плечом и, не дожидаясь конца вопроса, резко повернулся к механику, который целился из ручного пулемета:

— Григорий!

— В чем дело? — смутился грузин и, только сейчас поняв ситуацию, добавил: — Я не стреляю.

— Ты чем забавляешься?

— Ах, ты их отпустил!.. Ты думаешь, что у Гитлера мало людей, и даришь ему четверых, — с усмешкой сказал Густлик, однако в голосе его звучало облегчение.

Издали они услышали крики. Это пленные, приближаясь к своим, начали кричать:

— Камераден! Не стреляйте!..

Кос в бинокль видел их темные силуэты на фоне светлеющего неба.

— Дали слово, что до конца войны не возьмутся за оружие, — тихо сказал он, не отрывая глаз от бинокля. После долгой паузы Кос опустил бинокль и, подойдя к Еленю, спросил измученным голосом: — Я неправильно поступил? Но ведь оставить их в подвале — это почти наверняка сжечь их живьем. Ты сам говорил, что немцы в любую минуту подтянут орудие.

Он был так смущен и озабочен, что Густлик решил его успокоить. Но что можно сказать в такой ситуации? Он слишком хорошо знал солдат гитлеровского вермахта: достаточно одного приказа, чтобы они изменили своему слову и вновь взялись за оружие.

Издали зазвучала длинная очередь. Янек поднес бинокль к глазам и увидел, как упали двое пленных. Остальные бросились в сторону, но далеко им убежать не удалось: упали, настигнутые пулями.

— Сволочи… — тихо выругался он.

— Всех? — спросил Елень.

Кос кивнул головой.

— Их эсэсовцы учат: пленный — это трус, а трус никому не нужен, поэтому расстрел, — объяснил Густлик и, нахмурив брови, посчитал на пальцах: — Их было четверо…

— Кугель не хотел идти.

— Он был прав. Что ты будешь с ним делать?

— В бункере есть небольшое укрытие для боеприпасов. Если мы уцелеем, то и он останется жив.

— Ну вот и хорошо.

— Приведи его, — сказал Кос, подавая ключ.

— И консервы подогрею. Какая война с пустым животом!

Забросив автомат за спину, Густлик спустился на первый этаж и начал выбирать консервы из запасов немецких саперов. Двое наверху плюс он сам, — значит, три банки, посчитал он на пальцах левой руки. Вспомнив о пленном, добавил четвертую. Оглянувшись, заметил в окне свое отражение, вежливо кивнул ему головой, и пятая банка полетела в ведро. После этого Густлик разыскал самую большую сковородку, приготовил две буханки хлеба. Затем отрезал солидный ломоть и спрятал в карман. Наконец, взяв немецкий штык, которым уже раз открывал консервы, спустился в подвал и открыл замок.

— Доброе утро, Кугель.

— Доброе утро, господин унтер-офицер.

— Вставай.

— Нет.

— Вылезай!

— Не хочу.

— А я тебе приказываю. Выходи!

Грозный голос тотчас оказал свое действие, а штык в руке Еленя совеем сбил с толку обер-ефрейтора. Поднимаясь по ступенькам с поднятыми вверх руками, он пытался оглянуться, чтобы увидеть, как близко от его спины находится острие штыка. Но Густлик уже сунул штык за пояс.

— Бери, — показал он на ведро с консервами и сковородку.

В сереющей тьме уходящей ночи и при голубоватом свете начинающегося дня они пересекли двор, миновали заграждения и крытым ходом пробрались в бункер. Елень споткнулся в темноте и чертыхнулся. Кугель засуетился, завесил все три амбразуры и включил свет — электрическую лампочку, покрытую сеткой в углублении бетонного потолка.

В то время как Елень штыком вскрывал консервы, обер-ефрейтор достал из шкафчика плитки древесного спирта, зажег их и нагрел над пламенем сковородку. Розовые блики играли на стеклах его очков.

Густлик посматривал со стороны на спокойное, слегка потемневшее и осунувшееся со вчерашнего дня лицо Кугеля. Затем молча отстранил его рукой и вывернул из банок густой гуляш, который начал скворчать на горячей сковороде.

— Соль и перец, — сказал Кугель, подавая ему две пачки, которые снял с полки.

Взгляд Еленя стал тяжелым и подозрительным. Тот, поняв, в чем дело, насыпал две щепотки на тыльную сторону чуть согнутой кисти и слизал их. Густлик сделал то же самое, чтобы еще раз проверить, и лишь после этого посолил и поперчил говядину.

— Стараешься, — пробормотал он.

— Потому что от вас многое зависит. Не нужно затапливать Ритцен. Гитлер капут, но Германия…

— Не болтай. Вчера нас учил, достаточно.

— Где мои камерады?

— Твои камерады? Мы их отпустили, но ваши сами… — Густлик рукой показал, как их прошили очереди.

Этого немец не ожидал. Он отшатнулся, будто его ударили, прижался к стене и стукнулся головой о бетон.

Густлик спокойно раскладывал гуляш в четыре котелка и, пользуясь случаем, снимал пробу. Обер-ефрейтор смотрел на него, и выпиравший кадык его дергался вверх и вниз, когда он проглатывал слюну. По количеству котелков немец понял, что завтрак только для поляков, и отвел глаза в сторону.

— Держи, ты, шваль, — подавая немцу котелок, рявкнул Густлик, так как нагретая ручка жгла ему ладонь.

Когда тот, удивленный, взял котелок, силезец положил сверху вынутый из кармана кусок хлеба.

— Спасибо, господин унтер-офицер, — обрадованно поблагодарил Кугель и с удивлением спросил: — Но где четвертый товарищ? Где господин Томаш?

— Слишком много хочешь знать. Залезай в кутузку! — Он жестом показал на открытую бетонную каморку.

Немец послушно вошел, но, поставив котелок на пол, быстро обернулся и придержал коленом дверь.

— Погодите, господин унтер-офицер, — поспешно попросил он и почти лихорадочно добавил: — Нет немцев, нет поляков, есть люди… Один дает пулю, другой — хлеб. Погоди… я все скажу…

Густлик после вчерашнего больше не доверял ему, но из любопытства выпустил немца и смотрел, что тот будет делать. Кугель, продолжая говорить, подошел к стене, нажал пальцем на что-то. Открылся металлический ящик, в котором на крючках висели ключи с номерками. Обер-ефрейтор покрутил одним из них в замке шкафа, вделанного в стену. Внутри было оружие: два автомата, снайперская винтовка с оптическим прицелом, коробка с патронными лентами к пулемету и три ручки от подрывных машинок.

Елень молча взял снайперскую винтовку и повесил ее через плечо. Кугель собрал все ручки. В другой стене, рядом с амбразурой, он показал замаскированную нишу, а в ней подрывные машинки. Вставил ручки в машинки, затем достал картонный лист с планом и показал Еленю.

— Мины, мины, мины… — указывал он пальцем в разные места. — Будет чем обороняться, пока господин Томаш вернется. А этот нельзя! — Он показал на отдельно стоящий детонатор, к которому был подсоединен пучок проводов в водонепроницаемой оболочке. — Не трогать. Вода уничтожит мой дом, другой дом, целый город. Зачем? Ваша победа, а Гитлер капут без того, чтобы уничтожать…

Густлик, слушая все увеличивающийся поток слов, нахмурил брови, подтянулся и вдруг, как учили в вермахтовских казармах, когда его насильно взяли в немецкую армию, рявкнул, оборвав немца на полуслове:

— Обер-ефрейтор Кугель!

Немец замер, вытянувшись в струнку.

— Нидер!

Не задумавшись даже на четверть секунды, сапер упал, не сгибая ног, прямо перед собой смягчив удар руками.

— Ауф!

Немец вскочил, как пружина, движением, заученным во время муштры, и без единой мысли на лице ждал дальнейшего приказа.

— Нидер!.. Ауф!.. Нидер!.. Ауф!..

В такт жестам и приказам Еленя пленный падал на бетон, вскакивал, опять падал. Это продолжалось минуту, может быть полторы. Наконец, когда дыхание сапера стало прерывистым и свистящим, Густлик наклонился над лежащим и уже нормальным голосом спросил:

— Ну что лежишь, как глист на морозе?

— Ир бефель… ваш приказ…

— Бефель, бефель… Видишь, Кугель, какой ты глупый. Будет бефель — пол-Польши сожжешь и не спросишь зачем. Я вынужден был прийти сюда, под Берлин, хотя это мне и не по дороге, чтобы ты о людях вспомнил.

— Господин унтер-офицер…

— Мауль хальтен… заткнись… И не учи других мыть руки, если сам в грязи по уши. Ладно, давай ешь свой завтрак, а то остынет, — махнул он рукой.

— Можно мне туда? — спросил Кугель, показывая в противоположную сторону, на другой отсек бункера.

Густлик с недоверием посмотрел на немца и вошел внутрь отсека. Он был пуст: гладкие стены, под потолком с одной стороны кабель, с другой — окошко, узкое, как бойница, выходящее в сторону шлюза; и только пустой деревянный ящик валялся на полу. Елень открыл окошко и выглянул.

— Ладно, заслужил, — немного подумав, сказал силезец, поправляя на плече снайперскую винтовку. — Неси еду сюда.

Кугель моментально все принес и сам помог замкнуть дверь, прислушиваясь к щелчку поворачиваемого ключа. Затем сел на ящик, поставил котелок на колени и начал есть гуляш с хлебом. Откусывая хлеб, он поглядывал на кабель под низким потолком и на открытое окно, через которое виднелся утренний серый рассвет, и грустно улыбался.


В полутора километрах восточное Ритцена, в разломе толстой, выщербленной снарядами стены на расстеленной соломе расположились советские разведчики. Рядом лежала опрокинутая взрывом приземистая стопятка.

Становилось светло, и вот-вот должно было взойти солнце. Одни чистили оружие, другие переобувались иди пришивали оторванные пуговицы. Были и такие, кто просто отдыхал, заложив руки за голову и положив ноги на лафет. Однако все с вниманием, улыбаясь, слушали Томаша, который, удобно расположившись между старшиной и санитаркой, рассказывал о своих приключениях.

— …Как только сержант Кос сказал, что кто-то должен перейти линию фронта с донесением, я сразу понял, что не кому другому, а именно мне придется это сделать. Ведь сам сержант должен был остаться, чтобы командовать. А если выбирать из троих…

— …То только тебя, — тем же тоном продолжил Черноусов, который в это время сворачивал цигарку, доставая щепотью махорку из плоской завинчивающейся коробки из апельсинового дерева. — Елень и Саакашвили не то чтобы плохие солдаты, но с рядовым Черешняком их, конечно, нельзя сравнить…

Томаш внимательно смотрел на старшину, решая, серьезно говорит усач или с насмешкой. Вверху пролетела мина и взорвалась где-то вдали. Несколько разведчиков прыснули со смеху.

— Служишь мало, а рассказываешь, как старый солдат, — добавил Черноусов.

Только теперь Черешняк сообразил, что старшина посмеивается над ним, и поспешил объяснить:

— Нет. Но всегда всю самую тяжелую работу мне приходилось делать. Так было дома, так и сейчас, в армии.

— Орден получишь.

— Медаль уже обещали.

— За что?

— А мы по ошибке в склад боеприпасов попали…

Все веселее и громче смеялись разведчики. Шарику это не понравилось, и он, приподняв лежащую на коленях у Маруси морду, залаял.

— Обещали, да не дали. Пока только конфеты получил от сержанта Коса. — Томаш достал из кармана коробку. — Наверно, растаяли.

— Это я ему дала, — улыбнулась Маруся.

— Есть можно, — сказал Черноусов. Он начал раскалывать ножом загустевшую массу. Ломал ее на куски в угощал сидевших поблизости разведчиков.

— Если бы у меня была такая коробка с закручивающейся крышкой, как у товарища старшины, то они бы не слиплись.

— Такая? — с усмешкой спросил Черноусой и, пересыпав махорку в кожаный мешочек, подал ему. — Бери. Вижу, хорошим солдатом будешь.

Подошли два пехотинца. Один нес термос, другой в вещмешке хлеб и пачку сахара. Их привел толстощекий старшина роты.

— Здорово, союзники, — приветливо сказал он разведчикам и, козырнув, представился: — Сержант Константин Шавелло. Через два «л».

— Старшина Черноусов, милости просим, — приветствовал его русский.

— Раз вы попали в наш полк да еще языка нам привели, — сказал Шавелло, — такого не должно случиться, чтобы вы ушли, не поев.

Поднялся шум, все задвигались, звякнули котелки. Первую порцию передали Черноусову, а затем Марусе и Томашу. Сержант пожал старшине руку, со старомодной галантностью чмокнул в руку застеснявшуюся санитарку и, узнав Черешняка, раскрыл объятия.

— Матка боска Остробрамска! А что же ты, гармонист, здесь делаешь? Мы думали, что вы уже до Щецина, до самого моря на танке добрались. А где же друзья?

— За линией фронта.

— А гармонь?

— Тоже там осталась.

— Подожди, подожди… Юзеф! — крикнул он, обращаясь к одному из солдат. — Давай к нашим! Чтобы одна нога здесь, а другая там. Неси гармонь! Ну и встреча…

В это время из-за стены появился хорунжий из военной комендатуры и позвал:

— Рядовой Черешняк!

— Здесь, — отозвался Томаш.

Тот подошел, остановился и стал ждать, пока солдат встанет.

— Следует отвечать: «Есть!» Я пришел сообщить вам, что дело частично выяснено. Я связался со штабом армии и установил, что подозреваемый, которого вчера арестовали, действительно сержант Кос и что вы тоже состоите в составе экипажа танка за номером «сто два».

— Это для меня не новость, — кивнул головой Томаш. — Это для вас новость, гражданин хорунжий.

— Не старайтесь острить. До конца действий под Ритценом мне приказано наблюдать за вами.

— Пожалуйста, — пригласила Маруся хорунжего в завтраку и рукой сжала морду Шарика, который хотел залаять. — Нам будет приятно.

— Благодарю, — с неохотой ответил офицер.

Улыбка девушки решила дело. Хорунжий сел, взял котелок и начал есть, поглядывая на окружающие его улыбающиеся лица. Только Шарик зарычал, оскалив зубы. С чувством выполненного долга он по знаку Огонька замолк и подставил лоб, чтобы она погладила.

Со стороны фронта доносился перестук пулеметов. Как это обычно бывает во время еды, деловито позвякивали ложки. Молчание угнетало хорунжего, и он решил напомнить:

— Мы уже раньше встречались. Пес узнал меня, а вы нет.

— Ошибаетесь, товарищ лейтенант. Мы тоже узнали, — возразил Черноусов.

— И пригласили?

— Пес, даже самый умный, глупее человека. Кто его хоть раз обидит, на того он и ворчит. А мы знаем, что вы не со зла… Просто по молодости…

— Такая служба…

— Нет, не служба… Если позволите сказать старому солдату, у вас другое — неправильный подход к человеку.

— Ну да, а вы, конечно, знаете, какой нужен подход к человеку, — усмехнулся офицер. — Может, научите?

— Поживешь — сам узнаешь, — усмехнулся Черноусов, кивая головой. — Сколько может быть шпионов? Один на десять тысяч честных людей, а может, и на сто тысяч. Поэтому каждого встречного не стоит хватать. Упаришься, прежде чем поймаешь, кого нужно.

— Благодарю за угощение и науку. — Хорунжий со злостью отставил котелок и поднялся. — Я свое дело и сам знаю.

— Вот и гармонь принесли, — вмешался в разговор сержант Шавелло, которому очень не нравился назревавший международный конфликт. — Разрешите, гражданин хорунжий, разрешите, пани, разрешите, товарищ старшина, — обращался он к ним по очереди, соблюдая субординацию и в то же время выражая уважение к прекрасному полу; правой рукой он показал на рядового: — Сын брата, который от рук фашистов принял мученическую смерть.

— Рядовой Юзеф Шавелло, — вытянулся парень, успев отдать гармонь Черешняку.

— Пожалуйста, садитесь. Послушайте с нами, — пригласила Маруся.

Томаш пробежал пальцами по клавишам. Сержант Шавелло неизвестно с какой целью надел очки в проволочной оправе и попросил:

— Давай что-нибудь хорошее.

На металлических уголках гармони блеснуло восходящее солнце, и полилась мелодия…

### 9. Сигнал

Бой за шлюз разгорался, как подожженная мокрая еловая ветка — после четырех стремительных атак, ожесточенность которых нарастала с каждым разом, наступила пауза. Около леса дымились остатки автомашины — зажигательная пуля попала в бак с бензином.

Кос лежал навзничь и, опираясь на мешки с песком, смотрел сквозь голые стропила на небо, а кончиками пальцев правой руки, как слепой, ощупывал все утолщения и углубления на затворе снайперской винтовки, которую принес Густлик. Он делал это с нежностью человека, которого война заставила полюбить оружие.

В воздухе висела тишина, и только со стороны фронта доносился перестук пулемета. Янек глубоко вздохнул, поправил кирпич, положенный под голову вместо подушки, и оглянулся на Густлика, который кончил завтракать и вытирал кусочком хлеба остатки жира в котелке.

— Такая же винтовка была у сибиряка под Студзянками.

— Лучше. Это же новая, — с гордостью сказал Елень, похлопывая винтовку по прикладу, и, погладив рукой по животу, добавил: — Не люблю драться на пустое брюхо. Теперь пусть начинают.

— Пусть. Даже танки сумеем задержать на минных полях. Но было бы лучше, если бы они сами задержались, пока наши не дадут сигнал.

— Думаешь, он дошел? — спросил Саакашвили, который с биноклем сидел у амбразуры и наблюдал за полем.

— У него был шанс. Небольшой, но все же был.

— Поверят ему?

— Конечно. — Густлик махнул рукой. — На него только глянут — и поймут, что он ничего не выдумал.

— Поверят, — подтвердил Кос и посмотрел на небо. — Солнце всходит. Или наши, или немцы — кто-то должен начинать…

Как бы в ответ откуда-то из-за горизонта ухнули минометы, в воздухе медленно просвистели мины и, пролетев над зданием, разорвались во дворе.

— Этими горшками они стену не прошибут, — пробормотал Густлик, пригнувшись рядом с Янеком. — Разве только обмануть нас хотят…

Опять разорвались две мины, и осколки застучали по крыше. Григорий, сидевший под стеной, выглянул через амбразуру и доложил:

— Там за «Рыжим» устанавливают орудие.

Он дал короткую очередь и отскочил, пригибаясь. Янек взял у него бинокль и во время очередной паузы между разрывами проверил слова грузина.

— Зажигай!

— Что? — поразился Григорий.

— Заслон. Солома высохла.

— «Рыжего»?

— Зажигательные в ленту! — приказал Кос, вырвав несколько обычных патронов из металлических держателей. — Где они? — напрасно искал он в ящиках.

Пользуясь наступившей паузой, Елень достал из кармана горсть патронов с черной меткой и молча начал набивать ленту.

— Быстрее, черт! — ругался Кос. — Почему в карманах носишь?

Опять зашипели мины. Пришлось прилечь, переждать разрыв. Едва подняли головы под аккомпанемент посвистывающих осколков, как Густлик, усмехнувшись, обратился к командиру:

— Как бы не проиграть в этой лотерее.

Янек прилег к пулемету, прижал к плечу приклад, но ему помешал Григорий.

— Нет! — Он дернул Янека, и оба скатились между мешками. — Ведь это «Рыжий»!

Сначала их ослепил блеск, затем оглушил взрыв, и посыпался град кирпичных осколков. Только после этого они услышали грохот орудия. Кос потянул за мешок, свалил его на Григория и, подскочив к пулемету, дал длинную очередь.

Солома вокруг гусениц задымилась, на ней показались язычки пламени и замигали, с каждой секундой разгораясь все ярче. Прежде чем артиллеристы сумели еще раз выстрелить, взорвались баки и взрыв взметнул вверх клубы темно-вишневого дыма.

На мгновение установилась тишина. Затем снаряд в стволе орудия взорвался. Начали рваться ящики с боеприпасами. Минометы замолкли. Григорий неподвижно смотрел на огонь, пожирающий ходовую часть любимого танка. Лицо его было каменным, и только по щекам двумя извилистыми струйками текли слезы.

— Ну, ты что? — Кос достал из-под мешков саблю и подал Григорию таким жестом, как ребенку, чтобы он перестал плакать, дают любимого медвежонка. — Нельзя было иначе.

Из леса выскочил низкий бронированный тягач на гусеничном ходу. Он тащил за собой орудие. Описав по полю дугу, тягач остановился между деревьями подальше от пылающего стога. Кос понял, что пришла минута, которой они боялись, и приказал Еленю:

— Бери пулемет — и вместе с ним, — он кивнул головой на Григория, — займите бункер.

— Я бы хотел…

— Взрывай минное поле как можно позже. Когда танки подойдут к стене.

— Янек, но…

— Выполняй, — ледяным тоном прервал его Кос.

Елень против воли поднял руку для отдания чести. Затем, не говоря ни слова, взял пулемет в левую руку, а правой обнял Саакашвили. На первой ступеньке лестницы он еще раз оглянулся на застывшего у амбразуры Коса, держащего у щеки приклад снайперской винтовки.

Прикосновение гладкого дерева и холод металла винтовки нервирует лишь молоденького новичка — настоящего же снайпера успокаивает. Янек не чувствовал теперь никакого волнения. Даже близкий разрыв был не в состоянии оторвать его от оптического прицела с восьмикратным увеличением, через который он видел низкий силуэт орудия, черным жерлом ствола смотревшего прямо ему в лицо.

Вражеские артиллеристы выбежали из глубины леса и в мгновение ока отцепили пушку. Тягач отъехал, а они старательно укрылись за щитком. Не видно ни одного. Но вот из-за пня, пригнувшись, вышел подносчик со снарядом в руках. На какую-то долю секунды его плечо очутилось в перекрестии прицела, и палец Янека мягко нажал на спуск. Грянул выстрел, фашист выпустил снаряд из рук и как подкошенный упал на траву.

Кос, зная, что сейчас нельзя медлить ни секунды, перебежал в другой конец чердака и укрылся за толстой трубой печи. С бьющимся сердцем он ждал выстрела пушки.

От удара дом задрожал. Снаряд отбил угловую часть его с амбразурой. Янек бросился вперед, упал на кучу кирпича, над которым висело облако оранжевой крошки, от которого несло тротилом. И поймал цель в кружок прицела.

Командир орудия выглянул, посмотрел на дымящийся дом и поднял руку, чтобы подать новую команду, но не успел: раненный в голову, он упал навзничь.

Наводчик, однако, заметил вспышку на крыше около трубы, немножко передвинул ствол и скомандовал:

— Огонь!

Заряжающий выстрелил, расчет поспешно зарядил пушку в третий раз.

Наводчик через окуляр визира стал смотреть, как расползается дым, редеет пыль над разбитой трубой, а подброшенный кверху кусок стропила, падая, сбрасывает несколько рядов черепицы.


Янек сразу же после выстрела в командира орудия бросился к лестнице и уже внизу услышал разрыв второго снаряда, удар балки о крышу и звяканье бьющейся черепицы. Пробегая вдоль стены, он добрался до калитки и, приоткрыв ее, вскинул к плечу винтовку в третий раз.

Отсюда пушка была видна хуже, чем сверху: над запаханным полем едва виднелся ствол и верх щитка с прямоугольным окошком открытого визира. Он взял на прицел этот черный прямоугольник и неподвижно застыл. Ждал.

Сверху все еще падали обломки черепицы, сыпалась кирпичная крошка, но Кос стоял, как высеченный из камня. Только палец на спусковом крючке медленно сгибался, чтобы произвести выстрел в нужный момент.


Пуля разбила прицел, ранила командира орудийного расчета, который, схватившись руками за голову, споткнулся о станину и упал в траву. Заряжающий хотел ему помочь, но, как только высунул руку за щит, получил пулю в локоть. Остальные растерялись; беспорядочно ползая, они старались укрыться от пуль. Пушка молчала. Еще одна пуля попала в остатки прицела и разбила стекло, которое осыпало пушку мелкими брызгами.

В эту звенящую тишину вдруг ворвался нарастающий гневный рокот. Из-за деревьев выползли три немецких танка с десантом на броне и остановились на окраине леса. Еще через минуту к ним подъехали два самоходных орудия. Остановились. Массивные чудовища будто исподлобья смотрели глазищами своих толстых стволов. Они выглядели грозно даже в своей кажущейся вялости в неподвижности — только моторы глухо урчали да чуть вздрагивали усы антенн.

Немецкий командир через перископ осматривал предполье — запаханный, легко понижающийся откос, а на нем остатки машины и сожженного танка, орудие без расчета, несколько десятков темно-зеленых трупов. В глубине находился объект атаки — продырявленный снарядами дом с отбитым углом на высоте второго этажа и стены, окружающие шлюз. Поворот перископа — справа два танка, слева два орудия.

— Самоходные орудия? — бросил немец только одно слово.

— Готовы, — ответил ему в наушниках голос артиллериста, и одновременно над броней поднялась рука в толстой кожаной перчатке, подтверждая готовность к открытию огня.

В танке не слышно было ни выстрела, ни свиста нуди, которая высекла искру о сталь и рикошетом попала в поднятую руку. В наушниках послышался крик гнева и боли.

— Внимание! — подал сигнал командир. — Всем танкам и самоходным орудиям…

Стволы опустились, как бы присматриваясь к цели, и одновременно выбросили пять клубов огня.

Пять снарядов разбили угол здания, свалили стену, выбросили вверх фонтаны разрывов.


Через амбразуру бункера Густлик увидел этот залп и во второй раз подумал, что в ночь перед форсированием Одера ему напрасно приснилась свадьба. Он схватил котелок с водой, сдул с поверхности кирпичную пыль, отпил несколько глотков, а остаток выплеснул на голову сидящего под стеной Григория, который был подавлен тем, что сгорела ходовая часть «Рыжего».

— Одурел? — Григорий сорвался с места.

Елень, не отвечая, ударил его в грудь открытой ладонью, да так, что грудь загудела.

— Как врежу сейчас! — Григорий размахнулся.

— Потом, — удержал его Густлик. — Я хотел, чтобы ты перестал унывать и разозлился. Теперь бери пулемет.

Дым и пыль осели. Через треугольную дыру в сорванных с петель воротах Елень увидел вдали мчащийся танк, а рядом, совсем близко, под сваленной с крыши балкой, руку, присыпанную землей, и светловолосую голову.

— Гжесь! — крикнул он хриплым, не своим голосом и показал ключи детонаторов. — Стена слева, потом ворота, а вон тот ключ — хата. Как подойдут — взрывай.

Последние слова он договорил уже у двери, после чего выскочил в извилистый окоп. Остановил его пронзительный вой снарядов. Загремели близкие разрывы, посыпались куски земли и дерна.

Еще свистели и жужжали осколки в воздухе, когда Густлик оторвался от стены окопа, выскочил и побежал к воротам, вернее, в ту сторону, где они были, а сейчас на смятых листах жести горела масляная краска. За разбитой стеной видны были три танка, а сзади, в просветах между ними, ползли самоходные орудия.

Густлик наконец добрался до места, где лежал Янек, отвалил кусок стены, отодвинул балку и приподнял с земли друга, который, хотя и был в бессознательном состоянии, однако не выпустил снайперской винтовки из судорожно сжатой ладони. Глянув на танки, он заметил, что они останавливаются для прицельного выстрела.

— Двадцать один, двадцать два, — бормотал он, убегая с контуженым на руках, — двадцать три, двадцать четыре…

Он знал, что четырех секунд достаточно, чтобы прицелиться, и поэтому, не ожидая, упал на дорожку, укрываясь за пышной клумбой, и растянулся рядом с Косом. В это же мгновение на них обрушился свист и грохот разрывов. Снаряды били в стену дома и крошили ее, увеличивая разлом.

Тяжелые осколки вспарывали дерн. Густлик положил тяжелую ладонь на голову друга: может быть, это хоть немного защитит. Он почувствовал острый рывок за ногу. Осторожно подвигал стопой, согнул ногу в колене, чтобы проверить, целы ли кости и мышцы. Все в порядке. Видимо, зацепило только подошву. Тут же вскочил, вскинул Коса на плечи и бросился к входу в бункер.

Саакашвили через бойницу видел только танки, приближающиеся и увеличивающиеся прямо на глазах. Он ждал, когда они подойдут настолько близко, чтобы можно было очередью по смотровым щелям ослепить их перед входом на минное поле.

Когда Елень открыл люк, воздухом смело пыль с бетона. Григорий прикрыл глаза ладонью, отвернулся и только теперь заметил, что Густлик, с лицом, изменившимся до неузнаваемости, укладывает на полу потерявшего сознание Коса.

— Янек, Янечек… — В голосе силезца звучали отчаяние и страх.

Он рванул мундир на груди лежащего. Пуговицы разлетелись в стороны. Густлик осторожно приложил ухо к груди Коса. Сердце билось неровно и слишком тихо. Он торопливо касался рук и ног, отбросил со лба волосы, стараясь найти рану. Осторожно стер кровь с разбитой щеки.

— Танки! — хрипло крикнул Григорий.

Вражеские машины подошли так близко, что скрылись за остатками стены. Был виден только тот, который находился напротив ворот, а в глубине за ним — самоходное орудие. Танк сделал короткую остановку и плеснул огнем. Одновременно раздался грохот нескольких разрывов. Один снаряд попал в броневой колпак бункера, и внутри с потолка посыпалась штукатурка.

— Густлик!

Силезец не обращал внимания на крик. Он тонкой струйкой лил воду из котелка на голову и грудь Коса, лицо его выражало отчаяние и надежду.

Саакашвили понял, что в эту минуту он может рассчитывать только на себя. Он прижался к бетону у самого края бойницы, чтобы быть под защитой стены, немного приоткрыл рот — под верхней губой сверкнули белые зубы.

Танк приближался, вой двигателя становился невыносимым, стальное лязганье гусениц резало уши. Дульный тормоз на конце ствола уже миновал разбитый угол здания и надломленный бетонный столб ворот. Из-за башни на землю посыпался десант, стрекоча автоматными очередями.

Григорий в течение нескольких секунд сжимал ручку подрывной машины и затем резко повернул ее.

Бетон задрожал под ногами. На несколько секунд туча пыли, из которой в стороны вырывались языки пламени, заслонила все вокруг. Затем вверх вырвался белый сноп дыма, и немного прояснилось. Не далее чем в полусотне метров от бункера горела «пантера», в которой рвались снаряды.

Янек открыл глаза и спросил слабым голосом:

— Стреляют?

— Жив! — как ошалелый закричал Густлик. — Жив! Сто чертей тебе в глотку! Жив!

Он выплеснул остатки воды Косу на лицо, посадил у стены, обмотав ему голову мокрым полотенцем, и только после этого бросился на помощь Григорию.

— Наскочили?

— Один.

Елень смотрел, как под ударами снарядов разваливается стена ограды. После того, что случилось с «пантерой», танки не решались входить на минное поле. Они ссаживали десант, который изредка постреливал.

— Готовят какую-то ловушку…

Янек зашевелился, с усилием выпрямил ноги и приподнялся, опираясь ладонями о шершавую бетонную стену. Поправил мокрый компресс, похожий на индусский тюрбан. Медленно двинулся дальше, опираясь плечом о стену, и, не выпуская из рук снайперской винтовки, встал у третьей амбразуры.

В это мгновение из окна дома на первом этаже с шумом и свистом метнулась в их сторону струя пламени. Они отскочили. Дым ворвался внутрь.

Густлик с проклятием бросился, к контактам и повернул ручку правой группы мин.

Стены дома рухнули, похоронив под собой огнеметчика и других пехотинцев, которые проникли туда. Однако теперь бункер открылся для самоходного орудия, которое, притаившись на поле за дорогой, сразу же открыло огонь.

— Разобьет! — крикнул Григорий после первого удара снаряда, простреливая из пулемета предполье, чтобы прижать пехоту к земле.

— А может, и нет, — ответил Густлик и, схватив два фаустпатрона, выбежал из бункера.

Саакашвили и Кос услышали еще один орудийный выстрел, а затем тяжелый взрыв, который сдвинул орудие с места. Едва гусеницы дернулись, как второй фаустпатрон, словно футбольный мяч после сильного удара, просвистел над полем и попал в боковую броню. Самоходное орудие охватило пламя.

— Не разобьет! — победно кричал Густлик, вбегая в бункер. Он еще больше обрадовался, когда увидел, что Кос, прижавшись щекой к прикладу, стреляет из снайперской винтовки. — Стреляешь? Я уж думал… Тьфу, даже не скажу, что думал.

Кос с легкой усмешкой, однако немного скривившись от боли в голове, обнял его за плечи.

— Что меня — кирпичом стукнуло?

— Балкой, — ответил Елень.

— Нехорошо, — сказал Янек.

— Могло быть хуже, — посмеивался Густлик.

— Отходят, — сказал Саакашвили, наблюдая через амбразуру, как отползает пехота и три машины дают задний ход.

— Так, — встревожился Кос. — Станут вне досягаемости фаустпатронов и будут лупить снарядами по нашему колпаку, пока не раздолбают.

На минуту в бункере повисло молчание. Еще один выстрел из винтовки, еще две очереди из пулемета — и, словно подтверждая слова Янека, рядом разорвался снаряд. В амбразуру полетели песок и осколки. С потолка открошилось несколько камней, которые слабо держались в бетонной массе.

Осколок попал в лежащую в углу гармонь Томаша, клавиши и металлические кнопки рассыпались по бетону. Елень бросился к ней, но разбитый инструмент лишь бессильно вздохнул.

— Черт бы их побрал! — выругался Густлик и спросил: — А нам что делать?

— Сам знаешь: только ждать.

Елень, о чем-то думая про себя, поставил в угол саблю Григория и вещмешок Черешняка, положил сверху фуражку ротмистра, поправив ее, чтобы, лежала прямо.

— У него уши опухнут, когда узнает о гармошке, — пробормотал Густлик, а затем, присев на корточки рядом с Косом, обратился к нему: — Янек, а если мы тихонько в шлюз, на баржу и по течению… Ведь сигнала, который должен быть, не будет, а?

Два снаряда один за другим ударили по колпаку, и на левой стене вырисовалась небольшая, но хорошо заметная трещина.

Янек знал, что это означает близкую смерть, однако в ответ на предложение Густлика отрицательно покачал головой. Затем подошел к амбразуре и посмотрел в поле. На переднем плане пылали «пантера» и самоходное орудие, два столба светлого дыма подпирали ясное небо.


В предохраняющей от паводков насыпи, одной из тех, которые густой вогнутой решеткой лежат на низких полях между Одером и узким рукавом, протекающим по старому руслу и называющимся рекой Альте-Одер, пехотинцы в течение одной ночи отрыли командный пункт полка, поспешно замаскировав его пучками тростника и увядшими ветками.

В небольшом убежище, имеющем с западной стороны длинную смотровую щель, стояли несколько штабных офицеров и радистов, телефонист и командир полка, который охрипший голосом кричал в трубку:

— Я говорил, что время перед рассветом — твое! А теперь лезь по голой земле, ползи, но к насыпи должен добраться… Что будет потом — мое дело. Вперед, черт возьми! «Барсук» и «Куница» на исходных позициях. Ждем тебя.

Телефонист на лету поймал брошенную трубку.

— Привести советского разведчика и этого босого танкиста.

— Есть! — ответил начальник охраны штаба и вышел, отвернув брезент.

Полковник в бинокль осматривал луга предполья, городские дома, окруженные зеленью и белизной садов, начинавших цвести. Сады тянулись по лесистому откосу Зееловских высот. Немного левее, над горизонтом, виднелись два светлых столба дыма и слышен был резкий звук непрерывно стреляющих орудий. В то же время вокруг КП было спокойно — лишь трещали автоматы да вели огонь две или три батареи батальонных минометов.

— Хитрецы, — пробурчал полковник, обращаясь к начальнику штаба. — Мы у них под носом, а большинство орудий молчит.

— Ждут, — кивнул головой майор и добавил: — Дамбы — как ловушка. Если даже танкист говорит правду, то за ночь его друзей могли вытеснить из шлюза.

— Ночью не вытеснили, — усмехнулся полковник и показал рукой на узкие столбы дыма на горизонте. — Однако не знаю, теперь…

— «Барсук», — сказал телефонист, подавая трубку.

— Слушаю… Так… Понял… Ждать, только ждать, пока не будет приказа.

Брезентовый полог приподнялся, и вошли Черноусов с Черешняком, а за ними проскользнул хорунжий из комендатуры и остался у дверей.

Полковник никому не дал доложить. Взял Томаша за руку и подвел к смотровой щели.

— Где ваш шлюз?

— Не видно.

— Там? — спросил со злостью полковник и показал рукой вправо.

— Нет. Примерно там, где вон те два столба дыма. Пора бы, гражданин полковник…

— Не мудри. — Командир качнул головой и, легко оттолкнув его, спросил Черноусова: — Много заграждений на плотинах?

— Нет.

— В зданиях?

— Немного. Но над самой землей в стенах сделаны амбразуры. Есть для стрелков, но есть и большие, для орудий, для стрельбы прямой наводкой…

— Около моста на площади расположена зенитная батарея, — вмешался Черешняк и в ответ на вопросительный взгляд полковника сказал: — Я видел.

— Издалека?

— Совсем близко, — многозначительно произнес тот и добавил: — Был договор, чтобы на рассвете красные очереди…

— Старшина, — сказал полковник, не слушая Черешняка. — Остаетесь при штабе до взятия Ритцена, а там встретите своих. Так я договорился по телефону. Город — как ворота в стене. Когда сорвем их с петель, две армии через них двинутся.

— Есть просьба, товарищ командир полка…

— «Четырнадцатый» из «Росомахи», — доложил телефонист.

— Ну и как? — бросил полковник в трубку и с минуту слушал. — Хорошо. Остальное меня касается, как умершего свадьба. Ты на плотине? На плотине?.. Хорошо. Сиди… Что с того, что у вас там пекло! Сделаешь шаг назад — под суд отдам, а кто первым в город ворвется — тому не пожалею награды.

Окончив разговор, он бросил по привычке трубку и приказал начальнику штабной охраны:

— Давай на позицию пулеметной роты, и пусть дадут три длинные трассирующие очереди на те два дыма. Красными. И низко над землей…

— Они уже ждут, — ответил, козыряя, офицер и вышел.

— Есть просьба, товарищ командир полка, — повторил Черноусов.

— Какая?

— Ждать при штабе для того, кто не привык, скучно. Прошу разрешить присоединиться к батальону «Росомаха». Там у меня знакомый сержант, и товарищ полковник говорил…

— Что говорил?

— Насчет медали. Польской пока у меня нет, — показал он на гимнастерку, откидывая плащ-палатку.

Полковник посмотрел ему в глаза, крепко пожал руку и только потом сказал:

— Хорошо.

Черноусов, козырнув, сделал поворот кругом. За ним вышел Черешняк, а за Черешняком, как тень, — хорунжий. Они молча двинулись к передовой, а затем, пригнувшись, побежали по открытому месту. Только в траншее офицер придержал Томаша за плечо:

— Рядовой, вы куда?

— Со старшиной.

— За каким чертом?

— Чтобы поближе… Там товарищи остались, — показал он рукой в сторону шлюза.

В нескольких десятках метров в стороне, с соседнего укрытия, вырытого в насыпи, закудахтал басом ДШК — крупнокалиберный пулемет. Плоской дугой, словно железный прут, раскаленный в огне, перечеркнула небо длинная трассирующая очередь.

### 10. Половодье

Снаряды повредили бетонное перекрытие блиндажа. Трещина на левой стене увеличивалась с каждым попаданием и наконец разошлась настолько, что образовалась длинная щель с рваными краями, через которую пробивался рассвет, грязный военный рассвет с задымленным небом.

Густлик взглянул вверх красными от пыли глазами, вздохнул и прошептал:

— Не дождемся мы этого сигнала…

Дал очередь из автомата по немцу, приподнявшемуся бросить гранату. Немцев было больше десятка. Прячась за остатками стены и в руинах дома, они ловили мельчайшую оплошность обороняющихся. «Рано или поздно кто-нибудь из них попадет в амбразуру — и тогда конец, — думал Елень, — если только перекрытие раньше нам на голову не свалится».

Два танка и самоходное орудие методически выпускали снаряд за снарядом. К счастью, с фронта амбразуру прикрывали развалины, и снаряды, падая в плоское перекрытие под острым углом, рикошетом отскакивали и с воем, как бы злясь, падали на минное поле за шлюзом, взрываясь вместе с насыщенной тротилом землей.

Густлик снова посмотрел в щель и в первое мгновение не поверил своим глазам, он даже потер ладонью лоб и глаза, — бурую голубизну неба прошили рыжие полосы трассирующей очереди.

— Красная! — закричал он, перекрывая треск пулемета и разрывы снарядов.

Ему не ответили ни стреляющий из пулемета Григорий, ни Янек, притаившийся со своей снайперской винтовкой.

За те несколько десятков минут, которые прошли после того, как была разбита гармонь Черешняка, бой изменил их до неузнаваемости: Саакашвили до крови разбил раненую щеку о бетон, висок Янека, прикрытый чалмой из мокрого полотенца, стал фиолетовым. Оба почернели от дыма, смотрели глубоко запавшими глазами, жадно ловили ртом воздух. Они то отскакивали, то снова приникали к амбразурам, пошатывались, оглушенные непрерывным грохотом и пьяные от порохового смрада.

Гильзы густо устилали пол, звеня при каждом движении ноги.

Кос прицелился и выстрелил. Граната с выдернутой чекой выпала из руки немца, закатилась в кирпичи и с сухим грохотом разбросала их во все стороны.

Один из танков двинулся с места, подполз поближе, стараясь выбрать удобную позицию, с которой он мог бы всадить снаряд в амбразуру.

— Вторая! — крикнул Густлик, показывая на низкую вишневую полосу, и протянул руку в сторону переключателя.

— Подожди, — удержал его Кос.

— Вот бы успеть! Фрицы чувствуют, что повредили эту коробку. Лезут, как собаки к колбасе.

— А что, если это еще не сигнал?

Они перекрикивались, ни на секунду не отходя от амбразур. Затем послышался треск автоматной очереди Еленя, еще одной очереди из пулемета Григория и звук одиночного выстрела. Они ждали, покусывая губы. Пульсирующая в висках кровь отсчитывала драгоценные секунды.

Янек положил руку на переключатель. Даже если бы в этот момент обвалилось перекрытие или внутрь влетела ручная граната, то он все-таки успел бы, хотя бы последним судорожным движением мышц, повернуть металлический рычаг. И если это в самом деле сигнал, если вода дойдет до Ритцена, когда двинутся войска… Тогда никто не смог бы сказать, что Косу слишком рано доверили командование.

— Третья, — прошептал он, видя, как вдоль шероховатого края расколотого бетона проносятся одна за другой красные ласточки, протягивая запачканную дымом красную ленточку.

— Третья! — крикнул он охрипшим голосом.

Все заулыбались, и Кос, облегченно вздохнув, повернул ключ детонатора. Это мгновение придало смысл всей их борьбе. Они глубже натянули шлемофоны. Янек прижал ладонями мокрые обрывки своей повязки к ушам. Еще какое-то мгновение они ждали взрыва, а потом на их лицах застыла гримаса полного разочарования.

Кос повторил движение ключом и снова какую-то секунду ждал. Напрасно. Прикладом он разбил бакелитовый корпус, вырвал кабель и прижал его к контактам аккумулятора. Не двигаясь, они подождали еще несколько секунд, хотя уже знали, что взрыва не будет. Янек сорвал с разбитой головы полотенце и швырнул его в угол. Он почувствовал, как его ладони стали влажными, а между лопаток, посредине спины, потекла струйка пота. Зря, все зря…

Из бездействия их вывела разорвавшаяся невдалеке граната. Они машинально осыпали пулями подступы к бункеру и притаились с оружием у амбразур, понимая, что их шансы резко упали.

И вдруг Густлик взвыл. Протяжный нечленораздельный звук вырвался из самой глубины его груди. Он прыгнул, рванул дверь, ведущую в убежище, повернул ключ и опять дернул, почти вырывая замок.

— Ух, зарежу эту свинью!

— Стой! — Кос припал к нему, схватил за плечо.

— Смотри. — Густлик сбросил его руку.

Он показал на разорванный, торчащий во все стороны пучок проводов под потолком и на сидящего в углу обер-ефрейтора с окровавленными губами, который руками прикрывал голову, ожидая удара.

— У него был нож?

— Зубами, сволочь, перегрыз. Выслуживался, чтобы я его здесь оставил… — Слезы бешенства текли по щекам Еленя. Он перехватил автомат в правую руку, перевел затвор и прицелился.

— Что ты этим изменишь? — остановил его Кос. — Ворота шлюза все равно с петель не сорвешь.

Елень опустил автомат. Минуту стоял, словно его оглушили, потом приподнял голову и посмотрел Янеку в глаза.

— Говоришь, не сорву? — Секунду он еще раздумывал, затем, захлопнув дверь камеры, где сидел пленный, сказал громким шепотом: — С петель?.. Задержите еще хоть на две минуты…

Он бросил автомат на пол и моментально скрылся за дверью.

У Саакашвили кончилась лента, он схватил вторую и перезарядил пулемет.

— Ошалел? — спросил он Коса, кивком головы показывая в сторону люка, через который выскочил Густлик.

Кос дал очередь, вторую, отскочил от амбразуры, через которую от близкого разрыва сыпануло песком, и только тогда ответил:

— Только чудо может спасти нашу пехоту под Ритценом.

— А нас? — спросил Григорий. Он дал длинную очередь, подождал минуту, но ответа не получил.


Стукнув люком, Елень припал у края окопа, который защищал вход в бункер. Перед ним было несколько метров ровной как стол поверхности — взлохмаченный газон, затем — бетонное обрамление шлюза с толстым кнехтом для швартовки. Над самой землей посвистывала очереди пулеметов, пули срезали траву, рикошетировали от стальной тумбы, царапали бетон, словно хотели выдавить кровь из камня.

Густлик подождал, пока разорвется очередной снаряд, и в тот момент, когда на секунду замолкли очереди, а пыль и дым заслонили все вокруг, он бросился вперед и соскользнул через край бетонного обрамления шлюза. Нога на несколько сантиметров не достала до скобы лестницы, сила инерции рванула его вниз, но в последний момент он успел уцепиться за веревку, с помощью которой вместе с Косом перед этим вытаскивал ящики с боеприпасами. Он раскачался на ней, зацепился ногой за скобу; подтянулся и перешел на лестницу.

Задыхаясь, он сбежал вниз на палубу баржи. Извиваясь как уж, укрепил еще два каната за подвижный гак, расположенный на буе. Затем схватил фаустпатрон, прилег у борта и начал старательно целиться в среднюю петлю стальных ворот шлюза.

Густлик нажал на спуск. Огненный язык пламени вылетел из ствола, тяжелый фаустпатрон ударил в металлический болт и лишь погнул его.

Однако не это нужно было Густлику. Положив на плечо трубу следующего фаустпатрона, он прицелился в то место, которое высмотрел во время купания и к которому саперы привязали проволокой взрывной заряд.


У основания дамб, ведущих через подмокшие низинные луга к Ритцену, в неглубоких окопах, за брустверами, едва прикрывавшими головы, под автоматным и минометным огнем лежали пехотинцы, готовые подняться в атаку. Бездействие растягивало минуты, а страх, как влага, вползал под мундиры, проникал до костей.

В кого-то попал осколок. Раненый застонал, зашевелился и тут же был ранен снова. К нему подползла Маруся. Почти не поднимая рук над землей, она старалась разрезать ножом рукав. За ней, прижав уши, Шарик тащил в зубах санитарную сумку. Он полз, прижимая морду к земле.

Черноусов оглянулся на девушку и беспокойно пошевелил усами. Немного дальше, около босого Черешняка, лежал хорунжий из комендатуры. Он пробовал вытереть перчаткой брызги грязи с портупеи и со злостью бормотал:

— Что у них, глаз нет?.. Не заметили очереди… Немногие останутся в живых, пока твой шлюз взорвут.

Грохнул минометный залп — и в нескольких метрах впереди замолк укрытый в воронке пулеметчик. Хорунжий прислушался — не отзовется ли? Поняв, что солдат или убит, или тяжело ранен, решил показать, кто здесь храбрый. Вскочил и побежал.

Томаш выскочил за ним, в три прыжка догнал его и подставил подножку. Оба упали, и только благодаря этому автоматная очередь прошла над их головами. Еще прыжок — и они скатились в воронку.

— Промазали, — с легкой усмешкой сказал офицер, широко открытым ртом ловя воздух. — В следующий раз запомни: не путайся под ногами, — добродушно ворчал он, одновременно освобождая пулемет из рук убитого.

— Не будь дураком, не давай убивать себя.

— Рядовой, вы это мне?

— Нет. В партизанах так говорили. Поговорка такая.

Налетел огневой вал с нашей стороны. Стреляли орудия и минометы. Почувствовав, что это уже подготовка к штурму, немцы также ответили сильным огнем: ровными очередями били пулеметы, полевые орудия били прямой наводкой. Близкий разрыв снаряда обсыпал песком лежащих в воронке.

— Черт бы их побрал! — выругался хорунжий, сплевывая темную от песка слюну.

Томаш не понял, или офицер ругает фрицев, или злится на то, что сержант Кос еще не взорвал шлюз. В ответ на слова офицера он на всякий случай заметил:

— Нужно избавиться от них, а то заживо похоронят.

Огонь не утихал, не давая ни одной из сторон преимущества. На поросших лесом холмах за поселком блеснуло, вверху просвистели снаряды, и тяжелый батарейный залп рванул землю, поднял шесть фонтанов грязи в двухстах метрах за плечами пехотинцев.

— Холера! — буркнул беспокойно хорунжий.

Какое-то мгновение казалось, что наша артиллерия как бы ослабила темп, что враг берет верх, но внезапно на той стороне вспышки стали появляться реже, грохот начал смолкать.

Хорунжий отряхнул мундир, еще раз выплюнул песок и, пристроив ручной пулемет на краю воронки, открыл стрельбу. После двух очередей он высунулся, чтобы лучше видеть, и вдруг крикнул, вытянув руку к Томашу:

— Вода!

— Я же говорил, — спокойно пробормотал Черешняк.

— Вода! За такое дело должны орден…

— Гражданин хорунжий не вернул мне нож и мазь…

— Вперед! — услышали они певучий голос, во все же более могучий, чем шум стрельбы.

Они увидели тучную фигуру сержанта Шавелло, который поднимался с земли. Рядом, из воронки, выскочил щуплый Юзек, вырвался вперед, чтобы прикрыть дядю.

— Ребята! Даешь Берлин! — закричал своим Черноусов и рванулся вперед с развевающейся за плечами накидкой.

Хорунжий сорвался с места, поскользнулся на влажном песке, но, взмахнув ручным пулеметом, удержал равновесие и побежал вслед за первыми пехотинцами.

С пожелтевшей травы, с подмокших борозд, из неглубоких окопов поднимались солдаты, взбирались на дамбу и, разогреваясь, увеличивали темп. Страх перед неизвестностью, который мучил их, когда под огнем ожидали приказа, остался теперь за плечами. Злость, предшествующая рукопашной схватке, росла в груди у них, и вдруг впереди разнеслось хриплое и грозное:

— Урр-а-а! Урр-а-а!

Командир, стоя в стороне, смотрел в бинокль. Он видел, как вода из каналов заливает луга, видел бурые клочья пены, кипящие между домами Ритцена, но, несмотря на это, лицо его было хмурое и напряженное.

— Подтяните пулеметы и немедленно откройте огонь через боевые порядки стрелковой роты. Если у немцев есть на крышах хотя бы несколько пулеметных гнезд… — Он замолчал и махнул рукой штабу: — Идемте.

Когда они подошли к дамбе, то увидели в ста метрах перед собой девушку в каске, которая, стоя на коленях, перевязывала какого-то пехотинца. Затем вскочила и побежала вперед, а за ней — немецкая овчарка, держащая в зубах санитарную сумку.

Со стороны Ритцена, как ошалелые куры, внезапно закудахтали скорострельные пушки. На фоне черных холмов и темно-синего неба над стрелковой цепью вспыхнули осветительные снаряды. Несколько снарядов разорвалось на дамбе, в нескольких метрах перед девушкой и собакой.

— Вызови полковые минометы, — приказал полковник сопровождавшему его радиотелеграфисту с зеленым ящиком на плечах. — Быстрее, сынок, быстрее!


Удары двух фаустпатронов и взрыв части заряда, заложенного саперами, сорвали петлю и вырвали несколько листов из ворот шлюза. Вода, прорываясь через эти пробоины, стекала водопадом, усиливающимся с каждой секундой.

— Экипаж, ко мне! — крикнул Густлик с палубы баржи, стараясь перекричать шум. — Экипаж!

Мощь бьющего с высоты потока начала со скрежетом гнуть ворота.

— Экипаж!

В бункере слышали только взрыв. Кос понял, что случилось, и отдал приказ отходить. Он подтолкнул упиравшегося Григория в сторону люка.

И вот на бетонном обрамлении шлюза на фоне уже ясного неба показался Саакашвили с автоматом через плечо, с саблей на боку. Он ловко вскочил на лестницу и начал поспешно спускаться вниз.

В тот момент, когда он соскочил на палубу, вода сорвала ворота с другой петли, ударила в корму баржи. Наиболее натянутый швартов лопнул со звоном.

— Янек! Янек! — хором кричали Густлик и Саакашвили. Заливаемые высокой волной, они удерживали баграми баржу у металлического крюка.

На фоне неба показалась горбатая фигура Кугеля с вещмешком Черешняка на плечах, с фуражкой ротмистра, которую он перекладывал из руки в руку, медля сходить по скобам.

— Быстрее! — рявкнул Елень. — Погибнем из-за этой гниды. Янек!

Они услышали очередь, и через минуту появился Кос. Он, стоя на скобах лестницы, сделал несколько последних выстрелов из автомата.

Граната, брошенная немецким пехотинцем, описала в воздухе дугу и, попав в бурлящий водоворот в шлюзе, с шумом разорвалась.

— Держи! — крикнул Кос, бросая автомат, а затем и снайперскую винтовку, чтобы освободить руки.

Густлик подхватил оружие на лету. Но, как только он выпустил багор, лопнули натянутые канаты. Багор выскользнул и из рук Григория. Баржа, освободившись, без труда вырвала носовой швартов. Вода, которая полностью сорвала половину ворот, начала раскачивать вторую.

Видя баржу, уносимую течением, Янек оттолкнулся от бетонной стены и прыгнул. Стремительный водоворот подхватил его, покрутил несколько раз и выбросил на поверхность.

Он глотнул воздуха и поплыл. Пена слепила, била в лицо, вода заливала уши, заглушая все звуки. Волны старались перевернуть его, подмять под себя. «Только бы вырваться из шлюза, только бы вынесло на берег», — мелькнуло у него в голове. Он пожалел, что не успел сбросить сапоги, с каждой секундой все сильнее тащившие его вниз.

Вдруг что-то ударило его по голове и обожгло, как бичом, шею. Прежде чем он понял, что это канат, его руки судорожно схватились за шершавую пеньку. Он почувствовал рывок, и какая-то сила потащила его вперед. Он по плечи высунулся из воды и в нескольких метрах перед собой увидел просмоленный борт баржи, а над ним Еленя, который выбирал конец не хуже, чем якорный подъемник.

У Янека внезапно потемнело в глазах. Боль в плечах и ладонях исчезла, утих шум в голове, глаза застлала холодная пелена, и он погрузился в огромную, лохматую тишину.

Затем боль и шум битвы стали возвращаться. Приоткрыв глаза, он увидел над собой усатое лицо Григория и хмурое лицо Густлика. Понял, что еще не время для отдыха.

— Долго? — спросил он.

— Может, минуту, — ответил Саакашвили.

— Несет, как сорванный початок, по склону. А шлюз еще виден, — добавил Елень, опершись на длинный руль. — К левому или правому берегу править? — спросил он, привыкнув к тому, что приказы должен отдавать Кос.

Янек сел и с минуту смотрел на гладкие насыпи, между которыми со скоростью лошади, идущей галопом, их несло половодье. С помощью Григория он встал на ноги. По обеим сторонам тянулись темно-зеленые луга, кое-где покрытые яркими желтыми пятнами.

— В этих зарослях не спрячешься. Правь прямо. В Ритцене больше шансов попасть к своим.

Под штурвалом на мокрой палубе лежал Кугель. Услыхав название города, обер-ефрейтор повернул в сторону сержанта печальное лицо и сказал:

— Никc Ритцен. Ритцен капут…

Опоясанную каналами площадь в центре Ритцена покрыла желтая пенящаяся вода. Волны перекатывались через набережную, заливали подвалы и первые этажи домов. Заглушили шум, погасили огонь. Последним замолчал пулемет, который с рассвета выпускал очередь за очередью и мимо которого ночью спускался по канату Черешняк.

С шумом и хлюпаньем перемешивались проклятия и команды. Вода выламывала двери, срывала мешки с песком, выдавливала наружу окна, уносила технику и оружие, валила с ног людей. На позициях немецких скорострельных орудий вспыхнула паника, но командир батареи быстро ее прекратил. Артиллеристы перетащили орудия из окопов повыше, на газон, и продолжали вести огонь. Вода доходила до осей колес, часть снарядов намокла, однако имелся еще запас на автомобилях. Солдаты по колено в воде переносили их на руках.

Крик «урр-а-а» и резкий треск автоматов приближались с каждой минутой. Наблюдатель, разместившийся на одном из этажей, подбежал к окну со стороны площади и закричал:

— Поляки!

Офицер, стоящий на сиденье вездехода, поднял руку вверх, выждал, пока стрелковая цепь выскочила с улиц на площадь, и скомандовал:

— Огонь!

Языки пламени вырвались из стволов, которые, как собаки на поводках, начали дергаться от каждого выстрела. И этот неожиданный ливень снарядов заглушил крик пехоты. Глухо трещали автоматные очереди, почти неразличимые из-за победного гула зенитной артиллерии.

Справа, за рядом растущих на площади деревьев и за каналом, появились на этажах домов немецкие пехотинцы и начали вести из окон пулеметный огонь.

Именно в этот момент, когда казалось, что атака захлебнулась, что она распадается на ожесточенные схватки штурмовых групп за отдельные дома, на противоположной стороне треугольной площади показался из-за домов нос речной баржи, которую несло течением. В первый момент на нее никто не обратил внимания, но внезапно эта старая деревянная коробка загремела, как крейсер. Из-за бортов, как бешеные, строчили два пулемета. На носу раз за разом появлялась вспышка, и фаустпатроны начали рваться между орудиями.

Немецкие солдаты, затаившиеся в домах и укрывшиеся за стенами, могли перестрелять экипаж баржи в течение минуты — доски не защищали его от пуль, но они этого не сделали. Только что они были вынуждены покинуть старательно подготовленные укрытия в подвалах и, едва заняв в мокрых мундирах новые позиции и произведя первые выстрелы, обнаружили, что на них напали с совершенно неожиданного направления. Кто-то закричал, что их окружают, кто-то, бросив оружие, загремел сапогами по ступеням, и за ним бросились остальные.

Расчет одной из зениток развернул ствол в сторону новой цели, но, прежде чем он успел произвести выстрел, запылал стоящий рядом автомобиль.

Заглушенное на несколько мгновений, снова послышалось «урр-а-а» наступающей пехоты.

Баржа, гремя выстрелами, подплывала все ближе, когда внезапно из окна за каналом кто-то метнул гранату. Грохнул взрыв, на корме загорелась палуба, и повалил густыми клубами дым.

— Не погасить! — крикнул Густлик, выпуская очередной снаряд.

— Прыгай, — приказал Кос.

Не зная, где еще канал, а где мель, они прыгали за борт, стараясь попасть поближе к деревьям.

— В спину печет, а в сапогах мокро, — ругался Елень, выпуская последний фаустпатрон.

— За мной!

Отдав приказ, Янек побежал первым и прыгнул в окно кирпичного дома. За ним Григорий, потом Кугель с вещмешком и последним Густлик, который присматривал за ним. Скрылись вовремя, так как немецкие пули ложились все гуще, стучали о стальные щитки и стволы исчезающих по очереди под водой орудий.

Пылающая баржа скрылась за домами. Через минуту среди покинутых орудий и машин только плескалась вода. Затем, строча из автоматов по окнам, ворвались наши пехотинцы во главе с хорунжим и Томашем.

Из дома, шлепая по колено в воде, выходили артиллеристы с поднятыми вверх руками.

— Знакомые. Это те, что меня ночью подвезли, — объяснял Черешняк и громко считал: — Восемь… двенадцать… пятнадцать… девятнадцать…

— Что это за идиот нам пленных считает? — загремел из глубины сеней грозный бас.

За последним немцем показался ствол пулемета, который, как винтовку, несли в одной руке, а затем грязное измученное лицо силезца.

— Томек! — Елень широко раскинул руки, но заколебался и, вместо того чтобы схватить в объятия, начал объяснять: — Твой мешок приехал на обер-ефрейторе Кугеле, а вот гармонь разбило, хоть и в бункере была. Ты не огорчайся: вся баржа сгорела, все пропало…

— Э-э, ладно, — сказал Томаш, хотя ему было жаль гармошку, и сделал полшага вперед.

Они крепко обнялись.

Григорий, с лицом, измазанным грязью и кровью, сдвинул шлемофон на лоб. Янек оперся на подоконник. Они с улыбкой наблюдали за этой встречей, но тут прибежали оба Шавелло, а с ними запыхавшийся Черноусов. Начались объятия, похлопывания, оклики, из которых ничего нельзя было понять.

Рядом пробегали цепи пехотинцев, продолжавших бой, перебиралась через воду батарея минометчиков, неся на вьюках стволы и плиты своих 82-миллиметровок.

Вода уже начала сходить, опадала, едва доходя до половины голени. Подошел командир полка с несколькими штабными офицерами, связистами и радистами, несущими на плечах радиостанции. Он остановился около танкистов и, прежде чем они успели доложить, спросил:

— Кто первым был в городе?

Черноусов и Томаш глянули друг на друга и почти одновременно показали на стоящего в стороне хорунжего, облепленного грязью, с бурым пятном от мазута на рукаве, с разорванным о колючую проволоку голенищем.

— Младший лейтенант первый, — сказал старшина. — Хотелось мне получить польскую медаль, но у него ноги сильнее.

— Хорунжий два раза пехоту поднимал в атаку, — добавил Черешняк.

Полковник молча достал из кармана медаль «Отличившимся на поле боя» и приколол на грудь вытянувшемуся в струнку офицеру.

— Во славу родины!

— За документом обратишься завтра к начальнику штаба… А вы кто? — обратился он к танкистам.

Кос сделал шаг вперед и доложил:

— Товарищ полковник, мы экипаж танка «Рыжий».

— Водопроводчики?

— Не понимаю.

— Вы открыли кран. Благодарю, я этого не забуду. — Он начал по очереди пожимать руки всем троим.

Командир полка еще держал в своей руке ручищу Густлика, когда сзади к Янеку подкралась Маруся и ладонями закрыла ему глаза.

— Это ты! — догадался парень, и по его тону было ясно, кого он имеет в виду.

— Я. — Всхлипывая от радости, она бросилась ему на шею.

— Экипаж! — сдержанно сказал полковник при виде этой сцены.

Все стали по стойке «смирно», но рука Маруси оставалась на плече Янека. Нетерпеливо повизгивал Шарик, который не понимал, то ли ему бросить санитарную сумку и приветствовать своих, то ли сидеть по сигналу «Смирно».

— Оставайтесь в этом доме, вымойтесь и обсушитесь. Здесь вас найдет ваш начальник.

— Наш генерал? — спросил Густлик.

— Да. А пленных мои пехотинцы заберут.

— Только он останется. — Кос показал на Кугеля.

— Почему? — Командир полка нахмурил брови.

— Мы его уже знаем. Он пригодится коменданту города, когда начнут здесь наводить порядок.

— Хорошо, — кивнул головой полковник, козырнул и ушел за своим полком.

Только сейчас Маруся, которая стояла, прижавшись к Косу, забрала у Шарика сумку, и он начал прыгать от радости, забрызгивая всех грязью и водой.

— Не радуйся, Шарик, — грустно сказал Саакашвили, придерживая лохматые лапы на своей груди. — «Рыжий» сгорел. Остались мы без брони над головой.

— Поздравляю, — обратился Черноусов к хорунжему.

— Я тоже, хотя позавчера и не желал вам добра, — пожал ему руку Кос и добавил: — Действительно, пойдемте сушиться.

Они двинулись в прихожую, толкаясь в дверях.

— С вами лучше потерять, чем с другими найти, — сказал хорунжий.

— Что мы! — ответил Черноусое. — Люди как люди.

— Пан хорунжий! — Идущий сзади Черешняк придержал офицера за руку. — Вы бы отдали мне нож и мазь, а то потом забудете.

### 11. Бой часов

Нередко время бывает дороже хлеба и патронов. Только не искушенный в солдатской службе новобранец станет раздумывать, мешкать, терять драгоценные минуты в ожидании часа отдыха. Бывалый же фронтовик умеет в мгновенно по команде уснуть, и вступить в бой, едва проснувшись. На коротком привале во время марша он, не мешкая, почистит оружие, пришьет пуговицу, подкрепится сухарем с консервами, зная, что судьба впереди неведома и в любой миг может последовать новый приказ. Умение беречь минуты полезно всякому, кто не склонен бесцельно растрачивать дни своей жизни, а солдату необходимо так же, как и умение метко стрелять.

Когда после овладения Ритценом командир полка приказал экипажу «Рыжего» ожидать прибытия начальника штаба бронетанковых войск армии, танкисты вместе с разведчиками Черноусова тут же обжили кирпичный особнячок на центральной площади.

Первый этаж оборудовали под баню и прачечную, а второй — под комнату отдыха, в большом полупустом зале.

В окна, давно лишенные стекол, а кое-где и рам, выбитых взрывной волной, врывались солнечное тепло и торопливый, пульсирующий говор прифронтовой дороги. В сторону участка прорыва немецкой обороны через город шли батальоны пехоты, двигались артиллерийские дивизионы, ползли тяжелые колонны саперов и транспорты с боеприпасами. На безоблачном небе, словно на огромной голубой чаше, сверкая на солнце, вычерчивали широкие круги два патрульных истребителя.

Аромат весенней свежей зелени смешивался с острым запахом бензина и масла, а рокот автомобильных моторов — с гулом шагов и лязгом оружия. Неслись возгласы и говор, а порой, словно порыв ветра, набегали, разрастались и замирали вдали песни, песни о Катюше, которая выходила на берег; о реке, широкой и глубокой, как Висла, и о Висле, похожей на Волгу; о дымке от папиросы. Слова русские и польские сплетались так, что порой трудно было отличить, кто движется в колонне, кто поет. Солдаты, русские и поляки, заимствовали друг у друга не только махорку и патроны, не только сухари и гранаты, но и слова. Никого не удивляло, если русский спрашивал, например: «Ктура годзина?»[33] или покрикивал: «Напшуд, до дьябла!»[34], а поляк говорил: «бомбежка» и «картошка». Никто этому не удивлялся, ибо в совместном труде и в совместной борьбе нужен и общий язык.

Расцветали яблони и груши…
А я сподни упрасовать муше…[35]

— распевал Саакашвили и не по-грузински, и не по-русски, и не по-польски, а на языке, для всех совершенно понятном.

Он стоял у покрытой одеялом доски, положенной одним концом на подоконник, а другим на перевернутый шкаф, в набедренной повязке из клетчатого платка, похожий на шотландца, и гладил брюки большим портновским утюгом на углях. Он то и дело размахивал им по воздуху, раздувая угли, а когда снова принимался за дело, пар клубами вырывался из-под мокрой тряпки.

На клубах пара, как и на воде или на огне, можно гадать, можно узнать по ним будущее, а порой они свиваются так прихотливо, что ясно виден то танк, означающий дружбу, то лес, предсказывающий дальнюю дорогу, то лента из девичьих кос. Однако сегодня, хотя Григорий и брызгал, не жалея воды, ничего не хотело показываться. Сквозняк из окна начисто сдувал пар, и гадания не получалось. Была бы хоть Лидка, можно бы о сердечных делах поболтать. Голодный голодного всегда поймет. Но она где-то при штабе на командирской радиостанции работает. А там офицеров — что патронов в автоматном диске, и один лучше другого…

Григорий брызнул водой, пришпарил утюгом, с остервенением проехался им по штанине. И что это его вдруг так вывело из себя? То ли Черноусов, монотонно стучащий молотком, то ли Томаш, насвистывающий одну и ту же мелодию.

Черешняк сидел босиком на корточках в углу, подле висевшей на гвозде конфедератки ротмистра и отыскавшегося вещмешка. С унылой миной он пришивал пуговицу, орудуя похожей на шило иголкой и толстой, вдвое сложенной нитью в три локтя длиной. Перед тем как сделать очередной стежок, ему приходилось вытягивать правую руку до отказа, но зато была уверенность, что пришито на сей раз будет крепко.

Томаш шил и размышлял о несправедливости судьбы. Вот, например, хорошая гармонь пропала, а никуда не годные сапоги, оставленные им возле дома в тылу у врага, не пропали. Так и стояли на прежнем месте все время, пока он пробирался через линию фронта, и даже, когда пехота наступала, никто их не тронул, не говоря уж о том, что не разорвало их гранатой. А ведь пропади сапоги — что делать, боевые потери, — ему, ясно, выдали бы новые: не ходить же солдату босиком. А пусть бы и не выдали, он и сам по праву отобрал бы у первого встречного фрица, отобрал бы по праву военного времени. А как же иначе? Где это видано, чтобы на войне какой-то там фриц топал в целых сапогах, а ты голыми пятками сверкал.

Рядом на табуретке в рубашке с засученными рукавами сидел Черноусов. Зажав между колен перевернутый на спинку стул и надев на одну его ножку, словно на сапожницкую лапу, сапог, он прибивал оторванный каблук, ритмично стуча молотком. Наконец старшина снял сапог, осмотрел его и, облегченно вздохнув, протянул Томашу:

— Носи, до победы недалеко, должен выдержать.

Увы, надежде старшины закончить на этом сапожницкие упражнения не суждено было сбыться: с другой стороны один из его разведчиков, худенький, щуплый паренек, уже протягивал вперед босую ногу и подсовывал еще один сапог — аккуратный, изящный, с мягким голенищем.

— Вот черт! — Старшина поперхнулся, едва не проглотив зажатые в углу рта гвозди. — Да сколько у вас ног?

— Две, — предварительно удостоверившись, ответил разведчик и добавил, указывая на аккуратный сапожок: — Это Марусин. Я ей свой отдал пойти с Янеком погулять.

Старшина улыбнулся, но тут же грозно зашевелил усами и указал на связку уже починенных раньше сапог.

— А это что! Расплодились, как тараканы.

— Что такое таракан? — спросил Черешняк, подтягивая короткие голенища.

— Таракан? — переспросил Саакашвили и пожал плечами. — Забыл, как это называется по-польски… Ну знаешь, черный такой, шесть ног, быстро бегает и очень вредный.

— А, знаю, — рассмеялся Томаш, — у нас в партизанском отряде такая загадка была. Это эсэсовец на лошади.

— Неправильно! — рассердился Григорий. — Зачем насекомое обижаешь? Я сейчас вспомню, по-польски это похоже на название одной пустыни… Кызыл-Кум, Кара-Кум, Кара-мух?

— Люх, — уточнил Черешняк. — Не «мух», а «люх».

Сзади, за его спиной, басовито забили часы. Томаш нахмурился, вздохнул и с досадой принялся снова пришивать пуговицу. Саакашвили и Черноусов обменялись понимающими взглядами, покосились на заряжающего и тоже вернулись к прерванным занятиям.

А часы продолжали бить размеренно и чинно, с продолжительными паузами. Затихал уже девятый удар металлического гонга, когда из-за закрытой двери донесся голос Еленя:

— Дорогу, союзники!

Все с любопытством взглянули в сторону двери. С минуту никто не показывался, потом лязгнула щеколда и в дверь просунулась нога. У Густлика, как видно, были заняты обе руки, и он пытался поддеть и открыть дверь носком сапога. Наконец он предстал в дверном проеме, потный, сияющий, с растрепанными от ветра волосами, и, опершись о косяк, остановился, чтобы дать всем возможность полюбоваться добытым трофеем.

Виноградная лоза с листьями величиной с мужскую ладонь, старательно вырезанными из дерева, вилась у него по плечам, по бокам до самого пояса. Среди веток и листьев блестел латунный диск с римскими цифрами и стрелками, а чуть выше массивные дверцы прикрывали дупло, из которого в любой миг могли выпорхнуть горластые кукушки и оповестить время. Венчала все это декоративная доска, на которой недоставало только фамильного герба бывшего владельца. Никто не вымолвил ни слова, и Елень, уверенный, что все онемели от восторга, решил сам дать необходимые пояснения.

— Музыкантов в этом Ритцене не оказалось. Я, Томчик, обшарил с полета домов, а то и больше, заглянул в десяток лавчонок, и нигде ничего. Тут мне и пришла ценная идея… Гляньте, хлопцы, на эти часы… С музыкой! С кукушками и с музыкой…

Черешняк встал, швырнул на вещмешок мундир и шило, не боясь, что спутаются нитки, однако, вместо того чтобы броситься с распростертыми объятиями к Еленю, только покачал головой и, облокотившись о подоконник, отвернулся к окну.

Елень шагнул вперед, дверь за ним захлопнулась.

— Ты что уставился, как на покойника? — набросился он на Саакашвили. — Часов, что ли, никогда не видал?

— Густлик, дорогой, — отозвался Григорий и, поставив утюг на одеяло, подошел к приятелю, — неоригинальный ты человек.

— Какой?

Прежде чем Григорий успел ответить, раздался звучный троекратный удар гонга, и в комнату со стены полилась мелодия штраусовского вальса. Продолжая сжимать в руках принесенное «чудо часовой техники», Густлик поднял голову и теперь только увидел развешанные на крюках и гвоздях часы: простые ходики, часы с боем, с органом, с колокольчиками и курантами; круглые и овальные; с римским циферблатом и с арабским. Все они тикали, размахивали маятниками, и все показывали разное время.

— Эти принес гвардии старшина Черноусов, — тоном музейного гида стал объяснять и показывать Григорий. — Эти — его разведчики, а те, что сверху, — я. Гармошку никто не нашел, и поэтому все…

Не стихла еще мелодия вальса, как из объятий Густлика, тарахтя крыльями, выскочила деревянная птица и во все горло провозгласила: «ку-ку!»

— Возьми! Бери, а то шмякну об пол! — разозлился Елень.

«Ку-ку!» — пронзительно вскрикнула вторая.

Саакашвили подхватил «гнездо» с бойкими кукушками, повесил на гвоздь и хотел остановить. Но едва он подтянул вверх гирю, как вся махина вырвалась у него из рук и бешеным галопом поскакала вперед, оглушительно тикая и кукуя на ходу.

В этот не самый подходящий момент в дверях появился человек в гражданском костюме, с красной повязкой на рукаве и постучал в притолоку.

— Обер-ефрейтор Кугель! — представился он, приложив руку к фетровой шляпе. — Заместитель коменданта города по гражданским делам.

Шлепнув ладонью по деревянному циферблату, Елень усмирил кукушек и при виде немца приосанился, приняв вид, подобающий солдату победоносной армии.

— Вползай, — разрешил он прибывшему. — Как с розами?

— Розы? — Немец сделал печальный жест, потом немного оживился. — Сирень цветет около кирпичного завода, там высоко — и вода не дошла. Немножко есть людей. Старик, ребенок, женщина.

— Заботься о них. Да смотри кабель больше не рви, а то во второй раз спуску тебе не будет. — Густлик подсунул ему кулак под нос.

— Хорошо, — поспешил согласиться Кугель. — Теперь нужно только соединять кабель, восстанавливать, ремонтировать. В ратуше уже убирают, вот-вот часы пойдут…

— С этим можешь не торопиться, — буркнул Елень.

— Я умею быть благодарным, — произнес немец. — Велел вот принести для вас подарок на память, а потом что-то скажу.

Он отступил в сторону, дал знак своим сопровождающим, и те втащили на лямках, перекинутых через плечо, как и пристало профессиональным носильщикам, большой продолговатый предмет, завернутый в скатерть.

— Что это, гроб или шкаф? — спросил Елень.

— Шкаф, — радостно осклабился бывший обер, помогая ровнее устанавливать в углу комнаты принесенный предмет. — Шкаф, а внутри…

— Шнапс, — подсказал Густлик.

— Нет. — Кугель приподнял угол скатерти и стал под ней копаться. — Чтобы время шло хорошо, — добавил он таинственно, а потом одним движением, словно открывая памятник, сбросил скатерть… с больших кабинетных часов. Весело звякнув, они стали бить так громко, будто хотели разбудить весь мир.

Это уже было слишком даже для флегматичного Еленя. Не в силах овладеть собой, он перекинул автомат со спины на грудь, подскочил вплотную к гостю и яростно прошипел:

— Катись колбасой!

— Их ферштее нихт! — наморщил брови Кугель и переспросил: — Колбаса? А сыр надо?

— Сгинь, мигом! — во весь голос заорал Густлик, занося руку, но на полпути задержал ее и замер, вытянувшись по стойке «смирно».

В комнату в черном танкистском комбинезоне вошел генерал. Усталым движением он стащил с головы шлем, открыв лоб, совсем белый по сравнению с запыленным и загорелым лицом.

Кугель и два его помощника проскользнули между штабными офицерами и автоматчиками охраны, поняв, что тут сейчас не до них.

Две-три секунды царило неловкое молчание. Черноусов ждал, что поляки сами отдадут рапорт своему командиру, но потом, когда начали мерно и чинно бить кабинетные часы, подаренные обер-ефрейтором, и он и Елень одновременно выступили вперед:

— Товарищ генерал…

— Гражданин генерал… — переплелись их голоса. Верх одержал мощный бас силезца: — Группа советских разведчиков и экипаж танка «Рыжий» находятся…

Густлик умолк, подыскивая подходящую формулировку. Воспользовавшись наступившей паузой, неожиданно вмешался Саакашвили и тихим, грустным голосом, совсем не по-уставному произнес:

— Нет больше «Рыжего»… Остались мы без брони над головой…

— Я знаю, — спокойно ответил генерал и, указывая на дым, валивший от одеяла из-под раскаленного утюга, добавил: — А сейчас останешься еще и без штанов.

Григорий схватил утюг, плеснул, водой из котелка на тлеющее одеяло.

— Потеряли мы машину. Дело было так… — начал было рассказывать Густлик, но, услышав за спиной мелодичные серебряные звуки музыкальной шкатулки, наигрывающей менуэт, сбился и умолк.

— Я знаю, — выручил его генерал. — В сложной ситуации вам встретился немецкий капитан, указавший направление отхода. Этот же капитан два часа спустя обо всем доложил нам по радио.

— Вот черт… — буркнул Елень и, скрывая удивление, подтвердил: — Так точно, гражданин генерал.

— А где командир танка?

Черноусов выступил на полшага вперед и доложил:

— Он с Марусей пошел в город искать гармонию.

— Между ними давно уже гармония…

— Гармошку Черешняка, — пояснил Густлик. — Ту, что осталась от Вихуры. Пропала она.

— Напомните сержанту Косу, что он до сих пор не представил мне рапорта.

— Какого рапорта?

— Письменного. Он знает. У нас была с ним беседа на эту тему, когда его из контрразведки доставили…

Генерал умолк, и в наступившей тишине явственно раздалось тиканье обер-ефрейторского подарка и, что совсем уж некстати, бешеный галоп густликовского «чуда техники», выстреливающего секунды со скоростью пулемета. Однако генерал, казалось, не услышал, или, вернее, не заметил этих звуков, занятый своими мыслями.

— Товарищ механик, — обратился он к старшему по званию из танкистов, и Саакашвили, отставив утюг, вытянулся по стойке «смирно». — В четырнадцать часов я ввожу в бой маневренную танковую группу с рубежа пять километров западнее Ритцена. В одиннадцать пятнадцать всему экипажу быть в сборе.

Часы с маятником, случайно заведенные Григорием, как раз показали одиннадцать, и над самой головой командира, выскакивая из резной виноградной листвы, наперебой хрипло закуковали кукушки.

Генерал удивленно взглянул на часы.

— Ерунда. Вам надо их сверить. — Он повернул голову и увидел стену, увешанную часами. — Это что еще такое? Мародерство!

Деревянная птаха прокуковала последний раз и юркнула в свое убежище. В комнате воцарилась тишина. Нарушил ее Томаш своим спокойным звучным голосом:

— Они же не золотые, и такие здоровенные, что их не утащишь. Они просто взяты в плен, гражданин генерал.

— В плен, говоришь? — задумался командир. — Возвращают время, украденное войной… Ну ладно, — махнул он рукой и напомнил: — Буду здесь в четверть двенадцатого.

Танкисты стояли еще по стойке «смирно», провожая офицеров штаба армии, когда из-за двери осторожно выглянул Кугель.

— Господин унтер-офицер, — робко обратился он к Еленю.

— Подслушиваешь?

— Нет.

— Что тебе?

— Кое-что сказать.

— О часах?

— Нет. На кирпичном заводе прячется один немец. Он бежал из концлагеря на заводе боеприпасов в Крейцбурге…

— Слушайте, что я вам скажу! — воскликнул Саакашвили, до этого задумчиво хмуривший брови.

— Подожди, — прервал его Елень и повернулся к обер-ефрейтору. — Пусть не боится. Дай ему поесть и что-нибудь из одежды. — Густлик, похлопывая Кугеля по спине, легонько вытолкал его из комнаты: ему любопытно было послушать, что хочет сказать Григорий.

— Вы слышали, генерал сказал: танковую маневренную группу. Значит, нам дадут танк.

— Горит, — показал Густлик на утюг, из-под которого снова валил густой дым.

— Пускай горит, доска толстая, — махнул рукой Григорий.

Схватив в правую руку саблю, а в левую свои недоглаженные брюки и размахивая ими, как флагом, он пустился по комнате вприсядку.

— Гамарджвеба! Победа! Звыченство! — выкрикивал он на всех известных ему языках.

— Нет, нас, наверное, возьмут как десант, — покачал головой Томаш.

Слова Черешняка подействовали на Григория как ушат холодной воды. Он остановился и умолк. Потом нехотя залил водой тлеющую доску, поставил на мокрое дерево утюг и, прыгая на одной ноге, стал натягивать брюки.

Густлик тоже было помрачнел, насупился, но его природный оптимизм скоро взял верх.

— Как прикажут, так и будет, — махнул он рукой. — Только война идет к концу, людей становится меньше, а танков все больше, так что могут и дать.

— Нужно Янека поскорее найти, — напомнил Саакашвили.

— И Марусю, — добавил Черноусов.

— А то, гляди, начнут думать, как сделать, чтобы после войны людей было больше, тогда скоро их не жди, — рассмеялся Густлик. — Где вот только их искать?

— Как это где? — не отзываясь на шутку, ответил старшина. — За городом, где зелени много. Немец говорил, что рядом с кирпичным заводом сирень цветет.

С рассвета, после того как был захвачен Ритцен и кончилось наводнение, они не теряли времени даром, и теперь перспектива возвращения на передовую не застала их врасплох. Все успели уже вздремнуть после трудов бессонной ночи, и никто не захотел оставаться в доме. На поиски Янека отправились все трое.

В центре городка трактор, сотрясаясь от натуги, стаскивал с улиц во дворы разбитые орудия, а многочисленные группы, сформированные Кугелем, сметали с тротуаров битое стекло и груды штукатурки, разбирали развалины разрушенного бомбой дома. Войска неудержимым потоком все еще катились на запад, в сторону поросших лесом холмов.

Боковые же улочки были пустынны и не носили никаких следов войны. Шаги танкистов отдавались негромким эхом. В железных скобах под воротами, в окнах и на трубах торчали шесты, палки, жерди, а на них развевались полотенца, наволочки, простыни, удостоверяя шелестом белого полотна, что захваченный город не намерен оказывать сопротивления. Кое-где в окнах мелькали порой бледные лица, торопливо отступавшие в полумрак квартир.

Друзья свернули в проулок, держа направление на трубу кирпичного завода, и неожиданно встретились с нестарым еще человеком, толкавшим перед собой детскую коляску, нагруженную пакетами, свертками и объемистым мешком фасоли. Немец сделал было движение, словно собираясь все бросить и бежать, но, поняв, видимо, что шансов у него мало, пересилил себя и продолжал идти навстречу, низко опустив голову.

Танкисты с любопытством смотрели на его зеленый свитер и серые штатские брюки, заправленные в новенькие армейские сапоги. Свитер и сапоги либо только что были выданы, либо просто украдены с военного склада.

— Мой размер, — на глаз определил Черешняк, когда встречный поравнялся с ним.

Мужчина отпустил ручку, и коляска с разгона прокатилась еще несколько метров. Вытянувшись по стойке «смирно», немец медленно поднял руки. Теперь только друзья заметили, что вместо правой руки от локтя у него кожаный протез на металлических шинах.

— Если брать, так бери, — буркнул Елень.

— Нет, — решил Черешняк, — дохожу в старых.

Не оглядываясь больше на инвалида, они пошли дальше.

— Интересно, скольких он расстрелял, прежде чем потерял руку? — спросил Григорий и, не ожидая ответа, сам тут же добавил: — А может, и не расстреливал…

Мостовая кончилась, и вдоль рва мимо большого сада они вышли на окраину города. Дальше тянулся пустырь, поросший редким кустарником и сначала полого, а потом все круче поднимавшийся вверх. На склоне рыжели заросшие бурьяном печи, серела крыша сушилки и торчала труба, изгрызенная снарядами.

Приятели остановились среди яблонь, покрытых лопнувшими бледно-розовыми почками, готовыми вот-вот совсем распуститься. Густлик, выступив на шаг вперед, стал осматривать в бинокль местность и сразу же на фойе рыжеватой поляны заметил овчарку.

— Старшина правильно говорил, — произнес он, обращаясь к друзьям. — Шарик здесь, — значит, и хозяева недалеко.

Положив руки на автомат, он широким шагом двинулся вверх по склону. За ним, в нескольких шагах по обе стороны, следовали Григорий и Томаш. Один просматривал местность справа, другой — слева, прикрывая ведущего, — эта привычка сохранится еще долго после войны. Когда-нибудь в будущем сын или дочь обратят на это их внимание, а они улыбнутся смущенно и обратят все в шутку, ибо фронтовые привычки становятся смешными в мирное время.

В апреле 1945 года шла еще война, но здесь, на окраине Ритцена, было тихо и спокойно. Звуки боя долетали сюда приглушенные расстоянием, а движение на шоссе отсюда слышалось, как шум далекой реки.

— Пан плютоновый, — проговорил Черешняк после некоторого раздумья.

— Я же разрешил называть меня по имени, — обернулся Елень.

— У меня такой вопрос, что лучше по званию.

— Ну, что тебе?

— Если бы мы не так спешили вперед, меньше бы людей погибло, а?

— Неправильно, — горячо возразил Саакашвили. — Если фрица не гнать, то он через километр зароется в окопы, нашвыряет мин, и опять его выкуривай… Надо гнать, пока не опомнится.

— Это одно, — поддержал его Елень. — А другое дело — в лагерях и тюрьмах томятся люди. Что ни час, то смерть новые тысячи косит. — Он задумался на минуту и вспомнил: — Кугель говорил, что здесь на заводе какой-то узник прячется, бежавший из лагеря…

Они подошли к Шарику, который давно уже поглядывал в их сторону, махал хвостом, но с места не трогался.

— Где Янек? Где Маруся? — спросил Григорий.

Пес заскулил и ткнул носом в палку: ведено, мол, караулить, так что с места сойти не может.

— Ну, я это возьму. — Густлик поднял палку. — Теперь пошли?

Опустив к земле нос, ловя четкий запах следа, собака двинулась в сторону трубы и печей, полускрытых неровностью местности.

— Давайте покричим, — предложил Томаш, набирая в легкие воздух.

— Молчи, — остановил его Густлик и добавил с лукавой миной: — Застигнем их врасплох.

Все трое рассмеялись и пригнулись пониже, чтобы Янек не заметил их раньше времени. Бежавший впереди Шарик вдруг остановился и застыл с поднятой передней лапой, словно делал стойку на зверя. Он не издал ни единого звука, только ощетинил на загривке шерсть и яростно оскалил клыки.

Выражение озорного веселья вмиг слетело с лиц танкистов. Пригнувшись к земле, они взвели затворы автоматов. Потом, скрываясь за кустами, осторожно двинулись вперед, пока перед ними не открылся вид на основание трубы и лечь для обжига кирпича.

Там стоял здоровенный детина в сапогах и черных брюках галифе. Сжимая в руке пистолет, он выглядывал из пролома в стене печи и поминутно бросал нетерпеливые взгляды на часы.

Григорий и Томаш вопросительно взглянули на Густлика. Елень прижал палец к губам, а потом широким взмахом руки показал, чтобы они обходили печь с тыла. Сердце у него сжалось в предчувствии беды. «Черт его знает, сколько там в развалинах сидит таких вот с пистолетами».

Затем он вместе с Шариком отступил немного назад и пополз к заводу через заросли сирени.

Со стороны города, с ратуши, донесся глухой, низкий бой часов, пробивших половину одиннадцатого и возвещавших уцелевшим жителям о том, что начался отсчет нового времени.

### 12. Расставание

Еще тогда, на рассвете, когда она прикрыла ему глаза своими маленькими ладошками, от которых так сладко пахло йодом и свежестью, уже тогда вместе с радостью от встречи он ощутил где-то в глубине души смутную грусть. Он подавил это чувство, забыл о нем, прижав к себе девушку, стройную и гибкую, как лесная лань. Не вспоминал он об этом чувстве и потом, занявшись туалетом, чисткой оружия и обмундирования, но сейчас эта льдинка печали возникла вновь и никак не хотела таять.

Обнявшись, они шли по склону холма, среди кустов, покрытых яркой весенней зеленью. Город, отступая вниз, издали казался привлекательнее, спрятав серые стены домов среди бледно-розовых ветвей садов и прикрывшись красными шапками черепичных крыш. Янек подумал, что где-то там между домами цветут розы обер-ефрейтора Кугеля, и порадовался, что они уцелели; благодаря своевременно принятым мерам напор воды был ослаблен, и это спасло от затопления более удаленные от канала улицы.

Маруся, словно почувствовав, что он думает не о ней, заглянула ему в глаза и остановилась. Янек прижал ее крепче, поцеловал. Губы у нее были словно весенний дождь — ароматные и свежие. Шарик, шнырявший впереди в кустах, тут же вернулся, тявкнул и прыгнул, коснувшись их передними лапами. Высунув кончик розового языка, он протягивал морду то к ней, то к нему: тоже, наверное, хотел поцеловаться.

— Не мешай, Шарик, — попросила Маруся.

Янек поднял с земли палку, сделал вид, что поплевал на нее, и забросил подальше в кусты. Овчарка бросилась за ней, схватила и хотела нести обратно, но ее приковала к месту резкая команда:

— Стеречь!

Шарик присел возле палки, недовольно заскулил, но прижал уши — приказ есть приказ.

Огонек рассмеялась:

— Вот как приказы выполняет.

— Как и мы, — ответил Кос. — Налево, направо, прямо, шагом марш, стой… — невесело закончил он.

Встречались они в последнее время часто: армия, в которую входили разведчики Черноусова, действовала по соседству, примыкая флангом к польской армии. В уставах ничего не говорится о подразделениях, связанных особой дружбой, но на практике командующие фронтами охотно выделяют на соседние участки войска, которым уже приходилось сражаться плечом к плечу, а командующие армиями выделяют на стыки дивизии, имеющие опыт взаимодействия. Знают друг друга члены их штабов, командиры полков, а если есть дружба — легче побеждать и реже поражения.

В этом и таилась причина частых встреч под Варшавой, под Гдыней и в Гданьске, на восточном и западном берегах Одера. Когда армии действовали по соседству, тогда и удавалось встречаться сержанту Косу с Огоньком, хотя, правда, не надолго — на день, на час, на несколько минут. Отсюда и этот холодок грусти при каждой встрече. Того и жди, последует приказ — одному вперед, а другому оставаться на месте.

— Давай сегодня же и напишем, — проговорил Янек, продолжая, видимо, давно начатый разговор. — Сразу как вернемся. Я своему командующему армией, а ты своему.

— Тебе-то проще: попросил разрешение на свадьбу, и все, — ответила она грустно. — А мне надо писать рапорт не только о переводе в другую часть, не только о сиене формы, но и о смене родины.

— Нет, зачем, — возразил он. — Теперь все будет не так, как до войны. Граница теперь не стена, а мост. Ведь и я никогда не забуду ни последних лет, ни Ефима Семеновича, ни избы из кедрачей в Приморье. Будет теперь у нас у каждого по две родины…

— Придется разлучиться со старшиной Черноусовым, а ведь он стал для меня вторым отцом, — продолжала она, не обращая внимания на слова Янека. — На берегах Волги, на выжженных полях, остались женщины и тысячи искалеченных пулями и осколками. Какие бы слова я ни писала в рапорте, они будут значить, что я не хочу вернуться к этим людям.

— Нигде после этой войны, а в Польше особенно, не будет недостатка в людях, которым понадобятся твои добрые руки, твоя помощь, — тихо ответил Янек. — В том, что ты говоришь, конечно, много правды, все верно, но только я не могу теперь представить себе жизни без тебя.

— И я без тебя, — прошептала она.

— Значит, надо писать. Сегодня же.

С минуту они стояли молча. Война приучила их к проблемам, хотя и решаемым ценой жизни или смерти, но однозначным: там враг, здесь друг; там позор, здесь слава; там фашизм, здесь свобода. Логика войны не оставляла места для сомнений, а частности разрешал приказ.

Теперь же им обоим предстояло решать вопрос, касавшийся не столько последних дней войны, сколько грядущих дней мира. А приказ надо было отдать собственному сердцу.

— Улыбнись, — попросила девушка.

Голос и взгляд ее, словно ветерок, согнал тучу с его лица. Он тряхнул головой и, схватив Марусю за руку, потащил за собой по травянистому склону в сторону кирпичного завода. Они бежали, весело смеясь. Огонек слегка прихрамывала: чужой сапог был ей все-таки немного великоват.

Завод встретил их могильной тишиной. Громада изгрызенной снарядами трубы; длинная, заросшая бурьяном печь с зияющим проломом в стене; брошенные тачки и ржавый котел… Оба невольно притихли.

Янек обнял девушку, долго и нежно целовал ее лоб, щеки, губы. Потом она, тыча пальчиком то в себя, то в него — как это делают дети, играя в считалочку, — продекламировала по слогам:

— Я те-бя лю-блю. А ты?

В заброшенной печи раздался какой-то звук. Янек мгновенно обернулся и схватился за рукоятку маузера. По мелкому, как пыль, песку скатывались комочки жженой глины. Янек пожал плечами, сделал шаг вперед и через пролом вытащил из печи серый кирпич:

— Необожженные, пересыхают и лопаются.

— Пойдем обратно. Нам же надо еще сегодня написать рапорта.

— Успеем. Подожди тут минутку. — На обрыве за печью он заметил распустившуюся сирень.

Маруся присела на опрокинутые тачки, сняла с нога взятый напрокат сапог и, старательно вытряхнув из него камешки, стала перематывать портянку.

И вдруг она услышала сзади шорох; хотела обернуться, но не успела: кто-то громадный и сильный одной рукой схватил ее за горло, другой — натренированным движением воткнул в раскрытый в крике рот кляп и, выкрутив за спину руки, потащил за собой. С минуту она еще видела снятый с ноги сапог, валявшийся возле тачки на утрамбованной глине, поросшей кое-где кустиками свежей травки, а потом на голову ей набросили пропахшую потом куртку из грубого солдатского сукна.

Карабкаясь по крутому обрыву сзади печи и насвистывая песенку, Янек выбирал в кустах сирени самые распустившиеся ветки, лиловые и белые, складывая их в букет. Взглянув вниз и не увидев на опрокинутых тачках Маруси, он не удивился, решив, что ей, наверное, вздумалось поиграть в прятки.

Подпрыгивая и пригибая высокие кусты, он сломал еще несколько веток, обвязал букет вынутым из кармана обрывком провода и побежал вниз, прыгая через камни. При этом он весело распевал:

— Это я, это я, выйди, милая моя…

Возле тачек он остановился и внезапно умолк, увидев брошенный сапог. Переложив цветы в левую руку, он хотел было расстегнуть кобуру, но в тот же миг в спину ему уперся ствол и кто-то сзади выхватил из кобуры его маузер.

— Молчать. Кругом, — шепотом проговорил нападавший и, крепко ухватив его за плечо, заставил выполнить приказ.

Повернувшись, Кос остолбенел: в проломе печи стояла Маруся с кляпом во рту и скрученными руками, а рослый эсэсовский офицер упирался штыком ей в шею — кожа слегка вдавливалась под острием.

— Ваша девушка… Смерть или жизнь. — Тот второй, что направлял на него пистолет с расстояния двух шагов, медленно подбирал слова. — Труп или живой, — пытался объяснить он на ломаном русском языке, жестами показывая, что хочет переодеться.

Янек утвердительно кивнул головой, а тот, растопырив пальцы руки, продолжал объяснять:

— Пять костюмов… гражданских, не военных. У тебя десять минут. — Он снова показал на пальцах, что речь идет о пяти костюмах и десяти минутах. — Или… — Эсэсовец, стоявший возле Маруси, отвел штык и изобразил выпад. — Ясно?

Кос вторично кивнул и по разрешающему жесту немца бросился бежать в ту сторону, где к склону ближе всего подступали дома городка.

Он бежал. Голова, ноги, руки, все тело были будто налиты страхом. Кусты, трава и приближавшиеся дома виделись ему сквозь липкую серую мглу, пронизанную блеском штыка, приставленного к Марусиной шее.

Янек не заметил и даже потом, значительно позже, не мог вспомнить, в какой дом он забежал, из какого шкафа не то сундука вынул пять мужских костюмов. Опомнился он только на обратном пути, споткнувшись о труп солдата, которого догнала на окраине города какая-то шальная очередь. Убитый лежал навзничь, распластав руки, а рядом валялись в траве выпавшие из сумки яйцеобразные гранаты в крокодиловых оболочках. Кос машинально отметил, что взрыватели в них вставлены, и тут же вспомнил, что каждая из них дает свыше ста осколков с радиусом убойной силы в пятьдесят метров.

Задержавшись всего на долю секунды, он продолжал бежать дальше. Подъем становился все круче, затрудняя бег. По лицу текли крупные капли пота, заливали глаза, мешали смотреть. Груда одежды, переброшенная через левую руку, становилась все тяжелее. Основания трубы не было еще видно за скатом, когда он, боясь опоздать, стал кричать:

— Алло! Алло! — Он жадно хватал воздух и, когда был уже совсем близко, спросил: — Кому отдать костюмы?

— Мне, — ответил эсэсовец в рубашке и черных брюках галифе, выходя ему навстречу с автоматом в руках. — Ты говоришь по-немецки? — заметил он с удовольствием и протянул руку, чтобы забрать одежду.

Кос отступил на шаг назад.

— Где девушка?

Со стороны города звучным одиночным ударом отозвались часы, возвещая половину какого-то часа. Немец секунду прислушивался, не ударят ли еще раз, а потом поднял дуло автомата и, переменив тон, гаркнул:

— Твоя девушка, ты, идиот… — Он схватил левой рукой пиджаки и брюки, а выражение его лица не сулило ничего доброго.

Поняв, что рассчитывать на эсэсовское слово не приходится, Янек одним движением швырнул одежду на ствол автомата. Приглушенная очередь разорвала воздух. Кос вырвал чеку из зажатой в руке гранаты, схватил немца за горло и подсунул ему под самый нос рубчатый корпус.

— Моя девушка или…

Немец высвободил уже автомат из-под одежды, но при виде гранаты опустил оружие.

В этот момент внутри печи рухнул штабель кирпичей, сквозь отверстие в стене вырвался клуб рыжей пыли и раздались испуганные крики. Словно из катапульты, оттуда выскочили два эсэсовца, сделал сальто в воздухе третий, свалился на землю четвертый — их гнал Шарик.

Вдруг из темного жерла печи вышли Густлик и Томаш, засучивая рукава и оглядывая кулаки.

— Четверо были внутри, а этот пятый, — пересчитал Елень. — Ты зачем им одежду нес?

— Они грозились убить Марусю. — Кос показал глазами на Григория, выводившего под руку девушку из кирпичной печи, и, виновато улыбнувшись, добавил: — Постойте, а то я держу в руке гранату без чеки, у меня уже пальцы одеревенели.

Янек подбежал к трубе, в отверстие, пробитое снарядом в метре от земли, швырнул стальное яйцо и отпрыгнул в сторону.

Раздался приглушенный взрыв, в воздухе просвистело несколько осколков, наружу вырвался клуб сажи, и вдруг откуда-то снизу донесся стон, а потом слабый призыв:

— Люди! Помогите!

— Черт, — встревоженно выругался Густлик и первым бросился в траншею, ведущую под трубу.

— Томаш, посторожи этих живодеров, — сказал Янек.

Схватив автомат, он бросился за Еленем.

— Огонек, что с тобой? — допытывался Григорий, глядя на побледневшее лицо девушки.

— Милая ты моя! — испуганно воскликнул Томаш.

— Ранили. В последний момент ткнул меня штыком. — Маруся кончиками пальцев коснулась липкого пятна, проступившего на левом рукаве гимнастерки. — Ну ничего, это легко, до свадьбы заживет.

Тем временем Густлик на руках вынес из-под трубы очень исхудавшего человека с бритой головой. Нетрудно было догадаться, что это тот пленный, о котором упоминал Кугель. В окровавленной на груди рубашке, в изорванных штанах, из которых торчали тонкие, как палки, ноги в едва державшихся деревянных башмаках, беглец выглядел ужасно. Только темные, прищуренные от света глаза на его мертвенно бледном лице свидетельствовали, что он еще жив.

— Огонек, бинты! — закричал Янек, не зная еще, что девушка тоже ранена. — Черт побери, осколком от моей гранаты…

Шарик шел рядом. Немец с ужасом следил за каждым движением пса и пытался защититься от него бессильно свисавшей рукой.


Кузов санитарной машины, медленно пробиравшейся в гору навстречу движению по главной улице Ритцена, был забит до отказа. Раненые лежали на носилках, подвешенных друг над другом по три с каждой стороны. Сзади у дверцы, одна половина которой была оторвана снарядом, сидел со спущенными ногами Юзек Шавелло и перебранивался с Константином, лежавшим на нижних нарах и тянувшим махорку из огромной козьей ножки.

В боковой улочке Константин заметил группу танкистов, он разогнал рукой густое облако махорочного дыма, разглядел Томаша и Марусю, а за ними пленных, которые несли еще кого-то на плащ-палатке.

— Стой, стой! — закричал он и, схватив с пола палку, служившую ему костылем, забарабанил по кабине.

В прямоугольнике окошка, давно уже лишенного стекла, показалось лицо перепуганного фельдшера.

— Налет? — Резкая морщина пролегла у него между бровями.

— Нет, раненого еще возьмем, — объяснил сержант и добавил, обращаясь к брату: — Подвинься, освободи место.

Заметив, что санитарная машина притормозила, танкисты ускорили шаг. Кос подбежал к машине и, приветственно махнув рукой Шавелло, заглянул в кабину.

— Гражданин хорунжий, сержант Ян Кос, разрешите обратиться?

— Станислав Зубрык, — протягивая руку через открытое окно, совсем по-граждански представился тот. — Из Минска-Мазовецкого.

— Возьмите двоих раненых.

— Разве это можно? Меня, брат, три недели как призвали, я фельдшер, но сам еще не знаю, что можно, а чего нельзя. А тут еще стреляют со всех сторон…

— Что мы, на потолок их положим? — пробурчал шофер.

— Что вы! — возмутился сержант Шавелло. — Мы сейчас подвинемся, места всем хватит. — Он сполз на пол и охнул от боли. — Пуля-дура ногу зацепила.

Густлик и Томаш осторожно сняли раненого с плащ-палатки и под угрюмыми взглядами эсэсовцев уложили его на освободившиеся носилки.

— Ну и худющий! — поразился Шавелло. — Ротный повар у вас наверняка сволочь, — вступил он в беседу с новичком.

— Он не понимает, — пояснил Кос. — Немец.

— Выматывайтесь с ним. Холера! Своим места не хватает, — разозлился шофер и, выпрыгнув из кабины, подошел с автоматом в руках.

— Спокойно. — Кос положил руку на кобуру. — Хорунжий разрешил.

— Конечно, если поместится, — заглянув в кузов через окошечко, сказал фельдшер.

— Что же это такое, чтобы я немцу место уступал? — скорее удивился, чем разгневался сержант.

— Пан Шавелло, — вмешался Томаш, — этого немца гестапо в лагерь загнало. Он честный человек.

— Ребята, я не поеду, останусь с вами, — просила Маруся тихим голосом. — Зачем в госпиталь?

— Черт его знает, что это был за штык, — убеждал ее Янек. — Там тебе сделают укол, продезинфицируют… А заодно последи, чтобы и немца подлечили как следует.

Она сама понимала, что Кос прав, и кивнула головой в знак согласия, но тут же упрямо добавила:

— Забирай свое кольцо, раз ты такой!

— Ну и заберу, — улыбнулся Кос, помогая ей залезть в машину. — Только возвращайся за ним поскорей.

Шарик, предчувствуя разлуку, громко заскулил и, опершись лапами о машину, норовил лизнуть девушку, гладившую его по голове.

— С тобой я ничего не боюсь, а одна…

— Вот видишь. — Янек погладил ее по лицу. — В госпитале напиши рапорт и пришли.

— Разве же ты одна, голубка? Мы ведь с тобой, — басовито успокаивал ее Константин.

Томаш извлекал из своих необъятных карманов какие-то консервы и совал их в руки старику.

— Пан Шавелло, присмотрите там за ней, не оставляйте ее одну.

Мотор заурчал, шофер со скрежетом включил скорость.

— Где вас искать? — крикнула Маруся.

— В Берлине! — прокричал в ответ Кос, надевая колечко на мизинец.

Они весело махали руками вслед отъезжающей машине, пока она не скрылась в глубине улицы, запруженной войсками. Но потом лица их сразу погрустнели.

— Как под Студзянками, — проговорил Янек.

— Ну и что, — пытался утешить его Григорий. — И тогда месяца не прошло, как снова встретились.

— В госпитале…

— Тьфу, типун тебе на язык, — разозлился Густлик. — А вообще-то с бабами одни только хлопоты, это факт. Я спешить не буду — женюсь, когда поседею.

— Товарищ, — Саакашвили задержал красноармейца, ведущего группу пленных, — возьми наших.

— Своих хватает, — покачал головой тот.

— Твои — мелкота, клячи переодетые, мобилизованные, — оживился Елень, — а наши, сам посмотри, что ни гусь — важнее самого Гитлера. За таких можешь медаль получить.

— Дашь закурить — возьму, — согласился конвойный.

Томаш загнал пленных, взятых на кирпичном заводе, в колонну, медленно двигавшуюся в сторону Одера, с минуту шел рядом и, убедившись, что никто на него не смотрит, хватил каблуком эсэсовца, грозившего штыком Марусе.

— Чтобы другой раз с девушками не воевал, — бросил он на прощание захромавшему.

На это ушло несколько минут, и ему пришлось потом догонять свой экипаж, пробираясь между нескончаемыми колоннами. Догнал он их уже у входа в кирпичный дом на треугольной площади в центре Ритцена. Тут уже их ждал Черноусов со своими разведчиками.

— Где Огонек? — спросил он встревоженно.

— Ранена в руку, — ответил Кос.

— Не уберегли, значит, — проговорил старшина с упреком. — А она у нас в отряде все равно что дочка.

— В засаду попали, — пытался оправдаться Янек, но, видя, что второпях здесь, на улице, никого ничем не убедить, добавил: — Через полчаса будет в госпитале, а через несколько дней вернется.

— Из нашей армии части идут, пора прощаться.

Черноусов хотел на прощание обняться, но его остановил Томаш.

— Там наверху никого нет?

— Все здесь.

— А вещи?

— Боишься, кто-нибудь часы заберет? — вмешался Густлик.

— Нет, вещмешок там остался. — Обеспокоенный Черешняк торопливо пожал руку Черноусову и бегом бросился в дом.

— Где теперь встретимся? — проговорил старшина.

— Давай в Берлине, — предложил Янек. — С Марусей тоже так договорились.

— Давай. В самом центре, откуда Гитлер командует.

### 13. Глубокая разведка

— Разведчики, становись! Смирно!

Без спешки и суеты отряд молниеносно построился в колонну по четыре. В ней не нашлось бы двух гимнастерок одинакового цвета, одинаково выгоревших на солнце, двух пилоток, одинаково надвинутых на лоб, двух похожих лиц, и тем не менее с первого взгляда можно было понять, что этот отряд, связанный невидимыми нитями, крепче, чем любая семья.

— Шагом марш! — подал команду старшина Черноусов.

Танкисты с минуту наблюдали, как колонна, отпечатав три шага, мерно заколыхалась в марше и влилась в человеческий поток, текущий по шоссе, а потом поднялись по лестнице на второй этаж. Саакашвили, заметив, что у Коса грустное лицо, взял его под руку:

— Ты же не нарочно с гранатой. А что Маруся в госпитале, оно и лучше. На фронт вернется, а фронта и нет.

— Как это нет? — удивился Густлик.

— А так. Заседают за столом все союзники вместе. Фронта нет, никто никого не убивает.

С улицы донесся низкий рокот дизельного мотора и характерный лязг гусениц. Саакашвили оглянулся, собираясь было вернуться и посмотреть, что там, но в этот момент Шарик вдруг рявкнул и прыгнул вперед, распахнув дверь передними лапами. Подгоняемый любопытством, Кос перемахнул две оставшиеся ступеньки и остановился в дверях как вкопанный. Григорий и Густлик налетели на него, застыли на месте и с удивлением наблюдали, как по полу перекатывается сплетенный клубок рук и ног. Шарик приготовился прыгнуть.

— Стоять, — приказал ему Янек и тут же скомандовал друзьям: — Хватай обоих!

Они бросились вперед, растащили борющихся. Густлик схватил Томаша и зажал его двойным нельсоном, а Кос и Саакашвили удерживали незнакомого солдата. Стройный, в ладно пригнанном комбинезоне, он не вырывался, только тяжело дышал и облизывал языком рассеченную губу.

— В чем дело? — спросил Янек Томаша.

— Консервы хотел украсть.

Незнакомец пожал плечами.

— Могу вам своих добавить, если вам есть нечего, — произнес он высоким звучным голосом. — Пустите, я же не убегу. — Он повернулся к Косу. — И собаку придержите, а то бросится. Я хотел часы подвести, они спешат на шесть часов. — Он указал на висевшие посреди стены часы с кукушкой, которые все еще тикали со скоростью экспресса.

Густлик отпустил Черешняка. Тот, хромая, подошел к стене, открыл дверцы и вытащил из гудящего ящика спрятанную там жестянку с консервами.

— Ишь ты, как раз эти понадобилось ему подводить. Мало тут других, — ворчал он, потирая руку.

Саакашвили и Кос тоже отпустили своего пленника.

— Хотелось бы узнать, — вызывающе спросил Янек, — кому какое дело до наших часов?

— Я все-таки не чужой, — ответил тот.

Он поднял с пола фуражку с целлулоидовыми очками над козырьком, надел ее набекрень. Потом, массируя кисть и помахивая затекшей рукой, пояснил:

— Нам приказано взаимодействовать.

Он встал по стойке «смирно», щелкнул каблуками и протянул для пожатия руку. И когда, после секундного раздумья, Кос подал ему свою, представился:

— Подхорунжий Даниель Лажевский.

— Сержант Ян Кос.

«Ку-ку», — подтвердила деревянная кукушка на стене.

— А если короче, то меня зовут просто Магнето.

— А меня — просто Янек. Откуда тебе известно о взаимодействии?

— Старик хочет до подхода главных сил захватить мост на канале.

Часы, спешившие на шесть часов и пятнадцать минут, пробили пять, и с последним ударом, как всегда пунктуальный, в комнату вошел генерал. А за ним, в черном танкистском комбинезоне, коренастый офицер, смуглолицый, с бравым чубом, отливающим синевой, как вороново крыло.

— Вижу, с командиром мотоциклистов вы уже познакомились.

— Так точно, и даже близко, — ответил подхорунжий, искоса взглянув на Томаша.

— А это поручник Козуб, командир передового отряда.

Кос инстинктивно сделал полшага навстречу, чуть поднял правую руку, чтобы поздороваться, но чернявый, слегка прищурив карие глаза, внимательно осматривал экипаж «Рыжего».

— Гражданин генерал, — начал Кос, — в Крейцбурге…

— Тебе уж успели сказать? — с деланной ворчливостью спросил генерал. — Не в самом городе, а южнее — бетонный мост. — На гладильной доске он расстелил карту, придавил один ее угол остывшим утюгом.

— Разрешите доложить? — снова вмешался Кос.

— Горит? — Генерал недовольно сдвинул брови и взглянул на часы. — Говори.

— Заключенный из концлагеря при заводе боеприпасов в Крейцбурге сообщил, что охранники получили приказ уничтожить их всех до освобождения. Если бы упредить эсэсовцев, то подпольная организация лагеря ударила бы с тыла.

— Где он?

— В госпитале. Ранен и совсем отощал…

— Поляк?

— Немец.

— А почему эсэсовцы собираются тянуть до последней минуты?

— Завод выпускает бронебойные снаряды повышенной мощности. Четыре тысячи узников. Он принес подробный план. — Янек протянул вынутую из кармана тряпицу величиной с носовой платок, покрытую мелкими значками.

Генерал в раздумье рассматривал ее, потом разгладил ладонью лист карты и, чтобы ровнее лежал, придавил его с другого края парадной фуражкой ротмистра.

Окованный козырек лег полукругом на Шпрее, а орел повис прямо над черным пятном громадного города.

В открытой двери показалась Лидка, но ее никто не заметил, поскольку все внимательно рассматривали карту. Наклонившись, Черешняк оттолкнул Еленя, тот ткнул его в бок, а Томаш, полагая, что ему предлагают высказаться, изрек то, чему недавно научил его командир:

— Если не будем спешить вперед, больше людей погибнет.

— Правильно, — кивнул головой генерал, вглядываясь в карту и обдумывая решение. — Правильно, — повторил он, когда смысл сказанного солдатом дошел до его сознания, и с интересом взглянул на молодого Черешняка. — В отца ты, видно, пошел, философ, но ты прав.

Кос тоже поднял взгляд на Томаша и поверх его склоненной головы заметил Лидку, которая, приподнявшись на цыпочки, посылала ему воздушный поцелуй и улыбку. Янек поднял руку в молчаливом приветствии. Девушка, казалось, была все той же, но в то же время и какой-то другой. Он не понял, в чем это выражалось, — может, другая прическа, может, лучше пригнанное обмундирование? У них там в штабе полно разных портных и сапожников…

Тем временем генерал остро отточенным карандашом загнул на север конец самой длинной черной стрелки на карте и обратился к офицеру:

— Все, Козуб, остается как и прежде. С той только разницей, что не мост, а люди. Пройдешь на десять километров дальше и без шума форсируешь канал.

— Ясно, гражданин генерал.

— Просочиться, овладеть, удерживать до подхода главных сил, — твердым, решительным голосом отдавал приказ командир. — Для выполнения задачи выделяю разведотряд в составе мотоциклетного взвода под командованием Магнето, два тяжелых танка поручника Козуба и экипаж «Рыжего».

— В качестве… — Саакашвили запнулся, с трудом проглотил слюну. — В качестве десанта? — выдавил он из себя.

— Да, я же еще не сказал. — Генерал хлопнул себя по нагрудному карману, вынул конверт и протянул его Косу. — Тебе письмо. Отец был на том берегу, но вас уже не застал. Оставил шкатулку от земляков, а сам отправился в Щецин.

— Что оставил? — удивился Кос, застыв с ножом в руке, которым собирался вскрыть конверт.

— Шкатулку, — повторил генерал, рассмеявшись. — Вы же помните, как во время гулянья в Гданьске начали собирать деньги на танк. Это когда еще Франек Вихура и Григорий Саакашвили влюбились в двух хорошеньких сестричек-близнецов. Они и фотографии с твоим отцом прислали. — Генерал шарил в своей полевой сумке.

— Новый? Наш? Где? — как скорострельная пушка, Григорий выпаливал свои вопросы, еще не веря, но уже млея от радости.

— Во дворе, — ответил генерал с деланным безразличием. — Я думал, вы слышали, когда мы подъехали.

Саакашвили бросился к окну, а за ним и весь экипаж. Возле дома стоял танк, новенький, прямо с завода, даже краска, цвета весенней листвы, нигде не была поцарапана. На борту белела надпись — «Рыжий», и не хватало только отпечатков рук. В открытый люк механика высовывался Вихура и, задрав вверх голову, кричал:

— Привет, братцы! — Он хотел помахать им рукой и, по обыкновению, стукнулся головой о длинный ствол мощной пушки.

Первым из застывшего у окна экипажа пришел в себя Саакашвили, он метнулся к двери и, не заметив Лидки, хотя едва не сбил ее с ног, исчез, словно его сдуло ветром. За ним, отдав на бегу честь генералу, затопал Елень и, пробегая мимо, потрепал по волосам девушку. Томаш сунул в карман консервы, схватил из угла вещмешок, а с карты ротмистровскую фуражку; поскольку обе руки у него были заняты, виновато улыбнулся в сторону высокого начальства, расшаркался, поклонившись телеграфистке, и поскакал вниз по лестнице.

Боевая задача была поставлена, официальная часть визита генерала завершена, и Лидка, слегка поправив волосы, подошла к Косу, все еще стоявшему у окна с письмом в руке, которого он так и не успел прочитать.

— Здравствуй, Янек, — протянула она руку. — Я очень беспокоилась. Радиограммы такие поступали…

— Привет. Как видишь, все целы, — ответил он с улыбкой и, обращаясь к генералу, спросил: — А откуда надпись на броне?

— Вихура рисовал, я разрешил. Я вижу, ты что-то не очень рад.

В один миг слетела сдержанность. Янек сунул письмо в карман, извиняющимся движением коснулся руки девушки и прямо с места, почти без разбега, прыгнул в окно на броню башни.

Шарик, не отходивший до этого от своего хозяина, выглянул в окно, заскулил, но, видимо поняв, что этот путь не для него, с лаем помчался к лестнице.

Подхорунжий Лажевский, разглядывавший уже несколько минут Лидку, расправляя под ремнем гимнастерку, тоже перегнулся через подоконник, словно намеревался выпрыгнуть.

— Ура! — гремели внизу ликующие крики экипажа.

— А вы, девушка, почему не радуетесь вместе с ними? — подступился Даниель. — Вам так идет улыбка.

— Радуюсь, — проглотила она слезы в голосе. — Даже очень.

— Готов три танка подбить за такую улыбку.

— Пусть гражданин подхорунжий до осенних холодов подождет, сейчас слишком жарко, — фыркнула она на него, как кошка.

— Ура! — орал басом Густлик, а Томаш пронзительно свистел в два пальца.

— Ну прямо как дети, — неодобрительно произнес поручник Козуб.

— Точно, — поддержал его генерал.

— А если подведут?

— Нет, Испанец, не подведут. Лучших разведчиков среди танкистов днем с огнем во всей Польше не найдешь, — произнес генерал.

Внизу, во дворе, зарокотал двигатель — и гул пятисот лошадиных сил заглушил все остальные звуки.


Начало наступления возвещают артиллеристы. Из орудийных, гаубичных и минометных стволов, с направляющих ракетных установок выбрасываются на позиции противника десятки, сотни и тысячи тонн начиненного тротилом металла. На глубине почти двадцати километров от линии фронта они распахивают окопы, разрушают укрепления, уничтожают огневые позиции. Авиация наносит удары еще глубже по узлам автомобильных и железных дорог, разрушает мосты, рассеивает скрытые группировки резервов, охотится за штабами.

Однако, каким бы сильным, продолжительным и страшным ни был этот огненный ураган, когда пойдет в атаку пехота, оживут здесь и там молчавшие до того бетонные доты, отзовутся необнаруженные батареи, из засыпанных укрытий выползут автоматчики. Пехотинец должен эти позиции уничтожить и захватить, доставая гранатой и автоматной очередью туда, куда не попал артиллерийский снаряд или бомба. При поддержке артиллерии, в сопровождении минометов, противотанковых пушек и танков непосредственной поддержки солдат уничтожает точки сопротивления, отражает неожиданные контратаки и в сотнях схваток расчленяет оборонительные линии, которые еще сохранили живучесть и способность к сопротивлению.

Командиры напряженно следят за этим этапом боя, зная, что приближается минута, когда под очередным ударом, равным по силе ста предыдущим, лопнет какая-то главная артерия, сдаст психологическая выдержка обороняющихся. Этой минуты нельзя упустить. Именно в этот момент, не раньше и не позже, следует с максимальной энергией и мощью нанести удар, который превратит отступление противника в бегство, а наше наступление — в преследование.

В такие моменты командующие фронтами вводят в бой танковые армии, а командующие общевойсковыми армиями — свои танковые бригады, механизированные танковые дивизии и усиленные полки; и тогда, в грохоте брони и гуле сотен тысяч механизированных лошадиных сил, выступают ударные войска. Они сметают остатки обороны и мчат вперед во всю силу моторов: захватывают дороги и мосты, молниеносными рейдами овладевают узлами коммуникаций, форсируют водные преграды, взламывают оборонительные линии в глубине, прежде чем противник успеет занять их своими войсками. Танковое преследование для командиров — примерно то же, что сбор урожая для крестьянина: в течение нескольких часов и дней оно приносит плоды, которые взращивались месяцами тяжкой подготовки. И ничего удивительного, что генералы выводят полки, укрытые сталью, на передовую линию и вводят их в бой лично, как некогда в прошлом воевода вводил свои отборные резервные дружины…

В нескольких километрах западнее Ритцена, там, где асфальтовое шоссе, выпутавшись из леса, взбегает на возвышенность, в глубоком эскарпе у самого горизонта укрылся бронетранспортер. Над ним сквозь маскировочную сетку поблескивала антенна радиостанции, рядом стоял генерал, глядя в бинокль. По мере того как по шоссе подтягивались все новые батальоны, танки, противотанковые орудия, пехота на бронетранспортерах и автомашинах, он разворачивал их либо влево, либо вправо и бросал в бой, через высоту, в сторону перекрестка дорог, над которым стлался дым пожаров и взлетали столбы разрывов.

Дивизион полевой артиллерии въехал на высоту и развернулся на обратном ее скате. Отцепленные грузовики вернулись в укрытие. Правофланговый расчет начал пристрелку, а минутой позже уже гремели залпы всех двенадцати стволов.

К помощи радио генерал старался не прибегать. Не в его обыкновении было подгонять своих подчиненных и мешать им в пылу боя. Он только прислушивался к обрывкам хриплых команд, несшихся из громкоговорителя установленной на бронетранспортере радиостанции, и наблюдал. Два первых столба дыма на поле были черными — это противник подбил из укрытия наши атакующие машины. Но вот теперь выросли три, нет, уже четыре светлых шлейфа над горящими машинами немцев, заправленными бензином. Еще минута — и вал разрывов перескочил на перекресток дорог. Быстрее поползли вперед наши танки и бронетранспортеры. Значит, все-таки сбили и пошли вперед…

Генерал повернулся, посмотрел на шоссе за собой, а потом, отнимая бинокль от глаз, спросил, обращаясь в сторону транспортера:

— С Испанцем связь есть?

— Так точно, — ответила Лидка и подала через борт транспортера трубку радиотелефона.

— Испанец, тебя вижу. Поворачивай на запад — два километра впереди свободны, а дальше действуй по обстановке.

— Я «Передовой», понял, прием, — доложил голос поручника Козуба.

С минуту генерал и девушка наблюдали, как колонна отдельного разведотряда, не доходя до высоты, поворачивает вправо: впереди двигались мотоциклы, ощетинившиеся стволами ручных пулеметов, потом два тяжелых танка с длинными стволами мощных орудий, за ними «Рыжий» и опять мотоциклисты. Однако замыкающий не свернул вправо, а продолжал на полной скорости мчаться вперед.

— Лидка… Старик положил трубку? — раздался нерешительный шепот в громкоговорителе.

Генерал отдал микрофон телеграфистке:

— Разговор, кажется, не для меня.

— Лидка, ну и мировой у нас танк. Ты слышишь нас? — конспиративным шепотом болтал Кос.

— Молчать, — раздался голос Козуба.

Косясь, не смотрит ли командир, Лидка показала микрофону язык и решила, что поручник настоящий солдафон. «Так бы уж ему помешало одно-два слова. Кто знает, когда теперь снова откликнется экипаж „Рыжего“.

Резко, так, что скрипнули тормоза, остановился мотоцикл. Солдат спрыгнул с сиденья и, сдвинув очки поверх козырька, протянул конверт.

— От сержанта Коса, — доложил он.

— Хорошо. Возвращайтесь, — отпустил его генерал.

Водитель, описав полукруг, вскочил на сиденье и включил газ.

— Спрячь это в мою полевую сумку. — Генерал протянул девушке бумагу. — Только не к донесениям, а в то отделение, где мои личные бумаги.

Она взяла вскрытый уже конверт, не отрывая взгляда от рыжеватых клубов пыли, скрывших передовой отряд. За ним мчался мотоцикл.

Рядом все еще били залпами полевые пушки. От резких хлопков болели уши, ломило виски. Слева от орудий еще одна рота танков разворачивалась из колонны в боевой порядок и, увеличивая скорость, двигалась в направлении на Берлин.


В шести километрах на северо-запад от той высоты, с которой генерал вводил в бой армейский резерв, все грунтовые дороги, вьющиеся среди полей и густого кустарника, дружно сворачивали к шоссе, чтобы потом вместе с ним пройти между торфяным болотом и высоткой. Это узкое дефиле прикрывалось каменным строением на холме, окна которого при помощи мешков с песком превратились в бойницы.

В шоссе с двух сторон вгрызались короткие преграды — вбитые на расстоянии полутора метров друг от друга двойные ряды балок, в середине засыпанные камнями и песком. Чтобы преодолеть их, надо было на небольшой скорости миновать первый из них по левой обочине, потом круто свернуть вправо и снова влево, чтобы у самого кювета миновать второй. Только описав такой зигзаг, колонна могла прибавить газ.

По склону от дота сбегала узкоколейка, а на рельсах притаились ржавые вагонетки, груженные железным ломом и обломками. Достаточно было обрубить канат, удерживающий заднюю вагонетку, чтобы они скатились вниз и завалили проход в баррикаде. В тени вагонеток сидел часовой, седоватый и грузный фольксштурмовец. По всей вероятности, еще во время первой мировой войны он привык к близким отголоскам фронта, и сейчас, несмотря на канонаду, его клонило в сон в этот теплый полдень. Он медленно опускал голову все ниже и ниже, клевал острым носом, с трудом снова поднимал голову, чтобы опять через минуту задремать. Однако, как только поблизости раздался гул моторов, он доложил, подняв трубку к уху:

— Мотоцикл.

С проселочной дороги на шоссе выскочил на полной скорости мотоцикл с коляской и резко затормозил перед баррикадой. Пока он юрко пробирался на другую сторону, часовой тупо наблюдал за бойцами в стальных касках и наброшенных на плечи плащ-палатках. Ему и в голову не приходило, что это могли быть не свои. Он вторично взглянул на баррикаду и снова покрутил ручку телефона:

— Мотоцикл… Нет, еще один.

Первый мотоцикл уже выбрался на шоссе с той стороны преграды, второй ее преодолевал, а третий к ней приближался.

Об этом третьем мотоцикле часовой уже не успел доложить, так как из здания на холме вышел унтер-офицер и, позевывая и почесывая себе грудь, сам взглянул вниз. Он протер глаза, словно не доверяя им, потом судорожно схватился за ствол автомата, висевшего за спиной, перебросил его на грудь и заорал:

— Тревога! — и, не успев выстрелить, рухнул, скошенный пулями. Брызнул песок из пробитых мешков, прикрывавших бойницы. Изнутри откликнулся станковый пулемет, потом второй. Очередью выбило из седла и свалило на землю одного из разведчиков, но на штурм здания уже мчались шесть мотоциклов. Пока ближние вели огонь, остальные продвигались вперед, а потом, укрывшись за скатом рва или за кустами, начинали бить длинными очередями.

Мотоцикл, первым преодолевший преграду, воя мотором на полных оборотах, вскарабкался по крутому склону и выскочил с торца к самому дому. Боец с заднего сиденья метнул в окно гранату, потом еще одну. Изнутри рванулись клубы дыма. Стрельба как по команде стихла.

Мотоциклы передового охранения, не задерживаясь, помчались дальше, а к преграде на укороченных дистанциях подошли танки. «Рыжий» первым проскользнул между препятствиями, вполз на горку и под защитой с фланга дымящего здания прикрывал остальные машины, поводя по сторонам стволом своей пушки. Подождав, пока оба танка минуют лабиринт, он съехал вниз и помчался вслед за ними. В хвосте тучи поднятой пыли тарахтел мотоцикл с телом погибшего бойца, завернутым в плащ-палатку, лежащим на коляске и заднем сиденье.

Возле баррикады остались только одна машина и подхорунжий, докуривавший папиросу. Швырнув затем окурок в пыль, он растоптал его и штыком перерубил канат. Вагонетки скатились по рельсам, с грохотом перевернулись и загородили дорогу. Лажевский вскочил в седло, водитель дал полный газ, и машина скрылась в клубах пыли.

Когда гул моторов стих, со дна окопа поднялся часовой, пугливо огляделся по сторонам, потом, обрывая пуговицы, сорвал с себя мундир, сунул автомат между досками забора и в одной грязной, пропотевшей рубахе побежал вниз по холму куда глаза глядят.

— В голову колонны! — крикнул Лажевский прямо в ухо водителю.

Мотоцикл прибавил скорость, вонзился в густое облако пыли, катившееся за гусеницами, обогнал «Рыжего», с минуту висел на хвосте следующей машины, обошел и ее, промчавшись по дну неглубокого кювета, а потом на повороте, там, где колонна сворачивала с шоссе на заросший травой и темными кустами терновника полузаброшенный проселок, выскочил вперед, обойдя и третий танк.

— Ползешь, как черепаха, — нетерпеливо коснулся коленом впереди сидящего подхорунжий.

Боец прибавил газ, включил предельную скорость и повернул рукоятку руля до отказа.

Мотор взвыл, мотоцикл набирал все большую скорость, швырявшую в воздух на каждой неровности все три его колеса. Даниель приподнялся в седле, словно наездник перед прыжком через барьер, и внимательно осматривал местность: пора было найти какое-либо укрытие, где можно переждать несколько минут, чтобы разведать маршрут до леса на берегу канала.

Справа от дороги он заметил старую конную колею, блеклую голубоватость полыни и скорее угадал, чем увидел заброшенный каменный карьер.

— Тормози! — приказал он и подал рукой сигнал мчащимся за ним разведчикам.

Каменный карьер порос чахлой зеленью. Только в сырых впадинах кое-где темнели кусты ольхи. По дну этой громадной выработки бродило небольшое стадо коров под присмотром старого небритого пастуха, стоявшего метрах в пятидесяти и смотревшего в сторону Лажевского ничего не понимающим взглядом. Если бы не далекое урчание самолетов в облаках, если бы не легкое, идущее с востока гудение земли от тысяч снарядов, если бы не хруст гравия под копытами коров, тишина здесь была бы полной.

Новый звук заставил пастуха поднять голову. Шум моторов вырос мгновенно, и на край котлована, на крутую, давно заброшенную и поросшую бурьяном дорогу, на полной скорости выскочил мотоцикл с пулеметом на коляске. За ним второй, третий и еще два сразу.

Немец только теперь сообразил, что тут что-то не так, схватил кнут, чтобы собрать скотину и, быть может, удрать, но мотоциклы, развернувшись широким веером, с бешеным ревом моторов вскарабкались по обрывистым склонам и заняли позиции по краю котлована, прикрывая его со всех сторон.

Вслед за ними появились танки. Их зеленоватые туши сползли вниз, каждая под отдельный куст ольхи. Машины застыли, моторы замерли, и уже минуту спустя могло бы показаться, что вовсе и не было этого мгновенного вторжения, если бы только не легкие шлейфы пыли, лениво оседавшие в лучах солнца.

Крестьянин всматривался в ближайший танк с белым силуэтом орла на броне и, беззвучно шевеля губами, безуспешно пытался прочитать надпись; потом сел, покорившись судьбе, с кнутом в руке и уставился на коров, которые, всполошившись было вначале, принялись теперь за свое наиважнейшее дело — пережевывание жвачки.

Из танка высыпал сразу весь экипаж и, ни слова не говоря, тут же принялся срезать густые ветви ольхи и прикреплять их проволокой к броне.

Шарик, утомленный долгим бездействием, помчался вперед, потом назад, без особой злобы гавкнул на старика — просто так, чтобы отметить, что он видит чужого, — а потом принялся сгонять в кучу коров.

Елень взял топор из рук Черешняка и указал ему на сидящего пастуха. Как только Томаш подошел, тот сразу поднял руки, чтобы дать себя обыскать, — видимо, и у своих ему это не раз приходилось делать.

В карманах ничего подозрительного не оказалось. Черешняк обыскивал все медленнее. Он взял из руки пастуха кнутовище. Это был обычный крестьянский кнут — сыромятный ремень на рукоятке из очищенного от коры орешника. Томаш сел и, прищурив глаза, посмотрел на коров. Это длилось всего какую-нибудь секунду. Они переглянулись со стариком; солдат, слегка вздохнув, встал и вернулся к танку, возле которого вполголоса разговаривали Вихура и Янек.

— Мое дело довести машину и передать вам.

— Но в этой машине пять мест. Ты же согласился подъехать.

— Только до командного пункта генерала.

— Мы там не останавливались.

— Это ты специально делаешь мне назло. Мотоцикл-то ездил к бронетранспортеру. А я под броней не люблю, мне душно…

— Возвращайся, Франек, я тебя не держу.

— Как? Через фронт…

— Ну тогда посиди немного здесь. Коров попасешь и наших дождешься.

— Черт! — выругался Вихура и в сердцах сдернул ветку маскировки. — Я не танкист.

— Поправь, — приказал ему Кос.

— Командир танка, ко мне! — окликнул его, подходя, поручник Козуб.

— Слушаюсь!

Под крутым откосом мотоциклисты копали могилу погибшему товарищу. Скорбно скрежетали о камни лопаты, горько пахла растертая о щебень полынь.

— Как с маскировкой?

— Закончили.

— Хорошо.

По склону сбежал подхорунжий Лажевский, с темным от пыли лицом, на котором струйки пота оставили светлые бороздки.

— Дорога к лесу свободна, — доложил он. — Можно двигаться.

— Поешьте. Останемся здесь до темноты.

— Потеряем часа три, — прикинул Кос.

— Генерал говорил, что каждая минута на счету, — вставил подхорунжий. — Я бы мог с тремя-четырьмя машинами…

Рука поручника тяжело легла на его плечо, прервав фразу.

— Ты давно на фронте? — спросил Козуб Даниеля.

— С первого сентября.

— А ты?

— Тоже примерно так. От Студзянок. Уже больше девяти месяцев.

— А я с тридцать шестого. Девятый год. — На мгновение, как пауза между двумя предложениями, наступило молчание. — Эти танки и мотоциклы можно потерять в одну минуту, а они нужны мне все в Крейцбурге.

Поручник повернулся и отошел походкой очень усталого и рано постаревшего человека.

Оба молодых командира с минуту стояли сконфуженные — правота была на стороне Испанца, хотя и противоречила их стремлениям. Лучше всего, пожалуй, об этом просто не думать.

— Мудрит, — буркнул Кос и, увидев, что Густлик с Томашем уже расстелили под кустами чистое полотенце, режут хлеб и открывают консервы, пригласил нового товарища: — Садись с нами.

— С удовольствием, — согласился подхорунжий и спросил, подходя к танку: — В штабе говорили, что вы вроде шлюз разрушили?

— Да. А ты к нам через Вислу?

— В сентябре. Из батальона Парасоль. Из Чернякува.

Они подсели к экипажу. Черешняк протянул гостю громадную краюху с куском консервированной колбасы в палец толщиной, которую солдаты окрестили «второй фронт». Саакашвили налил ячменного кофе из двухлитрового танкистского термоса.

— У вас есть связь с генералом? — спросил Даниель, сделав первый глоток.

— Старик не любит пустой болтовни, — ответил Кос.

— Ты давно его знаешь?

— Когда мы с Густликом прибыли в часть на Оку, он был уже командиром.

— А телеграфистку?

— Ее раньше. С ней мы в одном эшелоне ехали из Сибири.

— Хороша…

— Местами… Мне нравится тайга, особенно кедры.

— Я о твоей девушке, о Лидке.

— Почему ты решил, что она моя? — улыбнулся Янек.

Слова Даниеля ему польстили. Пусть и не в точку попали, но были они чем-то приятны, как благодарность в приказе.

— Я же не слепой, — ответил тот, жуя бутерброд. — Видел, как она на тебя смотрит. Влюбленную дивчину я за километр узнаю.

— А ты лучше поменьше поглядывай в ее сторону, — задиристо посоветовал Саакашвили. — Так не так, а Лидка в нашем экипаже на любого может рассчитывать, как на брата.

Лажевский вдруг посерьезнел и, внимательно взглянув на грузина, коротко произнес:

— Хорошо.

Разговор прервался. Чтобы нарушить как-то молчание, Густлик спросил:

— А почему тебя кличут Магнето?

— Прозвище. Завожусь с пол-оборота.

Черешняк поднялся и с куском хлеба в руках направился в сторону пастуха, который так и сидел на прежнем месте, не меняя позы.

— Лихо твои ездят, — похвалил Саакашвили, стремясь сгладить впечатление от своих слишком резких слов. — Не поспеешь за ними.

— Тех, что медленно ездили, пули догнали.

Они внимательно присматривались друг к другу — три часа в совместной операции стоят трех месяцев знакомства.

Вернулся Черешняк; подхорунжий ухмыльнулся:

— То из-за банки консервов ты, как тигр, дерешься, а то не только меня угощаешь, но и фрицу подносишь, — показал он на хлеб с консервами.

— Одно дело, когда хотят силой взять, другое дело — самому дать, — ответил Томаш, кивнув на немца. — На Висле заступом его прибил бы, а здесь — подам хлеба, пусть лопает.

— А может, здесь, на Одре, он и сам твоего не захочет. — Густлик попытался сбить с толку заряжающего.

— Взял же, однако, — серьезно ответил Томаш. — А мы долго задерживаться здесь не станем. Вот посадим Гитлера в клетку — и сразу оглобли назад, на Вислу.

Беседа становилась все ленивее, и под охраной разведчиков Лажевского танкисты позволили себе минут сто с небольшим вздремнуть.

Проснулись они от холода. Силуэты мотоциклов и танков, укрытых ветвями маскировки, различались еще четко, но в углублениях карьера уже сгущался мрак. На фоне склона, рыжевшего в свете заката, темнела звезда над свежей солдатской могилой. Возле переднего танка поручник Козуб собрал командиров и механиков на инструктаж.

— На каждом перекрестке сверять маршрут по карте. Лучше постоять полминуты, чем заблудиться. Ночью с дороги сбиться нетрудно.

Намечали возможные варианты маршрутов, отмечали ориентиры, когда со стороны стада коров к ним приблизился старик пастух, снял шляпу с обтрепанными полями и, опираясь на кнутовище, проговорил, не поднимая головы, но отчетливо и громко:

— Я могу показать дорогу.

С минуту стояла тишина. Никто ему не отвечал. Козуб не спешил воспользоваться этим предложением. Немец почувствовал настороженность и недоверие, однако сделал еще шаг вперед и, подняв выцветшие на солнце глаза, стал объяснять, стараясь подбирать слова попроще:

— Один сын в Польше. — Он начертил кнутовищем на песке крест. — Второй на Крите, третий и четвертый в Сталинграде. — Рукоять кнута заключила в прямоугольник это кладбище из четырех крестов. — Я могу показать дорогу, — повторил он.

Козуб кивнул головой, подхорунжий Лажевский взял пастуха под руку, подвел к переднему мотоциклу и, усаживая сзади себя на сиденье, произнес:

— В Крейцбург.

Заработал первый включенный мотор. Немец поднял кнут и указал вперед. Разведотряд стал подниматься по склону. Машины, выбираясь из карьера, с минуту вырисовывались на фоне неба, затянутого дымом войны, а потом проваливались за линию горизонта и двигались, похожие на темные шапки переплетенных кустов.

Вечерело. Двигались сквозь сумрак, сквозь то странное смешение света и тьмы, когда предметы теряют свои очертания, становятся неузнаваемыми, хотя дорога еще ясно различима и можно двигаться на полной скорости. Козуб, как видно, не впервые пользовался этим и еще до наступления темноты вывел отряд к опушке леса.

Лес оказался неспокойным. В нем располагались какие-то войска. Чьи-то танковые колонны меняли позиции, тягачи тащили по просекам орудия. Однако это движение, которое при свете дня неизбежно привело бы к столкновению, сейчас, в темноте, лишь маскировало продвижение их отряда.

Налетели самолеты, сбросили где-то впереди, неподалеку, десятка два бомб, чем вызвали, на руку танкистам, еще большую суматоху и неразбериху. Передовой отряд просачивался все дальше на запад. Дозорный мотоциклист на полной скорости мчался впереди по лесной дороге от укрытия к укрытию, исчезая на мгновение где-нибудь в тени, высматривая путь, чтобы потом снова рвануться вперед. Выскочил на пригорок. Впереди открылся вид на объятые пламенем строения, вокруг которых суетились солдаты, пытаясь потушить пожар водой из ведер.

Пастух, сидевший на заднем сиденье, подал Лажевскому знак поворачивать обратно. Мотоцикл крутнулся на месте и скользнул в боковую просеку. Пулеметчик из коляски, сигналя фонариком, подал знак напарнику, который, укрыв мотоцикл в кустах, выставил регулировщика.

Боец указывал направление движения танкам; те, роя глубокие колеи, разворачивались. Отблески пожара скользили по броне с кормы на левый борт. По бокам и позади следовали стороной четыре мотоцикла.

Наконец последним, забрав регулировщика, выехал из кустов мотоцикл, шедший до этого вторым. Этот маневр повторялся на каждом повороте, при каждом изменении направления движения. Действовали четко, словно на учениях, выполняя строгий приказ поручника Козуба, который еще в карьере всем объявил, что за малейшее нарушение отдаст виновного под суд военного трибунала.

Объезд пожара стороной занял довольно много времени. Но вот наконец мотоцикл Лажевского, разбрызгивая воду, преодолел болотистую низину, выскочил на небольшой пригорок, и отблески пожара заиграли теперь в стоп-сигналах их собственных машин — пожар остался позади. Пастух указал кнутом влево, и снова, послушные его знакам, машины разведотряда одна за другой сворачивали на узкую извилистую дорогу, петлявшую между островками леса, по торфянику, мимо фольварка с темными глазницами окон за разрушенным бомбой забором.

Продираясь сквозь заросли густого молодняка, передовой мотоцикл выехал к шоссе, по которому ежеминутно то в одну, то в другую сторону проносились грузовики, бронетранспортеры, тягачи с орудиями.

Лажевский соскочил с седла и побежал в глубь леса, чтобы задержать подошедший уже почти вплотную тяжелый танк. Он вскочил на броню и доложил:

— Впереди — шоссе. Видимо, близко канал.

— Блокируйте с двух сторон. Будем проскакивать.

— Да вот старик этот…

Подхорунжий хотел добавить еще что-то, но Козуб бросил взгляд на часы и оборвал:

— На той стороне шоссе сразу же разведайте переправу.

Стиснув зубы, Лажевский отдал честь и молча вернулся к сосне у шоссе, думая по дороге, что хотя у поручника за плечами большая школа войны и солдат он опытный, однако он, подхорунжий Лажевский, предпочел бы во второй раз под его команду не попадать. «Что же это за мода — слова нельзя сказать. Другие, может, и меньше воевали, но тоже кое-что соображают…»

Несколько минут он выжидал наиболее подходящего момента, стремясь показать Козубу чистую работу. Но вот в сторону фронта прошла шестиорудийная зенитная батарея, и на шоссе наконец стало пусто.

— Вперед! — приказал Лажевский.

Из кустов выскочили на асфальт четыре мотоцикла и парами разъехались в разные стороны. Прежде чем они исчезли из виду, из леса выползли все три ваших танка, переваливаясь, преодолели вырубку, перебрались через кювет и вышли на шоссе.

Справа раздалась пулеметная очередь, вторая, третья. Вдалеке взметнулось пламя подожженной автомашины, но последние мотоциклы разведчиков уже пересекали асфальт. Едва машины исчезли в лесу на противоположной стороне шоссе, как Лажевский замигал сигнальным фонарем, созывая мотоциклы прикрытия.

Обе пары подлетели почти одновременно и скрылись в темноте между деревьями.

Единственным свидетелем броска польских разведчиков через шоссе остался на дороге догорающий остов автомашины, вокруг которой, словно ночные мотыли, кружились черные силуэты немецких солдат.

### 14. Освобождение

Разведывать переправы можно тихо, тайком, а можно и с шумом.

В первом случае нужно незаметно подползти, всматриваться и терпеливо вслушиваться, пока не шевельнется часовой, не звякнет металл в окопе, не подойдет колонна из-за реки или канала, демаскируя охрану.

Второй способ — это молниеносный налет, с тем чтобы вызвать огонь со стороны охранения и мгновенно исчезнуть.

Поскольку поручник Козуб о способах разведки переправы ничего не сказал, Лажевский предпочел быстрые действия. Они оказались даже более быстрыми, чем можно было предполагать, поскольку, выходя из-под огня пулеметов и мчась вдоль насыпи, разведчики неожиданно напоролись на охрану второго моста.

Возвращаться пришлось вчетвером на одном мотоцикле. Оглушенные стрельбой, ослепленные огнем и угнетенные потерей, они едва не сбились с дороги и только в последний момент заметили притаившегося в кустах связного; притормозили, и тот, вскочив на ходу сзади в коляску, показал рукой направление.

— Наши дворец захватили, пан подхорунжий! Похоже, генеральский! — кричал он Лажевскому в самое ухо. — Без единого выстрела… Налево и прямо! — показал он водителю. — Давай в ворота!

Лязгнув амортизаторами, мотоцикл перескочил через бетонный порожек, и Даниель увидел густой лесопарк в лунном свете, а в глубине, в конце широкой аллеи, не дворец, а, скорее, современную громадную виллу с прилегающим к ней гаражом и флигелем для прислуги. Возле строений, похожие на густо разросшиеся кусты, неподвижно застыли танки, а рядом прохаживались часовые. Несколько дальше, укрывшись за толстыми стволами деревьев, притаились со своими пулеметами разведчики.

Подхорунжий на ходу спрыгнул с мотоцикла перед фасадом здания и взбежал по ступенькам.

За двойными дверьми в просторном зале, увешанном звериными шкурами и рогами, ярко горели керосиновые лампы, отражая желтый свет в громадном зеркале напротив двери.

На диване, между увешанными оружием колоннами, которые подпирали внутреннюю лестницу, восседали Козуб. Кос и Вихура. На ковре перед ними лежали четыре трофейных автомата, запасные диски и куча гранат.

Чуть в стороне с автоматом на коленях сидел на стуле Густлик и охранял пленных, поставленных лицом к стене: четырех солдат, какого-то пожилого гражданского толстяка в спортивном костюме и двух женщин. Подхорунжий, скользнув по ним взглядом, вытянулся по стойке «смирно» перед поручником, но тот придвинул ему стул:

— Садись и пей. — Он протянул ему на ладони чашку, просвечивающую на свету.

Лажевский, понюхав напиток, расцвел:

— Кофе, натуральный кофе.

— А ты как думал? У нее все есть. — Кос указал на одну из стоящих у стены.

Это была высокая полная женщина в сером, хорошо сшитом костюме, с тщательно уложенной прической.

— По какому? — спросил Козуб, переводя разговор на главную тему.

— Не знаю. Возле меньшего — дзоты, и на противоположном берегу установлена противотанковая пушка, а к бетонному и вовсе подступиться нельзя. — Он на минуту умолк и поднял голову. — Я потерял мотоцикл, бойца и этого… — Он одним глотком допил остатки кофе и, отставив чашку, вытащил из-за голенища обломок кнута. — Потерял проводника.

Козуб стиснул в кулак лежащую на колене руку, потом медленно ее разжал, но ничего не сказал. Есть люди, которые никогда не расстраиваются из-за разбитого стакана, не размышляют над тем, что было бы, если бы не случилось то, что случилось.

— Если внезапно выскочить из темноты, ошеломить охрану снарядом, то можно, пожалуй, рискнуть. Мы готовы попробовать, — предложил Кос.

— Нет. — Поручник покачал головой и упрямо повторил то же, что и на привале: — В Крейцбурге мне нужны все танки.

С минуту все молчали.

— Выше головы не прыгнешь, — философски заметил Франек Вихура и сморщил курносый нос.

— Может, брод какой… — проговорил Густлик. — У нас около Устроня, на Висле…

И тут же в изумлении умолк, так как у стены раздался вдруг высокий резкий взвизг. Елень не сразу сообразил, что звук этот издает та из женщин, стоящих у стены, что была пониже ростом. Он изобразил на лице грозную мину, встал со стула, не зная, однако, что же предпринять. Но прежде чем он успел что-либо сказать, девушка с круглой мордашкой, усыпанной веснушками, обернулась так стремительно, что подпрыгнули вверх две длинные ее косы, и закричала:

— Ты из Устроня?!

— Из Устроня.

— А я из Конякова, из-за перевала! — Она обняла его за шею, смеясь и плача одновременно.

— Что ж ты мне раньше-то не сказала? — сердито буркнул Густлик.

Она отпустила его, отступила на шаг и зло сказала:

— Как же я могла что-нибудь сказать, если ты сразу автомат наставил? Глотку на меня драл, — пожаловалась она, обращаясь к Козубу. — К стене поставил вместе с этой генеральской ведьмой…

От слез не осталось и следа. Щеки ее разрумянились, а маленькие ладошки уперлись в бока. Девушка отвернула ногой угол ковра и, указав на металлическое кольцо, вделанное под ним в пол, приказала удивленному Густлику:

— Открывай. Тяни сильнее!

Елень не без труда поднял плиту, укрепленную на петлях, и, увидев ступени, соскользнул вниз. Повернув колесо, открывающее запоры, он толкнул массивную дверь, ведущую в небольшое убежище, и, подняв над головой сигнальный фонарь, увидел по бокам две кровати.

— Убежище, как для штаба, — доложил он, поднявшись наверх.

— Все для этой ведьмы. На фронт детей и стариков гонят, а при ней караульные как быки…

Не переставая тараторить, девушка подбежала к стене, рывком повернула первого с краю немца и, указывая на открытое убежище, скомандовала:

— Лезь! Лезь, ну!

Одного за другим она всех затолкала внутрь, помогла последнему коленом и захлопнула дверь. Маленькими, но сильными руками завернула колесо, управляющее замками, а затем, схватив стоящий у порога лом, вставила его внутрь, чтобы нельзя было открыть изнутри.

Лажевский, Кос и Вихура встали со своих мест и вместе с Густликом в молчаливом изумлении наблюдали за стремительными действиями девушки. Взбежав по лестнице наверх, она перекрестилась и, поднявшись на носки, поцеловала Янека.

— Дала я себе слово, что расцелую первого польского солдата…

Она снова приподнялась, чмокнула подхорунжего, а заодно и Вихуру, который раскинул ей навстречу объятия.

— Гонораткой меня зовут… Первого польского солдата поцелую, пусть он будет даже…

Она остановилась перед Густликом, поскольку гвардейский рост парня не сулил успеха ее намерениям без помощи со стороны самого атакуемого.

— Пусть он будет даже большевиком… — закончила она.

— Какие же мы большевики?! — изумился Елень и подставил ей щеку.

— С востока пришли, — значит, большевики, — убежденно проговорила Гонората, поцеловала Густлика и сделала несколько шагов в направлении сидевшего на диване Козуба. — Да мне что, — махнула она рукой, — пусть и большевики, все равно поляки.

Она сделала изящный реверанс, присела на диван, одергивая на коленях белый фартучек, и продолжала, понизив голос, словно опасаясь, что кто-нибудь ее подслушает:

— Панове солдаты, есть такой мост, который никто не караулит…

— Где? — Выражение лица поручника смягчилось. — Хороший мост? Крепкий?

— Крепкий, старый. — Она подтолкнула Козуба локтем в бок и засмеялась, словно удачной шутке. — Раньше умели делать… Это такой мост… — Не зная, как объяснить, она махала вытянутой рукой у самого носа командира отряда.

— Разводной, — подсказал Янек.

— Наверно, он вот так поднимается и опускается. Ему уже сто, а может, и двести лет. Из железа сделан.

— Панна Гоноратка нам покажет? — спросил Густлик.

— Покажу… Но чтобы вы потом отвезли меня обратно. В гараже стоит автомобиль генерала, можно его взять.

— Может, и правда взять? — предложил Франек. — Потом презентуем нашему командиру…

— Только к самому мосту не подъехать, там на прошлой неделе вырыли глубокий ров, чтобы русские танки не прошли.

— На мотоцикле можно… — принял решение Козуб.

— Этих парней под полом я покараулю. Как подойдут остальные наши, я их отдам, пусть их на работы в Польшу отправят, — излагала свои планы на будущее Гоноратка, одновременно и глядясь в зеркало, и приглаживая свою светлую челку, начесанную на лоб.

— Какая машина у генерала? «Мерседес»? — допытывался Вихура.

— Большая и черная, — ответила девушка. — С флажком.

— По машинам! — приказал Козуб. — Отставить разговоры!

Он встал и надел шлемофон.

Вместе с ним вышли Кос и Лажевский, а за ними, тяжело вздохнув, направился Вихура.

Елень сбежал по ступенькам в убежище и еще раз проверил, надежно ли держится в колесе лом.

— Панна Гоноратка умеет стрелять?

— Умею. У меня дядя охотник…

— Это оружие оставим здесь. — Елень показал на автоматы. — Вы бы, Гоноратка, оделись потеплее, ночи еще холодные, — продолжал он, поднимая крышку убежища, чтобы установить ее на прежнее место.

— Я, пан Густлик? — рассмеялась она, подходя ближе и прижимая к груди косы. — Да во мне столько жару… — Она расстегнула на шее высокий воротничок.

Елень растерялся, выпустил из рук крышку. Она грохнула, как выстрел. В этот момент во дворе загудели заведенные моторы танков и мотоциклов.

— Господи! — вскрикнула Гонората, хватая Густлика за руку. — Вот бы они уехали, а мы тут остались…

— Было бы неплохо, — набрался смелости Елень и даже прищурил левый глаз, словно прицеливаясь. — Только вот кто тогда дорогу покажет?

— И правда, — согласилась она с сожалением.

Когда они выбежали, Лажевский уже подкатил к самому входу и помог новому проводнику влезть в устланную ватником коляску. Девушка поджала ноги, чтобы занимать меньше места, и потянула Густлика за рукав.

— Он слишком тяжел, — проговорил подхорунжий, — на танке поедет.

Елень действительно почти весь путь проделал не в танке, а на башне, и, хотя ветви деревьев порой едва не сбрасывали его на землю, он удерживался и продолжал внимательно всматриваться вперед. Дорога была извилистой, но, к счастью, недалекой. В зарослях остановились, чтобы не обнаружить себя прежде времени. Козуб побежал вперед и скоро вернулся.

— Есть? — спросил его Кос.

— Есть. Нужно только проверить, какая охрана.

— Я пойду.

— А я тем временем панну Гонорату отвезу, — попросил Густлик.

Ехали быстро и молча по гусеничному следу, в темноте, подсвеченной луной. Гонората, казалось, ждала, что скажет Густлик, а в нем, чем дальше они отъезжали от танка, тем больше росло недовольство собой. Вдруг «Рыжему» придется вступить в бой? В экипаже осталось всего трое, поскольку командир ушел на разведку. Он чувствовал, что спина у него покрылась испариной, хотя было далеко не жарко.

— Вы еще приедете? — спросила Гонората, когда они остановились перед генеральской виллой, и заглянула ему в глаза.

— Приеду, — заверил он.

Он крепко сжал обе ее руки и, не слезая с мотоцикла, умчался. По лесу летел, не разбирая дороги, и с облегчением вздохнул, лишь когда увидел приземистые горбы танков между деревьями.

— Где поручник?

— Впереди.

Густлик отдал мотоцикл разведчикам, а сам отправился на опушку леса. Не доходя нескольких метров, на невысоком пригорке в зарослях ивняка он рассмотрел припавшую к земле фигуру поручника Козуба, а рядом, пощуплее — Лажевского. Оба молчали. Казалось даже, что они поссорились: подхорунжий сидел спиной к офицеру и только время от времени поворачивал голову и исподлобья поглядывал в его сторону.

За лугом, поросшим высокой травой и редким кустарником, белели в неверном ночном свете песчаные края противотанкового рва, чернела насыпь вдоль канала, а над ним торчали две половины разводного моста и виднелась сторожевая будка.

Густлик выбрался из кустов, прокрался вперед, пригибаясь к земле, и шепотом доложил:

— Отвез. На случай чего у нее там трофейные автоматы.

Козуб не ответил и только жестом приказал ему присесть. Снова надолго наступила тишина. Подхорунжий шевельнулся, хотел что-то сказать, но под грозным взглядом офицера снова замер.

Они не услышали ни единого шороха, не заметили никакого движения, но внезапно в нескольких метрах перед ними появились Шарик и Кос. С обоих стекала вода. Сержант был в одних трусах и с охотничьим ножом, висевшим через плечо на ремне.

— Ров танки преодолеют без труда. Часовых на мосту — двое.

— Ну, значит, поехали, — оживился Лажевский. — Надо было сразу их снять…

— Зато по ту сторону не одна пушка, а целая батарея крупнокалиберных зениток.

— Черт, — выругался Густлик.

Снова наступила тишина. Янек отошел за кусты, обтерся полотенцем, потом вытер им собаку, быстро надел рубашку, натянул штаны и куртку.

Искоса он поглядывал на неподвижно сидевших командиров, не переставая думать, что предпримет Козуб в этой ситуации. Если он не хочет проторчать здесь до рассвета, ему придется атаковать, но тогда без потерь не обойтись. Не все танки дойдут до Крейцбурга.

— Потеряли больше часа, — не выдержал молчания подхорунжий, — придется возвращаться.

— Нет, — прервал его Козуб. — Лучше иметь перед собой захваченную врасплох батарею, чем изготовленный к бою расчет. Посмотрим, не удастся ли их чем-нибудь отвлечь.

Поручник встал и скользнул в заросли. Кос последовал за ним.

Лажевский склонил голову и стиснул сплетенные пальцы так, что хрустнули суставы.

— Больше мудрим, чем воюем. Три орудийных ствола, и до сих пор ни одного выстрела.

— На старом танке нас было четверо, — поддержал разговор Елень, — а теперь пятеро. Стал я начальником над перископом и радио — только приказы отдавать. А раньше, бывало, сам заряжал. Рука так и чешется — хочется нажать на спуск.

— Во-во. Я тебе скажу, этот поручник…

— По мне, — заявил Густлик, — лучше не стрелять, а бой выиграть.

Подхорунжий пожал плечами и ничего не ответил. Отводя влажные от росы ветви, они вернулись к танкам.

— «Грот», «Грот», я «Передовой». Прием, — усталым голосом вызывал поручник Козуб, сидя на башне, и, потеряв наконец надежду, снял шлемофон. — Спят они, что ли?

— Гражданин поручник, на нашем танке новая радиостанция, — подсказал Кос.

— Попробуй.

Янек вспрыгнул на борт «Рыжего», достал шлемофон и щелкнул переключателями. Выждав, пока нагреются лампы, он поджал рукой ларингофон.

— «Грот», я «Передовой», прием.

Минутная тишина. Из башни через второй люк выглянул Томаш, Григорий и Франек вырвались через передний и поглядывали наверх, прислушиваясь.

— Лидка, спишь? Отзовись, Лидка! — вызывал Янек.

Подошел Козуб, взобрался на танк и недовольно нахмурил брови, услышав эти, не предусмотренные уставом позывные.

— Нет, — ответила девушка сонным голосом. А следующие слова зазвучали уже совсем бодро: — Это ты, Янек? Все живы?

Голос был слышен так отчетливо и ясно, что Шарик встал на задние лапы, передние положил на гусеницу, завилял хвостом и радостно заскулил.

— Все в порядке. Дай Старика.

Сержант протянул свой шлемофон поручнику, и в наушниках тут же зазвучал мягкий баритон:

— Я «Грот». «Первый», слушаю.

— Я «Передовой». Четыре жерди на дороге, прошу горсть гороха без света. Координаты цели: тридцать два ноль три… Пятьдесят один семнадцать на западном берегу. Прием.

Попискивала морзянка, вплетались чужие голоса, а минуту спустя девичий голос тихо-тихо пропел несколько тактов песни, внезапно умолк, и снова донесся голос генерала:

— «Передовой», горох высыпят через двадцать один.

— Я «Передовой», вас, «Грот», понял — через двадцать один.

Козуб снял шлемофон и, возвращая его, слегка пожал Янеку руку, словно хотел поблагодарить.

— Сколько потребуется времени, чтобы снять часовых?

— Шесть минут, — ответил Кос, немного подумав. — Возьму с собой плютонового Еленя. Там потребуется сила, чтобы опустить мост.

— Отправляйтесь.

— А «Рыжий»? — спросил Саакашвили.

— Бездельничать не будет, — заверил его Козуб.


Над насыпью канала, словно две створки крышки от огромного сундука, торчали разведенные половины моста, поддерживаемые широкими решетками. Чернели контуры лебедки и подъемного механизма. Легкий домик, в котором прежде продавались билеты туристам, сбитая из досок будка, служившая для гида убежищем от дождя, теперь были превращены в караульное помещение.

Один из солдат, повесив автомат на грудь, сидел на скамье у стены, а второй лежал, развалившись на нарах внутри, и, пряча огонь в ладони, потягивал сигарету. Что-то зашелестело в траве, насторожив караульного. Он поднялся и стал пристально всматриваться в темноту.

Из гущи ивовых кустов выскочила собака, зарычала и помчалась в сторону моста, то появляясь в лунном свете, то исчезая в тени.

— Собака. — Солдат стал нерешительно поднимать автомат.

— Оставь, — удержал его второй. — Это же немецкая собака.

Он тоже встал, и теперь они оба всматривались в сторону моста, отыскивая овчарку, которая исчезла где-то из виду.

— А где же ее проводник?

Из-за угла домика бесшумно выскользнули две фигуры и одним прыжком подскочили к немцам. Один из них успел еще повернуть голову и вскинуть автомат, но оба тут же как подкошенные рухнули под ударами Густлика и Янека.

Кос сразу же побежал к мосту, а Елень, подняв обоих вместе, взобрался на насыпь и по мокрой от росы траве спустил их в канал.

Плеск воды заглушился нарастающим рокотом самолетов. С противоположного берега, со стороны позиций зенитной батареи, донесся прерывистый вой сирены: тревога.

Елень подбежал к Косу, возившемуся с громадной лебедкой.

— Не идет.

— Подожди, дай посмотрю.

Густлик наклонился к шестерням, внимательно их осмотрел и обнаружил лом, всунутый между двумя зубьями.

— Крути назад… Еще чуть.

Поворот колеса ослабил шестерни, Густлик выдернул лом и скомандовал:

— Вперед!

На этот раз лебедка пошла хотя и со скрипом, по без особого труда. Крылья моста дрогнули, начав опускаться, и как раз вовремя — гул танков слышался все ближе и все громче рокотали самолеты.

Тяжелый танк с развернутой назад пушкой подошел ко рву, сбавил скорость у края, чтобы постепенно перенести центр тяжести и сползти вниз. Потом плавно, но решительно дал полный газ. Стальная махина вздыбилась; оседая, смяла скат и наконец выползла на луг. Вслед за ней — сразу вторая.

На первой машине загудели электромоторы, и пока танк мчался к мосту, его пушка заскользила вперед.

За каналом грохнул первый залп зенитной батареи. Несколькими секундами позже засвистели бомбы с невидимых самолетов.

К контрэскарпу, разрушенному двумя тяжелыми танками, подошел «Рыжий», медленно съехал на дно рва и еще медленнее стал карабкаться наверх — на длинном канате он тянул за собой мотоциклы, которые без этой помощи увязли бы в песке, перемешанном с грязью.

Рядом с мотоциклами, придерживая их, бежали бойцы. Выбираясь изо рва, каждый сразу же разрезал ножом веревку, которой был привязан к основному канату, вскакивал в седло и, включив газ, на бешеном вираже справа или слева объезжал «Рыжего», чтобы скорее вскочить на мост и догнать передние танки.

На противоположном берегу уже рвались бомбы и все торопливее били зенитки. Тяжелые танки взобрались на насыпь канала, приостановились и, опустив стволы пушек, с расстояния не больше двухсот метров открыли огонь по освещенным собственными вспышками немецким орудиям.

«Рыжего» обошли уже последние мотоциклы, но танк снова притормозил у въезда на мост, чтобы забрать членов своего экипажа. Первым Шарик, а за ним Кос и Густлик на ходу вскочили на борт.

Через двадцать секунд после первого залпа тяжелых танков раздался второй. Въехав на насыпь, Кос увидел в перископ, как разрывы 122-миллиметровых снарядов расшвыривают зенитную батарею, подбрасывая высоко вверх обломки стали. Крупнокалиберные башенные пулеметы и не меньше пятнадцати ручных пулеметов одновременно косили орудийную прислугу.

— Умный малый этот Испанец, знает дело! — крикнул Густлик, пролезая в башню.

Янек подал ему собаку и, словно капитан подводного корабля, спустился последним. Он на секунду еще задержался, чтобы осмотреться вокруг. На огневой позиции батареи, остававшейся справа сзади, ярким пламенем пылали шины разбитых орудий. Группа бомбардировщиков, поддержавших переправу разведотряда, сбросила часть своего груза на город, видневшийся впереди, очевидно Крейцбург, — и обширный пожар все ярче освещал дорогу; по ней, увеличивая скорость, мчались танки в окружении мотоциклов.

Кос захлопнул люк и надел шлем как раз вовремя, чтобы услышать голос Козуба:

— Проверка связи. Доложите, как слышите.

— Второй тяжелый, — услышал Янек.

— «Рыжий». Вас слышу, — доложил он, нажав переключатель.

— Магнето. Вас слышу, — запоздав на секунду, отозвался Лажевский.

Прошло несколько минут, заполненных только ревом моторов и писком морзянки. Кос припал к перископу. Он чувствовал, что его охватывает тот жуткий восторг, который знаком всем идущим в атаку. Машины все увеличивали скорость, и Янек, вжимаясь спиной в броню, чувствовал, как земля вздрагивает и колышется под гусеницами. Он знал, что у «Рыжего» есть еще запас скорости, который позволит ему вырваться вперед, и с нетерпением ждал приказа. Наконец он услышал несколько изменившийся, более торжественный, чем всегда, голос командира отряда:

— Прямо по курсу объект атаки. Задача прежняя. Вперед!

— Григорий, газ!

Кос увидел в перископ, как рванулись вперед несколько мотоциклов и помчались в стороны, чтобы зайти с флангов и с тыла. Танки, выйдя на поле перед городом, выстроились в клин. Передние мотоциклы ворвались уже в редко застроенную улицу, в конце которой отблески приближающегося пожара метались по завалам и ржавым крышам сторожевых башен. За ними темнели стена и возвышавшиеся над ней заводские корпуса с трубой, густо дымившей рыжим дымом.

— Прямо, на башне, пулемет, — указал Янек.

— Вижу, — отозвался Густлик, припадая к прицелу.

Башня в перископе все вырастала.

— Сбавь скорость… еще… стой! — приказал Кос.

Они стояли всего какую-нибудь секунду, но она показалась им вечностью. Немецкий часовой высунулся из-за стены, чтобы посмотреть, что за мотоциклы мчатся по улицам города.

И тут с башни командирского танка взметнулась ракета. Кос скорее почувствовал это, чем увидел, и еще прежде, чем она вспыхнула зеленой звездой, скомандовал:

— Огонь!

Пулемет Еленя, спаренный с пушкой, короткой очередью скосил темный силуэт, швырнув его за стену на проволоку.

— Вперед!

Со всех сторон уже трещали пулеметы с танков и мотоциклов. Кос увидел голубые огоньки, высекаемые пулями из колючей проволоки, через которую был пропущен ток высокого напряжения, услышал завывшую внутри лагеря сирену. Пулеметная очередь угодила в бочку с горючим — вверх громадным факелом взметнулось пламя.

— Правее… еще!

Из-за угла одноэтажного здания танк выскочил прямо к воротам. На стальных опорах, словно паук на длинных лапах, нависала большая деревянная сторожевая вышка. Под брюхом этого паука ослепительно вспыхнули диски прожекторов. Не ожидая команды, Густлик полоснул по ним длинной очередью. Вихура из нижнего пулемета скосил часового, убегавшего от зарешеченных ворот.

— Проволочное заграждение, — доложил Саакашвили.

— Дави, — приказал Янек.

«Рыжий» без труда расшвырял и подмял обвитые колючей проволокой рогатки.

— Правую опору тарань!

Елень отвел пушку влево. С разгона ударили лобовой броней по металлической балке. С грохотом и треском рухнули ворота. Танк въехал на широкий плац, замкнутый в полукруг угрюмых бараков.

— Пехота справа, — предостерег Кос, увидев выбегающих из караульного помещения солдат.

Танк резко затормозил, высекая искры из мостовой, но прежде, чем успел развернуться, из тени от барака двинулась толпа. Эсэсовцы на бегу стреляли в нее из автоматов. Кто-то вскрикнул, рухнул на землю, но остальные уже настигли эсэсовцев и стали избивать их стальными прутьями, вырванными из нар досками, деревянными башмаками.

Вслед за «Рыжим» въехали тяжелые танки. Мотоциклы рассыпались веером во все стороны, чтобы занять оборону.

Толпа узников оставила за собой несколько бесформенных фигур, скрюченных в неестественных позах. На обломке древка над ней взметнулось знамя. Утомленные боем с эсэсовцами, заключенные тяжело бежали навстречу танкам; подсаживая друг друга, неуклюже карабкались по гусеницам на броню. Словно слепцы, ощупывали крышки люков, с протянутыми руками тянулись к Густлику и Косу, высунувшимся наружу, — арестантские робы, костлявые руки и обтянутые кожей черепа, огромные тоскливые глаза и дрожащие растопыренные пальцы. Все они были на одно лицо — полутрупы. Они не смели, не решались обнять своих избавителей. И лишь с огромным усилием выкрикивали слабыми голосами:

— Ля либерте!.. Свобода… Камераден… Эвива!.. Товарищи…

— Осторожнее, Густлик, — предостерег Кос.

Он бережно обнял ближайшего, прижал к себе, не вытирая слез, градом катившихся по щекам.

### 15. Клин

Последняя декада апреля 1945 года началась обстрелом Берлина советской артиллерией. Не какие-либо специальные дальнобойные орудия, а самые простые стопятидесятидвух— и стодвадцатидвухмиллиметровые пушки били по центру гитлеровской столицы. Двадцать первого, в субботу, несколько пятидесятикилограммовых снарядов попало в Бранденбургские ворота, пробило крышу рейхстага и взорвалось внутри рейхсканцелярии.

Рассеченный танковыми клиньями, немецкий фронт рвался в клочья, отходил под ударами наступающей за танками пехоты. Передовой отряд поручника Козуба почти сутки удерживал захваченный Крейцбург, пулеметными очередями рассеивая или отбрасывая в стороны группы противника, а потом вдруг оказался в тылу своих войск и в полосе затишья ожидал дальнейших распоряжений.

На остатках металлических конструкций сорванных ворот, ведущих на территорию бывшего концлагеря, на легком ветру трепетали флаги. На самом верху два больших, советский и польский, а ниже десятка два размером поменьше, сшитые в последние дни из чего придется и прикрепленные к решетке узниками, которых гитлеровцы свезли под Берлин со всех концов Европы. По сочетанию белого, красного и голубого угадывались французский, голландский и чешский флаги; по горизонтальным крестам — норвежский и британский. Американские звезды, вырезанные из консервных банок, блестели на солнце как маленькие зеркальца. Вот и теперь несколько человек в арестантских робах, подсаживая друг друга, прикрепляли полосатый бело-голубой флаг Греции с крестом в верхнем углу.

Раздавленные гусеницами «ежи» оттащили в сторону. У ворот выставили регулировщика — желтым, как подсолнух, флажком боец открыл путь на территорию лагеря дымящейся кухне, запряженной двумя лошадьми, а за ней — высоко нагруженному грузовику с одеялами и большими котлами.

С того времени, как экипаж «Рыжего» выступил из Ритцена в составе отдельного разведывательного отряда, прошло всего несколько дней, но все сильнее пригревающее солнце успело уже раскрыть цветы на яблонях. Мозаика из бледно-розовых и белых цветов, из тени густых ветвей, зазеленевших первыми листьями, надежно маскировала «Рыжего», стоявшего несколько поодаль от въезда в лагерь у стены небольшого дома, в неглубоком укрытии между фруктовыми деревьями.

Черешняк ходил по саду в одной рубашке с высоко засученными рукавами и кривым, острым как бритва ножом срезал сломанные ветви, замазывал глиной царапины на деревьях.

Кос сидел на борту танка и, пользуясь затишьем, наверное, уже в третий раз читал Саакашвили письмо отца.

— «…Обещал, что отдаст танк вам, как лучшему экипажу».

— Генерал нас уважает. — Григорий нежно похлопал по броне.

— «Пусть он приведет вас к победе, а потом и домой…»

Ни один из них не заметил, как Шарик, крадучись, взобрался на башню, схватил в зубы шапку, висевшую на замке открытого люка, и куда-то с ней юркнул.

— «Руковожу оперативной группой, состоящей из гражданских товарищей, — читал дальше Янек. — Как только Щецин будет освобожден, мы установим в нем польскую власть».

Со стороны еще низко стоящего на востоке солнца донеслась вдруг артиллерийская пальба. Кос прервал чтение и повернул голову.

— На востоке, — заметил он удивленно.

— Мы на фланге, за каналом немцы. Может, это двинулся Рокоссовский?.. Читай дальше.

— Уже почти конец. «Буду ждать здесь твоего возвращения с фронта, а еще лучше — приезжайте всем экипажем. Крепко обними Густлика, Григория…»

— Так и пишет: Григория?

— «…Григория и Томаша. И пожми переднюю лапу Шарику».

— Постой-ка, — вспомнил вдруг Янек, — я ведь от самого Ритцена вожу с собой две фотографии. Генерал передал для тебя и Вихуры.

Саакашвили обрадованно схватил фотографии, но лицо его тут же потускнело: обе фотографии были почти одинаковы.

— Кацо, как я могу узнать…

— Тут на обороте написано: «Любимому Григорию…» Это, значит, твоя, — пояснил Янек и, снова повернувшись в сторону канонады, доносившейся километрах в двадцати, стал прислушиваться.

Саакашвили всматривался в небольшой квадратик бумаги, и сердце у него билось все сильней. Это, конечно, Ханя. Вот и беленькая кофточка на ней, как тогда… с рукавами выше локтя, с матросским воротничком, обшитым в три ряда синенькой тесемкой. И тот же широкий галстук с большим бантом над вырезом…

Наверное, в память о том дне специально сфотографировалась так… Лукавые глаза, высокий лоб под шапкой чудесных темных волос, рот с чуть приподнятыми в легкой улыбке уголками губ. Да, это Ханя… Он взглянул на оборотную сторону фотографии: «Любимому Григорию…»

Неописуемую радость доставила ему эта фотография, и когда он поднял голову и посмотрел вокруг, то и деревья, и дома показались ему и выше, и красивее.

— Бьют вовсю, — проговорил Янек, — больше сотни стволов, и звук как бы…

— Соседи пошли, — заверил Саакашвили, нежно глядя на фотографию. — Твой отец, может, уже в Щецине.

Из-за угла показался Густлик:

— Вот клей принес. Что хочешь приклеивай, намертво.

— И к металлу тоже? — поинтересовался Кос.

— Не оторвешь.

Все трое спустились в башню и на покатую шершавую броню стали приклеивать фотографию своего первого командира. Они трудились не сговариваясь, но очень старательно: Густлик наносил на металл тонкий ровный слой клея, Янек прикладывал к нему фотографию, Григорий носовым платком тщательно ее разглаживал.

Через нижний люк забрался в танк заинтересованный Томаш, пробрался на свое место в башне справа от пушки.

Кос повесил рядом оба боевых креста Василия и задумчиво проговорил:

— Вот бы порадовался новой машине…

— В двигателе на полсотни лошадиных сил больше, по шоссе за пятьдесят выжимает, — начал перечислять Григорий.

— А пушка прошивает «тигр» ото лба до хвоста, — включился в свою очередь и Густлик. — Вот только снарядов маловато: на старом сто, а тут — пятьдесят пять.

— Зачем тебе больше, ты все равно не стреляешь! — подтрунил над ним Кос.

— И то верно. Пока все только из «Дегтярева». Этот Испанец не дурак, умеет воевать без шума.

Над ними в открытом люке на фоне голубого неба показался Вихура. Григорий кивнул ему головой:

— Франек вон тоже стрелял. Не знаю только, метко или нет, но часто.

— Он хороший парень, — подтвердил Густлик, делая вид, что не замечает вновь прибывшего. — Мастер крутить не только баранку. Там, глядишь, одного, тут другого подхватит по дороге, вот тебе пачку сигарет или банку консервов и заработал, а на танке…

— Не дури, Елень. — Капрал схватил его сверху за чуб, встряхнул; потом опустил в танк связку бутылок, перевязанных телефонным кабелем. — Чтобы не тужили о девчатах, вот вам доброе вино.

— Какое? — оживился Григорий.

— Испанское. И вообще, вылезайте-ка из коробки. Кроме вина есть и новости.

Первым на броню выпрыгнул Саакашвили.

— Сестры фотографии прислали. — Он достал и, проверив по надписям на обороте, отдал карточку. — Ханя — мне, Аня — тебе.

Вихура взглянул на карточку, спрятал ее в нагрудный карман и, присев на башню, стал выкладывать новости окружившим его танкистам:

— На юге армия генерала Сверчевского заняла Будишин, ее танки подошли к Дрездену, но здесь во фланг нашим ударили немцы, прорвали фронт, и теперь там бой не на жизнь, а на смерть.

— А сзади нас что? — спросил Кос. — Слышишь?

Артиллерийский огонь стал реже, чем был, но не стихал.

— Слышу.

— Не знаешь, что там?

— Неважно, — шофер махнул рукой, — южнее Берлина советские войска окружили дюжину дивизий. Две танковые армии давят их, как клещами… Осталось вот… — он показал ноготь мизинца, — чтобы Гитлера в котел, и конец.

— Как сказать, — покачал головой Кос, — чтобы город взять, тоже надо попотеть.

— Зато дело почетное. И вообще это как торт на десерт. А знаете, что говорят? — Вихура понизил голос, словно опасаясь, как бы кто не подслушал тайну. — Польские войска тоже должны идти в Берлин. На парад. Саперный батальон уже пошел, гаубичная бригада пошла…

— Откуда ты все это знаешь? — недоверчиво спросил Густлик.

— Наверно, капралу все во сне привиделось, как наяву, — съязвил Томаш в отместку за насмешки на привале в Шварцер Форст.

— Прибыла армейская санитарная часть. — Франек пропустил колкость мимо ушей. — Узников из лагеря будут вывозить в тыловой госпиталь. От санитара узнал.

— А санитар от кого? — допытывался Густлик.

— От раненых генералов.

Григорий снова вынул из кармана фотографию Хани и, чуть отвернувшись, внимательно ее рассматривал.

— Вихура, покажи-ка свое фото.

— Мое?

— Второй сестрички.

Капрал довольно равнодушно протянул ему карточку с дарственной надписью на обороте. При этом на броню нечаянно выпал голубой бант, взятый у девушки в Гданьске. Густлик, не любивший, чтобы на танке валялись какие-нибудь ненужные предметы, поднял его и сунул в карман.

— А знаете, — стал сравнивать фотографии Саакашвили, — похоже, они, когда подписывали, перепутали свои карточки…

— В общем, не забудьте, я первый вам сказал, что поедете на парад в Берлин.

— А ты не поедешь? — спросил Кос.

— Я же говорил — мне в танке душно, — неохотно напомнил Франек и тут же переменил тему: — Идемте, я вам покажу докторшу, которая с санитарными машинами приехала. Ух! Пойдешь, Григорий?

— Конечно. — Саакашвили спрятал обе фотографии в карман.

— А ты, Кос?

Янек замялся. Ему очень хотелось взглянуть на чудо-докторшу, но было как-то неудобно.

— Надо бы еще в танке кое-что…

— Никуда он не денется. Пойдем! — соблазнял Франек.

— Посмотреть можно, — поддержал его Густлик. — Я хоть за версту готов идти… — Он подтянул брюки, поправил ремень на мундире, потом поднял руки, как бы собираясь поплотнее натянуть шапку, но ее на голове не оказалось.

Саакашвили, стоя на земле, шарил рукой в танке.

— Ты что там ищешь?

— Шапку, — пробормотал Григорий, по пояс забравшись в танк.

— Посмотри, моей там где-нибудь нет? — спросил Густлик. — Не ходить же с непокрытой головой.

— Нет твоей, — ответил Григорий. Из танка торчали одни только его ноги. — Уланская здесь, а больше нет.

— Я помню, повесил свою здесь, на крышке люка. — Кос с удивлением смотрел на открытый люк.

— Мне докторша ни к чему, я останусь, покараулю, — заявил Томаш. — Но куда же подевались шапки? Моя висела на яблоне, на сучке, и куртка тоже там была, а теперь нету.

На востоке непрерывно громыхала артиллерия. К грохоту уже успели привыкнуть и не обращали на него внимания.

По улице на полной скорости промчался мотоцикл.

— Нашел! — закричал в этот момент Саакашвили.

Одновременно с возгласом изнутри донеслось грозное глухое рычание, и вслед за ним послышалась какая-то возня.

— Янек, забери этого разбойника, — взмолился Григорий.

— Шарик!

Собака, услышав призыв, выпрыгнула из танка и устремила на хозяина внимательный взгляд. Вслед за ней полетели вышвыриваемые Григорием шапки, а в заключение и куртка Черешняка.

— Разбойник, буржуй ненасытный! — обрушился на собаку механик, выбираясь через передний люк. — Жестко ему, видите ли, стало, так он устроил себе подстилку, — повернулся он к товарищам.

— Это я виноват, — признался Кос, но с упреком посмотрел на Шарика: нельзя так, если даже и жестко.

— Вот и тогда, в дозоре, он меня, дрянь такая, всю дорогу лапами с сиденья спихивал, — пожаловался Вихура и погрозил овчарке пальцем.

— Надо было пошевелить мозгами и придумать что-нибудь другое, — вразумлял собаку Янек. — Наказать бы тебя для порядка…

Шарик, выслушав выговор, опустил морду и с виноватым видом сел возле гусеницы.

— Ну, пошли! — Франек двинулся первым.

Когда они вышли на улицу, мимо промчался мотоцикл с пригнувшимся над рулем водителем в шлеме в очках. На спидометре у него наверняка было больше ста.

— Машина трофейная, — проговорил Кос, когда они свернули в сторону ворот лагеря, — а за рулем, похоже, подхорунжий.

Все обернулись. В это время водитель в ста метрах от них рывком нажал на тормоза так, что мотоцикл с писком занесло на сто восемьдесят градусов, и снова дал полный газ.

— Ошалел он, что ли?

Кос выскочил на дорогу с поднятой рукой. Водитель гнал, словно не замечая его. Только в последний момент он затормозил — из-под колес пошел дым и остро запахло жженой резиной.

— Привет, Магнето, мотоцикл хочешь разбить или голову? — спросил Янек, протягивая руку. Но тот ее не заметил. Резким движением он вскинул на лоб очки:

— И то и другое.

Магнето перекинул ногу через руль и соскочил с сиденья. Потом резким толчком прислонил машину к металлическим балкам бывших ворот, на которых реяли флаги, снял рукавицы с длинными раструбами и, хлопнув ими по сверкающему баку, обратился к окружившим его в изумлении танкистам:

— Вы вот все чистите, холите свою железную скотину, — указал он взглядом в сторону танка, — и что?

Выражение лица у него было странное, глаза — в светлых обводах на запыленной коже, белки — в красных прожилках.

— Холите, — повторил он, — и даже понятия не имеете, что они здесь творили.

— Кто? — спросил Саакашвили.

— Фрицы. Вы знаете, почему на грядках у заводской стены такой сочный и ранний салат? Потому что туда ссыпали пепел сожженных людей для удобрения вместо навоза. А знаете, для чего эти бетонные клетки?

Магнето потащил Янека за руку в сторону от лагерных ворот, свернул в решетчатую калитку и ввел танкистов в небольшой квадратный дворик, огороженный со всех сторон бетонной стеной, на которой дожди оставили ржавые потеки.

Здесь было пусто. На утрамбованной земле не было ничего, кроме двух куч рыхлого песка в противоположных углах.

— Сюда заводили заключенных, делили их на две партии, — рассказывал Лажевский приглушенным голосом, — и заставляли на тачках перевозить песок. Туда и обратно, туда и обратно. Кто быстрей. Понимаете? Кто быстрей. И не в течение пятнадцати минут или часа, а года, двух, трех… Или меньше — до смерти.

Из-под темного песка торчал голубой лоскут — обрывок арестантского халата. Кос снял шапку, вытер рукой лоб. За ним сняли шапки и все остальные, кроме Лажевского, который, вскрикивая, словно в беспамятстве, шел к калитке. У выхода он приостановился и повернулся к танкистам:

— Видели вы старух в госпитале, возле лаборатории? Им по восемнадцать, девятнадцать лет. Это наши девушки, участницы восстания, на которых гитлеровские врачи делали опыты. Как на кроликах или крысах. На людях получалось дешевле. Я все здесь обошел, всех опросил, заглянул в каждый угол.

— Зачем тебе это? — буркнул Вихура и пожал плечами.

— Сестру ищу. — Подхорунжий подошел к нему с выражением безумия в глазах. — Ребята! — произнес, он громким шепотом. — Их нужно убивать, пока не кончилась война. Давить, как клопов. А то потом будет поздно.

Секунду стояла мертвая тишина. Кос посмотрел в лицо Лажевскому, потом наклонился, из-за голенища его сапога вытащил обломок кнута, начертил им на песке пять крестов, обвел их прямоугольником, как это сделал на куче щебня пастух, и только после этого спросил:

— Таких, как он, тоже?

Лажевский не ответил, отобрал у Коса кнут и сунул обратно за голенище. Опустив голову, пошел к своему трофейному мотоциклу.

— Кто хочет прокатиться? — спросил он хриплым голосом.

— Я, — вызвался Густлик. — Только вот командиру слово скажу. — Он отвел Коса в сторону и стал объяснять торопливым шепотом: — До моста — один миг, а там уже недалеко, и сразу обратно. Не могу же я ее одну оставить. На Одре, Янек, я тебе сам говорил: «Если должен — иди».

— Если должен — гони! — решил Кос.

— Мы — в момент! — крикнул Густлик.

Он подбежал к Лажевскому, перебрасывая по пути автомат с груди за спину, вскочил на заднее сиденье и глубже надвинул шапку.

— Поехали, пан подхорунжий, на мост. Поглядим, не украл ли его кто.

Даниель опустил очки на глаза, рванул ногой стартер. Секунду или две мотор выл на холостом ходу, потом мотоцикл, как пришпоренная лошадь, рванулся вперед, вышвыривая из-под колес гравий.

Танкисты смотрели вслед мчащимся сломя голову товарищам, пока те не исчезли из виду за поворотом, а потом долго еще стояли молча, не произнося ни слова.

Янек с горечью думал, что, хотя он вроде и вышел победителем из спора с Лажевским, поколебал в нем решимость чуть ли не поголовно уничтожать немцев, у него самого в груди кипит гнев. Можно ли считать людьми тех, кто годами измывался над заключенными, кто находил удовольствие в истязаниях и пытках? Черные, коричневые, гнило-зеленые, отмеченные знаками черепа и свастики, они, как болезнетворные бактерии, заразили мир безумием. Они смели бы с лица земли не только села и города, по и целые страны, если бы не Сталинград, не героическое сопротивление народов.

Даниель боится своей и нашей гуманности. Он знает, что если сегодня мы не захотим отплатить смертью за смерть, то тем более не станем мстить завтра, после окончания войны. Эсэсовцы схватили его сестру в пылающей пожаром восстания Варшаве. Поэтому он и умолк, видно, тогда в карьере, когда Саакашвили сказал, что в экипаже для Лидки все как братья…

— Я же хотел вам докторшу показать, — напомнил Вихура.

— Покажи, — согласился Кос без особого энтузиазма и двинулся за Франеком.

Возле машин стояли шоферы и пожилые санитары.

— Где ваше начальство? — спросил капрал.

— Пани хорунжая с вашим поручником беседует, — показал жилистый санитар в сторону барака.

На границе солнца и тени стояла перед Козубом светловолосая женщина в ладно подогнанном обмундировании. На расстоянии нескольких метров отчетливо доносился ее теплый, мягкий альт.

— Гражданин поручник, — убеждала она, — половина санитарных машин готова в путь. Я могла бы отправляться.

— Заканчивайте погрузку остальных.

— Они так истощены, что важен каждый час.

— У меня мало людей и машин, чтобы давать охрану для двух колонн.

— Зачем нам охрана?

— Выполняйте, — приказал Козуб и, полагая вопрос решенным, повернулся к узнику-французу с повязкой на рукаве, который некоторое время молча ждал поодаль. Француз что-то спросил, Козуб ответил.

— По какому это? — поинтересовался Григорий.

— По-французски, — гордо объяснил Вихура. — Тот спрашивал, когда им дадут что-нибудь пожрать, а поручник обещал через час.

Врач пожала плечами и отошла к своим машинам. Когда она проходила мимо танкистов, те удостоверились, что Вихура говорил правду: она была красива — глаз не оторвать. Однако не пристало им вот так бежать за первой встречной юбкой, и они продолжали стоять, слушая, как Козуб разрешает просьбу нового просителя.

Теперь разговор шел по-немецки.

— Больные из голландской группы сегодня отъезжают?

— Нет. Послезавтра.

— А как с английскими летчиками? — спросил высокий, худой рыжий парень в выцветшем мундире английского летчика.

— Для вас дом номер семь по Берлинерштрассе, — по-английски ответил Козуб.

Танкисты все еще стояли на прежнем месте.

— Ух сколько языков он знает! — уважительно проговорил Вихура.

— Война научила, — ответил Кос. — Он был в Испании, в Интернациональной бригаде.

Через главные ворота въехал запыленный вездеход с пробитым пулями стеклом. Из него выпрыгнул сержант, покрытый пылью с головы до ног, и подбежал к офицеру.

— Пакет от генерала, — протянул он левой рукой конверт.

Правая, которой он отдавал честь, была перевязана бинтом, набухающим кровью.

— Когда ранены? — спросил Козуб, разрезая перочинным ножом пакет и взламывая сургучные печати.

— Десять минут назад.

По мере того как Козуб читал, лицо его мрачнело. Он сложил бумагу, сунул ее в полевую сумку и крикнул:

— Хорунжий!

Врач слышала, но сочла, что это относится не к ней. Саакашвили тронул усы и, решив воспользоваться моментом, подбежал к ней, отдал честь и показал в сторону поручника.

— Хорунжий, ко мне, — повторил Козуб.

— Есть.

— Больным оставаться в санитарных машинах. Машины поставить под стену завода. Шоферов использовать для прикрытия. В помощь можете взять заключенных из числа здоровых. Всем санитарам с оружием через десять минут прибыть ко мне. Выполняйте.

Тон не допускал возражений. Не спрашивая объяснений, доктор отдала честь и торопливо направилась к своим.

— Сержант Кос!

— Слушаю.

— Машина?

— В порядке.

— Въезжайте в лагерь и займите позицию в восточном углу. Позже придам вам немного пехоты.

— Из санитаров?

— Из кого удастся, — ответил Козуб и, подойдя ближе, тихо добавил: — С севера противник перешел в наступление силами до трех дивизий и вбил клин в наш фланг. Генерал приказал оборонять лагерь.

— Где немцы?

— За каналом. Там, где мы были ночью.

### 16. Вдвоем

Елень коленями обхватил Лажевского, а руками уцепился за ручку сиденья, предвидя, что поездка вряд ли будет спокойной. Свалиться же и разукрасить себе физиономию в предвидении предстоящего свидания у него не было ни малейшего желания.

В бешеной гонке замелькали навстречу домики предместья. Оба наклонились вперед, чтобы уменьшить сопротивление встречного воздуха, и буквально через минуту были уже за городом. Повернув голову налево, Густлик взглянул на промелькнувшую мимо зенитную батарею, разбитую снарядами тяжелых танков, и уважительно вздохнул. Ему стало досадно, что так и не довелось выпустить тогда хотя бы пару снарядов из своей восьмидесятипятки. Хороший был случай испытать, как она способна крушить сталь.

Мчась, не сбавляя скорости, при съезде с насыпи они взмыли в воздух, опустились прямо на мост, проскочили его и затормозили только у рва, разрушенного и покрытого на дне жидкой грязью.

— Хоть и невысоко, но летаешь, — заметил Елень.

— Тебя ждать? — спросил Лажевский.

— Так я же… не один буду возвращаться.

— Тогда я сначала Гонорату отвезу, а потом еще раз за тобой вернусь.

— Спасибо. — Силезец хлопнул его по плечу.

— Через сорок пять минут буду здесь, — заверил Магнето.

— Ладно.

Густлик сбежал на дно рва, перепрыгнул через лужу и выбрался на противоположную сторону. Оглянулся назад, но от Лажевского осталось только облако пыли над насыпью.

Елень широким шагом двинулся вперед и через минуту уже забыл о мотоциклисте. И не только о Магнето, но и о «Рыжем», экипаже, войне… Его стали одолевать такие мысли, что он, то подтягивая пояс, то расправляя складки мундира, то поправляя на голове шапку и оглядываясь, не слышит ли кто, во весь голос запел:

Замок стоит на холме,
Любимая там ожидает,
Сидит на заре у окна
И белых орлов вышивает.

И хотя шел он не в замок и не было там холма, а любимая, вероятнее всего, не собиралась вышивать белых орлов, песенка эта подходила к его настроению. Он улыбнулся, покрутил головой: вот ведь чудеса — идет он себе ясным днем не таясь к своей Гонорате. И затянул второй куплет.

Сверху донесся резко нарастающий свист. Елень прыгнул вперед, упал в глубокую колею от гусеницы танка и вжался лицом в песок.

Снаряд перелетел, но разорвался недалеко в поле, взметнув столб земли и дыма.

— Некуда вам стрелять, черти?! — выругался Елень, поднялся и, отряхнувшись, двинулся дальше.

Его скрыли кусты ивняка, в которых он то появлялся, то исчезал, но продолжал петь.

Он сам потом не мог понять, случайно так вышло с этим пением или он специально это придумал, но факт остается фактом: Гонората издалека услышала его приближение и у нее было время выглянуть в окно, а потом изобразить крайнее изумление, когда он появился на пороге.

Одета она была так же, как и в первый вечер, но днем ярче пылали красные маки у нее на юбке, а веснушки на носике были, пусть простят нас за сравнение, так аппетитны, как изюминки в пасхальном куличе, и надо было приложить немало сил, чтобы удержаться на месте и не броситься собирать их губами.

Только минуту смотрели они друг на друга, но она, видимо, сразу все поняла и тут же велела ему сесть и ждать, не двигаясь с места, а сама, порозовев, как майская яблонька, выбежала на кухню.

И остался плютоновый Густлик Елень один в увешанной коврами и рогами убитых зверей гостиной генеральской виллы, в той самой гостиной, под полом которой были заперты в убежище ее обитатели. Он сел, как ему было ведено, за стол, сервированный дорогими серебряными приборами, множеством всяких тарелок и различной посудой старинного сервиза. Страшно подумать, что бы случилось, если бы он вдруг что-нибудь нечаянно задел.

Перегнувшись через подлокотник кресла, Густлик заглянул в большое трюмо, висевшее прямо против входной двери, поправил воротник мундира и, поплевав на ладонь, пригладил непослушные вихры. Во время этих манипуляций он толкнул стол, все на нем зазвенело, задребезжало, но, к счастью, ничего не разбилось.

Сквозь открытые двери из кухни доносились стук кастрюль, сковородок, шипение жареного сала и нежный девичий голос, напевающий песенку.

«Похоже, сегодня день такой, что всех на песни тянет», — подумал Густлик и потянул носом, вдыхая аппетитный аромат. Вслушиваясь в слова песни, в которой речь шла о большой печали влюбившейся девушки, Густлик нахмурил брови и даже пощупал свой автомат, висевший дулом вниз на подлокотнике кресла.

Песенка оборвалась, и вошла Гонората, неся на блюде яичницу не меньше чем из дюжины яиц, поджаренную с мясом, и вместительный кофейник с черным кофе. Поставила все это на стол и встала рядом, поправляя в косах красные ленты.

— Панна Гонората как соловей.

— Ой, что вы, пан Густлик… — зарделась девушка.

Прижав к груди буханку хлеба, она отрезала две громадные краюхи.

— Кто ж управится с таким куском? — взмолился Густлик.

— Пан Густлик, если захочет, с чем угодно управится, — ответила девушка, не задумываясь, и тут же, словно испугавшись чего-то, слегка прикусила нижнюю губку.

Густлик лихорадочно соображал, как бы поизысканнее ответить на эти лестные слова, но ничего подходящего придумать не смог и, чтобы не показаться тугодумом, поспешил набить рот хлебом.

Гонората достала из буфета вместительный хрустальный графин и налила гостю полный бокал.

— Один я не буду.

Она налила и себе, но на самое донышко, как и пристало девушке.

— А вы здорово умеете готовить.

— Это просто: нарезать свежей свинины, поджарить ее с лучком, а потом — яйца…

— А откуда у вас свежая свинина?

— У генеральши было три поросенка, а когда вы уехали и пришли польские солдаты…

— Солдаты приходили?

— Ну да, разве я не рассказывала? Приходили и, прежде чем уйти, нашли этих свиней. Я им говорю: «Ладно, будет у вас хороший гуляш, но и мне дайте половинку окорока». А они отвечают: «Дадим, а вы нам что?»

Елень слушал этот рассказ, все больше раздражаясь и нервничая. И чем больше он злился, тем стремительнее очищал блюдо от яичницы. Наконец он взорвался:

— Лопухи эти пехотинцы! Когда во время атаки нужно танки прикрывать, они забьются в канавы и лежат.

— А я им и говорю: «Ладно. Есть у меня кое-что…»

Густлик поперхнулся с досады, но Гонората с размаху стукнула его по спине и подняла свой бокал.

Танкист выпил залпом, а она едва смочила губы и продолжала рассказывать, тараторя все быстрее:

— Ну и вот, как только я получила мясо, тут же открыла убежище и отдала им всех: старика, четырех охранников и генеральшу. Они их забрали. Оружие вот только брать не захотели. Сказали, что придут трохейщики и заберут это добро.

— Трофейщики, — поправил ее Елень. — Они специально выделены собирать трофеи и всякое там имущество. А уж если бы такой клад отыскали, как панна Гонората…

— Какой же я клад!

Девушка налила солдату второй бокал и снова коснулась его своим, вслушиваясь в мелодичный звон. Елень выпил с облегчением и снова принялся за еду.

— Пан Густлик, а скажите, кто вы по специальности?

— Танкист.

— А точнее?

— Наводчик.

Он прервал на минуту еду и показал, как наводят пушку, вытянув вперед руку, которая должна была изображать орудие.

— Ба-бах!

Рука дернулась назад, имитируя откат, а когда вернулась в исходное положение, то нечаянно коснулась плеча девушки. Гонората успела шлепнуть его по ладони, но придвинулась ближе, чтобы ему не приходилось так далеко тянуться.

— Но на этой стрельбе много не заработаешь, а война кончается. Генералом, вам, конечно, не стать…

Елень покосился на свои погоны, перегнулся к зеркалу, чтобы целиком обозреть себя, и в знак согласия кивнул головой.

— Вот я и спрашиваю: как вы думаете прокормить себя и семью?

— Кузнечным делом, — расцвел Елень, поняв наконец, о чем идет речь. — Отец мой сызмальства в кузнице работал, и я тоже. У молота. Снизу подкладывается раскаленное железо, а сверху по нему…

Гонората успела удержать грозивший опуститься кулак Густлика и тем спасла фарфор от неминуемой гибели. И как-то так получилось, что они оказались совсем близко друг к другу.

— А чего жалеть это немецкое барахло! — проворчал Густлик, имея в виду посуду на столе.

Девушка отодвинулась и, гремя тарелками, стала собирать посуду, чтобы отнести ее на кухню.

— Неправда, она не немецкая, — проговорила Гонората с досадой. — Тарелки датские, графин польский, рюмки французские. Захочу — будет мое.

— Если уж брать, то черную машину, о которой вы тогда говорили, — заявил захмелевший слегка Елень и, не заметив, что девушка вышла с посудой на кухню, продолжал: — И вас — в эту машину…

Подвыпив, Густлик расхрабрился. Теперь он и сам удивлялся, как это минуту назад ему не хватило смелости и он, как никудышная собака зайца, упустил такой редкий случай. Именно никудышная, не то что Шарик…

Густлик встал, притопнул и, слегка покачиваясь, двинулся, улыбаясь, навстречу девушке. Гонората как раз выбежала из кухни, но вдруг с испуганным лицом метнулась к окну и тут же повернулась к Еленю:

— Немцы.

— Где немцы?

— Кругом. С винтовками.

Елень протянул руку за автоматом.

— Не трогай! — крикнула ему девушка и топнула ногой.

Она налила черный кофе в бокал из-под вина:

— Пей!

Елень послушно осушил один и вслед за ним второй бокал.

Гонората тем временем притащила из кухни полное ведро воды.

— Подставляй голову, ниже.

Густлик, не прекословя, наклонился, и она вылила ему на голову и плечи целое ведро.

— Немцы вернулись, — подавая полотенце, прошептала она.

Елень сразу же протрезвел. Вытирая на ходу лицо, он подскочил к одному окну, к другому.

— Третий выход есть?

— Нет.

— А в гараж?

— В гараж есть, но снаружи ворота заперты.

— Где та железяка, которой был закрыт подвал?

— Вон, — показала девушка в сторону камина.

— Давай веревку, покрепче и подлиннее.

Елень принялся срывать старинные сабли и пистолеты, развешанные на колоннах, подпирающих лестницу, а потом, вытащив из угла трофейные немецкие автоматы, стал их развешивать на освободившиеся места.

Гонората принесла большой моток бельевой веревки и, с ходу разгадав замысел плютонового, принялась помогать ему проталкивать веревку через спусковые скобы.


За те несколько минут, что прошли с момента, когда Гонората заметила немцев, через парк к вилле подошел взвод солдат — передовой отряд пехотного полка ударной группы генерала Штейнера.

Сосредоточив севернее канала Гогенцоллерн, называемого теперь Хафель-канал, 7-ю танковую и 25-ю пехотную дивизии, а также с десяток собранных по тылам батальонов, Штейнер нанес внезапный удар во фланг 1-го Белорусского фронта. Гитлер приказал генералу пробиваться к Берлину. Наткнувшись на поляков, на передовые отряды 1-й армии Войска Польского, немцы с ходу отбросили их численным и огромным огневым превосходством и продолжали продвигаться на юг.

Хорошо вооруженный и отдохнувший взвод четко выполнял команды унтер-офицеров. Две группы прикрытия заняли позиции за толстыми стволами деревьев, готовые к ведению огня, а передовое отделение приближалось к дому. Дозорные подскочили уже к самым дверям, подергали за ручки, а один из них загрохал прикладом.

— Кто там? — спросил изнутри по-немецки испуганно и неуверенно мужской голос.

— Вермахт. Открывай!

— Погоди, я больной, момент, — простонал в ответ Густлик и шепотом проворчал: — Постойте, черт вас подери, я покажу вам, какой я больной.

На цыпочках он побежал вслед за Гоноратой, открывавшей двери из комнаты в гараж. Здесь дремал в полутьме большой черный лимузин. Свет, пробивавшийся сквозь запыленные оконца над воротами, играл на треугольном генеральском флажке, на котором орел с распростертыми крыльями сжимал в когтях свастику. В материю, чтоб не обвисала по краям, вшита была тонкая проволока.

— Не взорвется? — встревоженно спрашивала Гонората, придерживая левой рукой высоко поднятую юбку, в которой осторожно несла что-то тяжелое.

— Нет. Где ключ от машины? — шепнул в ответ Густлик, вешая на засов конец бельевой веревки, тянувшейся в глубь дома.

— На крючке.

С доски на стене Густлик снял миниатюрный ключик от машины, открыл дверцы и забрался внутрь.

— Высыпайте на сиденье, — попросил он, открывая противоположную дверцу.

— Не взорвется?

— Нет.

Пока девушка выкладывала из подола на переднее сиденье немецкие гранаты, Елень подошел к воротам, сунул под них лом, приналег и без особого труда сорвал их с петель.

Гонората, освободившись от гранат, помчалась в глубь дома.

— Эй ты, больной, открывай! Быстрее! — донесся снаружи нетерпеливый голос, и вслед за тем раздались удары в дверь сапогом.

— Момент, — проворчал себе под нос Густлик, осторожно поднимая ворота с другой стороны. Теперь они держались, только упираясь в косяки, и достаточно было одного толчка, чтобы им рухнуть. Сквозь щель под ними пробилось солнце, скупо осветив пыльное помещение; золотые и серебряные пылинки заплясали в косом снопе света.

Елень сел в машину, повернул ключ, включив зажигание. Дрогнула и до конца метнулась вправо красная стрелка бензомера — бак полон. Плютоновый поднял на счастье большой палец правой руки, как обычно делал это перед каждым выстрелом из пушки, и нажал на стартер.

Мотор включился мгновенно. Пока он прогревался, Елень выскочил из машины и подбежал к двери дома.

— Гоноратка!

— Бегу! — отозвалась девушка, появляясь в дверях с курткой, фуражкой и поясом нациста. — Пригодится? Это одежда генерала.

— Умница! — одобрил Густлик.

А девушка в этот момент уже укладывала на заднее сиденье корзину с сервизом, который прихватила с собой.

— Довольно, открывай! — донесся голос раздраженного проволочкой унтер-офицера, и послышались тяжелые удары прикладов, высаживающих входную дверь.

— И то правда, хватит. Сейчас я вам открою, — проворчал Густлик и стал потихоньку натягивать веревку.


Входная дверь начинала уже трещать, как вдруг вверх полетели щепки, отколотые пулями, а внутри дома застрочили автоматы. Со звоном посыпались стекла из разбитого окна, засвистели пули. Застигнутые врасплох, немцы бросились на землю и, укрываясь за стенами, выхватили из-за пояса гранаты.

Обе группы прикрытия тут же открыли огонь. Автоматные очереди усеивали штукатурку темными оспинами, разбивали остатки стекол в окнах, швыряли внутрь дома горсти пуль. Однако, когда они стали реже, а потом на минуту смолкли, из дома вновь затрещали автоматы.

— Огонь! — приказал офицер.

Град пуль из всех стволов ударил по окнам первого и второго этажей виллы. Прижимаясь к стенам, немцы стали швырять внутрь гранаты.

В этот момент из дома в третий раз застрочили автоматы длинными очередями и смолкли. Взрывы расшатали входную дверь. Двое из штурмовой группы высадили ее и ворвались в прихожую.

— Прекратить огонь! — крикнул командир отряда.

— Прекратить огонь! — повторил вслед за ним унтер-офицер и подал команду двигаться вперед.

Короткими, осторожными перебежками немцы стали приближаться к вилле, внутри которой опять застрочили автоматы.

Через выломанную дверь вслед за первыми солдатами в дом ворвалась вторая группа. Просовывая стволы автоматов в иссеченный осколками и пулями зал, немцы, поднимая голову над полом, осторожно осматривались. Вот за разбитой мебелью что-то шевельнулось. Грохнуло сразу несколько автоматов, и на пол посыпались остатки огромного зеркала.

— Это было зеркало, идиот! — выругался унтер-офицер и, вскочив на ноги, бросился в зал. Увидев веревку, привязанную к спусковым крючкам автоматов, развешанных на колоннах, он разразился самыми грязными ругательствами.


Прежде чем разорвались первые гранаты, Густлик сидел уже за рулем генеральского автомобиля, одетый в светло-коричневую куртку высокопоставленного деятеля нацистской партии, с поясом и широким ремнем через левое плечо, с черно-красной повязкой на левом рукаве. Заглянув в зеркальце, он, поправил на голове фуражку и улыбнулся Гонорате, чтобы придать ей бодрости.

Услышав взрывы, он в последний раз дернул веревку, придержал ее, а потом, отбросив через опущенное стекло, нажал педаль газа. Машина стронулась с места и уперлась бампером в ворота гаража. Они дрогнули, закачались и сначала медленно, а потом все быстрее стали падать.

Елень выждал, пока они грохнутся на землю, потом включил газ, выехал из гаража и тут же свернул за дом, к задним воротам, выходившим в лес. Возле распахнутых ворот навстречу попалось еще одно отделение немцев, но унтер-офицер, увидев треугольный флажок и мундир за стеклом, торопливо отдал честь.

— Панна Гонората, вы вполне могли бы быть плютоновым, — одобрительно произнес Густлик, переключая скорость.

— А у вас какое звание?

— Вот, судя по форме, бефельляйтер.

— Нет, а на самом деле?

— А на самом деле — плютоновый.

Они смотрели друг другу в глаза, радостно улыбаясь, пока машина не налетела на лесной дороге на высокий пень.

Их изрядно тряхнуло, швырнуло вперед. Хорошо еще, что скорость была небольшая. Гонората поправила корзинку с фарфором на заднем сиденье. Густлик подал машину назад, выскочил и стал ее осматривать.

— Можно будет ехать?

— Если вот выправить…

Густлик ухватился за конец согнутого бампера, защемившего колесо, уперся ногой в сверкающий никелем металл и стал изо всех сил тянуть на себя.

Бампер не поддавался. Пришлось прибегнуть к помощи ломика. А время шло. Когда наконец удалось отогнуть железо настолько, что колесо могло свободно вращаться, вдали на дороге показался грузовик с немцами. Из-за него выскочили три мотоцикла. Расстояние до них стало быстро сокращаться.

Елень вскочил в машину, дал газ, включил сразу вторую скорость. «Если не смотреть, куда едешь, — подумал он, — то заедешь туда, откуда уже не возвращаются».

В смотровом зеркале отразилась взлетевшая сзади ракета. Елень прибавил газ, петляя то вправо, то влево, выбирая дорогу поровнее. Над самой машиной пронесся клубок света, рассыпался вишневыми звездами в нескольких метрах перед смотровым стеклом.

— В нас стреляют? — испуганно спросила Гонората.

Она спрятала голову за спинку сиденья, прижала руками косы к ушам, вытянув нечаянно ленту.

— Пока нет, — ответил Густлик, — просто предлагают остановиться, а потом схватят и расстреляют.

— И мы остановимся?

— Черта с два! Берите-ка эти шарики и вытаскивайте кольца. — Елень протянул руку, вырвал зубами предохранитель и добавил: — А потом швыряйте их назад, за машину.

Девушка послушно поставила гранату на боевой взвод.

— Назад, за машину? — переспросила она, не совсем ясно представляя, как это делать.

В зеркало Густлик уже видел лица мотоциклистов, которые, резко увеличив скорость, все больше сокращали дистанцию.

— Вот так, — высунув руку за окно, он перебросил гранату назад через крышу машины.

Гонората повторила его движение. В тот же миг затрещала автоматная очередь и сверху просвистел рой пуль. Несколько попало в цель, продырявив кузов. Три маленькие дырочки, окруженные сеткой трещинок, появились на смотровом стекле.

— Стреляют? — спросила Гонората, продолжая срывать предохранители и швырять гранаты на дорогу.

— Угу, — буркнул Густлик.

Правда, голоса его почти не было слышно, потому что прошло уже три секунды после броска первой гранаты и теперь разрывы грохотали один за другим, а из травы, из дорожных рытвин внезапно вырастали черно-красные кусты. Мотоциклисты старались обойти их, проскочить между ними, но вот сначала один, следом за ним второй попали в воронки и полетели в сторону, прямо на деревья.

Солдаты из грузовика несколько секунд вели частый огонь, но, наскочив на гранату, машина застряла на дороге с оторванным передним колесом.

— Хватит! — крикнул Густлик и придержал Гонорату за руку.

Только теперь девушка оглянулась и увидела, что вспышки пламени и клубы пыли от разрывов гранат тянутся за машиной по опустевшей уже дороге.

Когда в воздухе рассеялось последнее облако пыли, Гонората опустилась на свое место. Впереди группы немецких солдат переходили с правой на левую сторону дороги. Завидя машину с флажком, они уступали ей дорогу.

— Вот здорово! — радовалась девушка.

Внезапно сверху машину накрыла тень, в воздухе засвистело, дымные строчки трассирующих пуль прошили кроны деревьев и над самыми их вершинами промчались польские штурмовики.

— Здорово, да не совсем! — отозвался Густлик. — Не хватало только угодить под свои бомбы.

Он неотрывно осматривал в зеркальце дорогу сзади, а сквозь окна — впереди и по сторонам: везде, куда ни глянь, во взводных колоннах немецкая пехота.

— Гонората, вы меня любите?

— Может, и люблю.

— А сделаете, что я попрошу?

— Сделаю, — решилась девушка.

— Как только доедем до канала — я скажу когда, — вы во весь дух помчитесь через мост и первому попавшемуся скажете: «Плютоновый Елень сдерживает превосходящие силы противника и просит помощи».

— Но…

— Гонораточка, дорогушечка, один этот раз не откажите мне. Хорошо?

— Хорошо.

Густлик прибавил газ, и черный генеральский лимузин, прыгая на рытвинах, рванулся вперед.

Канал, который ночью форсировали танки и мотоциклы передового отряда поручника Козуба, под прямым углом ответвлялся от канала Гогенцоллерн и, протянувшись с севера на юг, мог служить хорошим прикрытием фланга войск генерала Штейнера. Для этого надо было только разрушить на нем все мосты и воспрепятствовать огнем переправе противника.

Пехотный взвод немцев с группой минеров подошел к разводному мосту и остановился на опушке леса. Офицер внимательно осматривал в бинокль местность с вершины той самой высотки, на которой ночью сидели Лажевский и Козуб. Поле впереди казалось совершенно пустынным, и только на другой стороне канала по тропинке вдоль насыпи сновал мотоцикл. Он мчался на юг, потом тормозил, поворачивал и с той же скоростью несся на север. Лейтенант никак не мог взять в толк, что он там делает, какое выполняет задание.

Усталые солдаты улеглись в тени под кустами, отирая с лица пот и расстегнув мундиры. За спиной офицера стояли два связных, и он наконец обратился к ним, указав на мотоциклиста:

— Обстрелять!

Солдаты козырнули и, пригнувшись, бросились в сторону канала. Перебегая от куста к кусту, они вскоре исчезли из виду.

Офицер какое-то время еще всматривался им вслед — не покажутся ли снова, а потом, заслышав за спиной быстро нарастающий шум мотора, обернулся. Между деревьями мелькнул черный силуэт, пропал, и вот чуть в стороне появился генеральский лимузин.

Командир взвода вышел на дорогу и поднял руку, чтобы задержать подъезжающего.

Однако тот, видимо, не догадывался об опасности и близости противника и скорости не сбавлял. В самый последний момент офицер едва успел отскочить в сторону. Что-то его, однако, встревожило, он выхватил из кобуры пистолет и прицелился в покрышку. В тот же миг взорвались две гранаты, выброшенные из окна промчавшейся машины.

Солдаты вскочили с места, кто-то крикнул, не разобрав, что случилось, кто-то склонился над бездыханным офицером. Тем временем машина отъехала метров на сто и внезапно исчезла из виду, словно провалилась сквозь землю. Запоздалая автоматная очередь только скосила несколько ивовых веток. Пули просвистели высоко над противотанковым рвом, на дне которого, увязнув в глубокой грязи, застрял генеральский «мерседес» с простреленными стеклами, продырявленной крышей и багажником, простроченным автоматной очередью.

— Гоноратка, беги! — приказал Густлик.

— А ты останешься?

— Останусь. Не спорь со мной, беги, — показал он в сторону моста.

### 17. Один

Гонората перекрестилась, перекрестила Густлика и бросилась бежать со всех ног. Не оглядываясь, она бежала сначала по дну рва, потом свернула в кусты в направлении сторожки.

Она не относилась к числу тех, кто безрассудно выполняет все, что от них требуют. Наоборот, в ней будто сидел какой-то бесенок противоречия и ей не раз доставалось даже от матери за непочтение старших. И Густлику она готова была подчиняться, только когда это сообразовывалось с ее намерениями. Однако на этот раз она подчинилась ему вопреки своей воле. Ей хотелось быть с ним, но она оставила его, потому что в голосе солдата звучало что-то такое, что заставило ее уступить. «Гонораточка, дорогушечка, — сказал он, — один этот раз не откажите мне…»

Она вспоминала слова Густлика, не забывая при этом внимательно поглядывать налево, чтобы не попасть в поле зрения немцев, засевших в лесу.

До сторожки оставалось пробежать совсем немного, а там уже недалеко и мост, как вдруг она наскочила на двух притаившихся в засаде немцев. Припав на колени и выставив автоматы в сторону канала, они таращили глаза на противоположный берег; словно ожидали увидеть там черта, и шаги Гонораты прозвучали для них как гром среди ясного неба.

— Ты что здесь делаешь? — спросил один из них.

Второй оглядывал кружева в ее волосах, косы, белый фартучек и глуповато улыбался, все шире раскрывая рот.

Гонората выдернула чеку из зажатой в руке гранаты и швырнула ее, как камень, в голову ближайшего немца.

Тот схватился за лицо и упал. Второй бросился к девушке, хотел схватить ее за горло, но получил такой удар коленом в живот, что перегнулся пополам.

Граната скатилась вниз по бетонным плитам, упала в воду и взметнула оттуда столб брызг, оглушив всех троих.

С минуту они лежали неподвижно. Потом Гонората поднялась, потрясла головой: в ушах звенело от грохота разрыва. С трудом вскарабкалась по насыпи и, собрав силы, пустилась бежать к мосту.

Один из немцев приподнял голову, тяжело встал на колено. Его качало, как пьяного. Увидев, что девушки ему не догнать, он поднял автомат и, прежде чем нажать на спуск, долго целился в бегущую, преодолевая тошноту от контузии. Сухо щелкнул затвор — осечка.

— Доннерветтер! — выругался он, перезаряжая автомат.

В этот момент на противоположной стороне Лажевский, привлеченный взрывом гранаты, съехал на мотоцикле по насыпи и выскочил на мост. Увидев бегущую девушку и целящегося в нее немца, подхорунжий мгновенно оценил ситуацию, на ходу соскочил с мотоцикла, выхватил из кобуры пистолет и выстрелил.

Он промахнулся, но жизнь Гонораты спас: немец, увидев более опасного противника, перевел ствол автомата с бегущей на мотоциклиста. На долю секунды опередив очередь, Магнето упал, откатился в сторону под защиту парапета. В тот момент, когда пули зазвенели по металлическим фермам моста, он высунулся из-за усеянной заклепками балки и выстрелил снова, на этот раз без промаха.

Не успел он встать, как рядом упала Гонората:

— Плютоновый Елень дерется с превосходящим противником и велел прислать помощь.

— Ладно.

Подхорунжий поднял мотоцикл, валявшийся на мосту и беспомощно вращавший в воздухе передним колесом.

— Поедем к нему? — спросила она с надеждой.

Сверху просвистели первые пули, выпущенные из леса в трехстах метрах от них.

— Нет. С одним пистолетом тут не управиться, — ответил Лажевский. — Садись и держись крепче.

Девушка обхватила его двумя руками, Магнето дал газ и, преследуемый очередями двух пулеметов, полез с моста вверх на насыпь.


Застигнутый врасплох немцами в гостях у Гонораты, отрезвев от двух выпитых бокалов кофе и ведра холодной воды, вылитой на голову, Густлик поначалу думал только об одном: как бы уберечь девушку и не проститься с жизнью. Но в гараже, готовя машину к побегу, он припомнил утренний разговор возле танка: Вихура рассказывал об упорных боях второй армии, а Янек выражал беспокойство по поводу артиллерийской канонады северо-восточнее Крейцбурга. «Так, может быть, это не какая-нибудь мелкая группа, застрявшая у нас в тылу, а передовой отряд полка?..»

То, что он увидел на лесной дороге, подтверждало самые худшие предположения. Тогда он решил залечь у моста, а Гонорату послать предупредить своих. Ведь там никто ни о чем не догадывается, и даже несколько танков или рота пехоты внезапной атакой могут захватить город и овладеть лагерем. Тысячи людей, которым несколько дней назад их танковый отряд вернул жизнь, оказались бы обреченными на неминуемую смерть.

Он не мог допустить, чтобы им вторично был вынесен смертный приговор. Они говорили на непонятных языках, он не знал их городов, сел и имен, но, когда видел, с каким трудом они поднимают отяжелевшие головы на тонких шеях, когда клал ломти хлеба в синеватые руки, полупрозрачные, словно перепончатые птичьи лапки, он испытывал чувство, что с того дня, когда «Рыжий» снес проволочное заграждение и высадил ворота лагеря, эти люди оказались под его защитой и он в какой-то мере несет ответственность за их возвращение домой.

Поэтому, отослав Гонорату за канал, он остался у противотанкового рва. Остался с автоматом, двумя запасными дисками по семьдесят два патрона в каждом и парой десятков гранат на полу генеральского «мерседеса». Он выбрал из них четыре: одну сунул в карман, а три повесил на пояс.

Вскарабкавшись по обрывистому скату, он притаился в воронке от артиллерийского снаряда, который, угодив в край рва, вырыл довольно глубокий окоп, хорошо укрытый со стороны леса густым ивняком. Оставаясь невидимым, отсюда он мог просматривать все подступы, а это и было как раз то, что нужно, чтобы, притаившись как дикая кошка, перекрыть дорогу, не обнаруживая по возможности дольше своей позиции.

Возможно, противник обойдет стороной это место, двигаясь прямо в направлении на Берлин. Он припомнил, как говорил Лажевскому, — как раз где-то тут, неподалеку, — что хорош тот командир, который умеет выиграть бой, не открывая огня.

Гул орудий раскатывался по горизонту, разрывы снарядов непрерывно грохотали, словно катилась тяжелая груженая телега по мощенной булыжником дороге то в сторону Берлина, то обратно.

В задымленном небе вились три штурмовика и десятка четыре «ильюшиных» непрерывно обрабатывали бомбами и ракетами колонны противника. Но в знакомом, неподалеку расположенном лесу было спокойно и тихо. Он весело и приветливо зеленел весенней свежей листвой. Оттуда никто больше не появлялся, и даже никакого движения там не было заметно. Возможно, немцы, потеряв командира, отступили или двинулись дальше на юг.

С юга ветер донес рокот. По насыпи на противоположной стороне канала мчался, приближаясь, мотоцикл. Не иначе это подхорунжий за ним — жмет по тропинке со скоростью километров восемьдесят с гаком. Но где же Гоноратка? Она должна бы уже добежать до моста.

Возле будки ухнула граната. Мотоциклист прибавил газ и съехал с насыпи вниз. Раздался пистолетный выстрел, потом автоматная очередь, снова одиночный выстрел.

Еленю вдруг сделалось жарко. Он вытер рукавом лоб и, заметив, что все еще сидит в фашистском мундире, сорвал с себя коричневую куртку и швырнул ее на дно рва.

— Лучше бы мне правой руки лишиться… — пробормотал он горестно.

С опушки леса застрочил немецкий пулемет. Трассирующие пули указали цель — мотоцикл, преодолевший высокую насыпь за мостом. И без бинокля Елень рассмотрел на заднем сиденье яркое пятно юбки и, как ему показалось, даже косы, развевающиеся на ветру.

Прежде чем светящаяся трасса домчалась до конца, Густлик стоял уже на колене, прижав приклад автомата к плечу; поймал на мушку пулеметные вспышки и нажал на спуск. Он всадил с десяток пуль в зелень ивового куста, потом еще на метр правое, чтобы не промахнуться, если тот, за пулеметом, отклонится в сторону. Слева что-то мелькнуло, закачались ветви, и он прокосил их длинной очередью. Автомат бил ровно и подрагивал и руках, как живое существо, и Елень с благодарностью подумал, что они вдвоем, он и автомат, управились с фашистским пулеметом: тот захлебнулся после первой же очереди и не сумел настичь подхорунжего и Гонорату. Повернув на секунду голову, Густлик заметил, как мелькнуло, исчезая, красное пятно юбки, и даже хлопнул рукой по колену от радости, что они успели укрыться от огня.

Пулемет все-таки заставил его открыть огонь, обнаружить свою позицию. Исчезла последняя надежда, что удастся спокойно дождаться подхода своих. А пока они не подойдут, на плютоновом Елене лежит ответственность за сковывание противника и удержание моста.

Опершись спиной о крутой скат воронки, он посмотрел еще с секунду на облачко пыли, повисшее над насыпью в том месте, где исчез мотоцикл подхорунжего. Над ним неслись запоздавшие, но все более плотные пулеметные очереди. Елень сполз на дно рва, отломал генеральский флажок с радиатора и воткнул его в изрешеченную крышу. Потом зазубренным осколком провел вдоль тени черту.

Резким рывком он открыл продырявленный багажник. Здесь было немало разного добра, но Густлику пригодилось только одно — саперная лопатка. Потом он сложил в брезентовую сумку остаток гранат, скатившихся с сиденья на пол, поправил корзину с фарфором. На дне в ней позвякивало, но не очень. Если оставшееся удастся сохранить, Гоноратке будет чем накрыть праздничный стол.

Стихли автоматные очереди, донеслась неразборчивая на таком расстоянии команда. Елень тревожно вслушивался, потом, поплевав на ладони, взял лопату, вскарабкался до склону рва наверх и осторожно выглянул наружу.

Выглянул как раз вовремя; по полю, не скрываясь, приближалась группа немцев. Для порядка они стреляли из автоматов, сея впереди пули, не думая, однако, что одинокий стрелок, пославший минуту назад несколько очередей в их пулемет, отважится оказать сопротивление.

Густлик, прикинув, что расстояние еще чересчур велико, решил подпустить их ближе. При соотношении сил один к десяти элемент внезапности мог ему помочь больше, чем выпущенные в воздух пули. «Огонь, который не поражает, придает противнику только смелости», — припомнил он положение из боевого устава и решил, что нажмет на спусковой крючок не раньше, чем отчетливо станет видна свастика в когтях орла на груди у самого ближнего немца.

Ему показалось, что враги стали замедлять шаг, и он испугался, что они заметили его. Но это оказалось только обманом зрения.

Когда затрещал автомат и чуть ли не из-под ног у наступающих вырвались очереди, немцы остолбенели от неожиданности и, прежде чем успели броситься на землю, у нескольких оружие выпало из рук. Остальные, укрывшись в траве, открыли огонь, целясь в то место, откуда раздавались выстрелы.

Елень, воспользовавшись минутным замешательством, отбежал на несколько метров вправо и укрылся за кустами прошлогодней, высохшей травы. Отсюда ему отчетливо были видны каска и плечи ближайшего немца, но он, не давая соблазнить себя легкой добычей, выжидал. И только когда, подстегнутые командой, фашисты опять бросились вперед, их настиг огонь с фланга, снова прижав к земле.

Густлик опять отпрыгнул в сторону, на этот раз влево, и, широко размахнувшись, одну за другой метнул четыре гранаты. Черные шары стремительными дугами пролетели рекордное расстояние и, взорвавшись почти одновременно, вынудили остатки рассеянного отделения к отступлению.

Елень наблюдал, как, оставляя убитых, немцы отходят, перебегая от куста к кусту. Он вытер со лба пот и взглянул на крышу машины — к сожалению, угол между чертой и тенью был еще совсем небольшим: в бою пули летят быстрее, чем секунды. Густлик расстегнул китель, взял лопатку и стал окапываться.

В сильных, привычных к труду руках небольшая лопатка способна творить чудеса. Отточенная сталь срезала землю ровными пластами. Густлик отбрасывал ее назад в глубь рва, а не на поле впереди, чтобы противник не обнаружил этой работы. Ров надежно укрывал от наблюдений. Елень отрыл одну ячейку, осмотрелся и тут же принялся за другую, в нескольких метрах дальше. Он хорошо знал, что больше полминуты ему не дадут вести огонь с одной позиции: сконцентрируют на ней огонь нескольких пулеметов, а то еще и ударят из миномета.

После второй он присел передохнуть и отдышаться. Иначе, если бы пришлось сейчас вдруг вести огонь, трудно было бы удержать мушку. Секунду или две он прикидывал, куда успел доехать Лажевский, как скоро можно ждать его возвращения с подкреплением и под надежной ли защитой оставит он Гонорату. Потом, однако, мысли сами собой вернулись на поле боя. Все его надежды теперь были связаны с этим противотанковым рвом. Надо предвидеть возможные действия противника и суметь его как-то ошеломить. Как, он пока не знал. Но в его распоряжении только один ствол…

Даже несколько хороших солдат, расчетливо занявших позицию, могут вынудить во много раз превосходящего противника замедлить продвижение. Когда передовой отряд попадает под огонь и оказывается отброшенным, боевое охранение должно развернуться и атаковать. Прежде чем командир оценит обстановку, определит направление наступления и отдаст приказ, всегда пройдет какое-то время.

Теперь уже не только в Крейцбурге, но и в штабе армии знают сложившуюся здесь обстановку и, не теряя времени, бросили в бой самые подвижные — воздушные полки. Над лесом все больше кружит самолетов. Теперь уже не только «ильюшины» прижимают наступающих к земле, но пикируют и истребители, появились и двухмоторные бомбардировщики. Вот остроносая эскадрилья сломала строй и пикирует почти вертикально в нарастающем свисте и реве. Самолеты сбросили бомбы, мгновение шли рядом с ними, а потом крутыми свечками взмыли вверх. Дрогнула от удара земля, посыпались комья рыжей глины со скатов Густликового окопа.

Время, нужное для подготовки к наступлению на мост, уже прошло, а пространство между лесом и рвом все еще было пусто. Однако если авиация не вынудит их к отходу, то в любую секунду может показаться цепь, и тогда — конец. Густлик взглянул налево, направо, на пустынную насыпь за каналом — нигде никого.

Один. Если пойдет цепь, он, конечно, может открыть огонь, скосить двоих, а то и пятерых, но ее не удержит, выиграет еще каких-нибудь тридцать секунд, в лучшем случае минуту — и конец. Конец всему: дружбе с Янеком, Григорием и Томашем, любви к Гонорате, в которой он еще не открылся, надежде на возвращение домой и встречу со своими стариками.

Как в цветном кино, ему представились вдруг Бескидские горы: прохладная тень над потоками; голубизна неба на черных колоннах елей; луга, обращенные к солнцу и покрытые яркой вышивкой цветов; развалины старых разбойничьих прибежищ, выбеленные морозами и солнцем, словно кости, под которыми, так и кажется, таятся клады, охраняемые ящерками.

В голову лезли рассказы бывалых солдат о том, что тем, кому суждено погибнуть, незадолго до смерти видится вся прожитая жизнь, будто в кино. Все это пришло в голову именно сейчас, и он на мгновение прикрыл глаза, чтобы проверить, как же это будет, когда угаснет солнце. Солнце пробивалось сквозь веки, касалось своими теплыми ладонями его лица. И тут пришел страх, стиснул ледяными пальцами горло, прокрался в душу, перехватил дыхание.

Не успев еще ни о чем подумать, он уже катился вниз на дно рва. На ходу успокоил себя тем, что заляжет на насыпи за каналом и будет держать мост под обстрелом. Оттуда и до своих ближе и противник с флангов не обойдет. Так он мысленно убеждал себя, мчась по дну рва, хотя уже знал, что и там не сумеет остановиться.

Пробегая мимо черного «мерседеса», он опустил глаза, чтобы не смотреть на свои солнечные часы. Возле дверцы в песке вспыхнуло что-то красное. С разбега он проскочил еще шагов десять, прежде чем заставил себя остановиться, а потом и вернуться. Елень торопливо сгреб это красное пятно вместе с песком и поднес к лицу, чтобы лучше рассмотреть: в глазах у него стоял туман. Да, это была лента. Лента из косы Гонораты. Очевидно, она потерялась, когда он посылал девушку за подмогой.

Страх в груди кричал ему, зачем он вернулся и почему стоит, когда дорога каждая секунда, а Густлик все стоял и смотрел на ленту, красную ленту из девичьей косы. Он смотал ее на палец, спрятал в карман на груди, застегнул его на пуговицу и прихлопнул.

Теперь у него опять было много времени. Он повернулся и стал карабкаться обратно по скату. В ячейках выкопал лопатой ниши и уложил в них рядком гранаты: удобнее будет отсюда доставать, чем из сумки.

Поле впереди все еще было пустынно. Авиация продолжала бомбить и штурмовать лес километрах в двух-трех от канала. Густлик присел и некоторое время точил о камень край лопатки. Металл гудел, словно коса на оселке, даже позванивал похоже и начинал блестеть на острие. Густлик попробовал его на коже большого пальца. В рукопашном бою и саперная лопатка — вещь не лишняя. Любой пехотинец, которому доводилось драться в рукопашном бою, знает об этом и таким оружием не пренебрегает.

Все это время то справа, то слева постукивали редкие бесприцельные пулеметные очереди, а теперь вдруг стихли. Елень бросил взгляд на тень от флажка и черту — истекшие минуты раздвинули угол между ними на ширину трех пальцев, — а потом осторожно выглянул из окопа.

Все еще ничего не было видно, но в лесу загудел и тут же стих мотор. Кто-то крикнул. Снова заработал мотор.

Из-за деревьев молча высыпалась длинная цепь. Продвигалась она быстро, но на бег не переходила. За ней на расстоянии двух десятков метров — вторая. Немцы шли прямо на Еленя, справа и слева, широким фронтом в сторону канала.

«Надо было вовремя бежать…»

Он застегнулся на все пуговицы, одернул мундир, поправил воротничок, взвел затвор автомата и, набрав полные легкие воздуха, крикнул вдруг во весь голос по-немецки:

— Рота, стой!

Ближайшие в цепи заколебались. Двое приостановились, и в этот момент Елень открыл огонь. Короткими прицельными очередями он скосил обоих, а нескольких прижал к земле.

Но цепь не остановилась. Наоборот, солдаты перешли на бег, загибая оба фланга.

В то же время со стороны леса ударили минометы. Несколько мин легло на поле, одна взорвалась на краю рва. Немцы определили направление, и пули часто засвистели над окопом Густлика.

Елень метнул три гранаты, согнулся и огромными прыжками перескочил во вторую ячейку.

Этих нескольких секунд оказалось достаточно, чтобы немцы подошли на расстояние одного броска. Одновременно с первой очередью Густлика они метнули гранаты и бросились в атаку.

Он ответил им двумя последними гранатами, потом прижал встающих огнем автомата, и тут вдруг затвор остановился. Молниеносно оттянутый назад, он сухо щелкнул и во второй раз. Елень проверил диск — там не было ни одного патрона. Он отложил автомат в сторону и, изо всех сил сжав в руках саперную лопатку, присел на песок.

Когда первый из атакующих показался на фоне неба, Густлик ударил его острием в колено, и тот покатился на дно рва.

Это заметил его сосед по цепи, повернулся и побежал в сторону окопа, стреляя с бедра. Пули все ниже клевали торфянистый скат. Комья земли брызгали в стороны. Елень закрыл глаза и заслонил голову саперной лопаткой.

### 18. На выручку

На территории бывшего концентрационного лагеря в Крейцбурге после объявления боевой тревоги началась лихорадочная подготовка к отражению вражеской атаки. Санитарные машины укрывались в безопасных местах, разведчики установили несколько ручных пулеметов в окнах второго этажа фабричного здания, убранные было заграждения из колючей проволоки вновь были установлены у входа так, что в воротах осталась лишь узкая извилистая дорожка.

Все это заняло не более четверти часа. Затем над залитым солнечными лучами лагерем опустилась не нарушаемая ни единым звуком тишина и, по мере того как одна за другой текли минуты, начало становиться даже скучновато. Артиллерийский огонь, отзвуки которого доносились с востока, утих, и казалось, что артиллерия застыла на одном месте, не передвигаясь, как прежде, к югу. Похоже было, что немецкий клин, о котором говорилось в приказе генерала, натолкнулся на более прочную, чем он сам, преграду и уже не мог продвигаться вперед.

Все постепенно успокоились, соседи начали заводить неторопливые разговоры. Зимой мороз пробирал их до костей, а теперь они устраивались на солнцепеке, расстегивали мундиры, подставляя тело теплым лучам.

«Рыжий» занял боевую позицию в углу лагерной территории, укрывшись за стенами из бетона, которые в этом месте сходились под прямым углом. Танкисты специально отбили верхнюю часть бетонной ограды, чтобы иметь возможность вести без помех огонь из пушки. На башне, спустив ноги внутрь машины, сидел Янек и внимательно разглядывал в бинокль окрестности. Его все меньше беспокоила оборона лагеря, зато росли опасения за судьбу Густлика и Лажевского, которые поехали как раз туда, где прорвался противник.

— Что-то долго плютоновый не возвращается, — пытался уже, наверное, в третий раз начать разговор высунувшийся из люка Томаш.

Внизу, рядом с танком, Вихура и Саакашвили, забыв обо всем на свете, пытались взять в окружение красавицу докторшу.

— Панна хорунжий, вы, наверное, не поверите, но наш танк самый прославленный во всей армии, — рассказывал Франек.

— Наш, — возразил Григорий.

— Наш, — подтвердил капрал. — И этот лагерь освободил, в сущности, один наш экипаж.

— Наш.

— Я и говорю, что наш.

Саакашвили, которому было бы трудно взять верх над Вихурой в словесном состязании, к тому же на польском языке, попросту легонько оттолкнул соперника в сторону.

— Глаза у вас — как звезды в летнюю ночь, губы — как кизиловые ягоды, — ринулся на штурм грузин.

Томаш, наклонившись из башни, протянул разговаривавшим стакан вина и принялся наливать второй. Девушка, обезоруженная натиском, смеялась.

— Такого милого экипажа я еще не встречала, — щебетала она, глядя на Янека. — А что мы будем пить? — Эти слова были обращены к грузину, но ее глаза не отрывались от Коса.

— Испанское вино, трофейное, — быстрее всех успел ответить Вихура.

— У вас говорят — брудершафт, а у нас — вахтангури.

— Со всем экипажем?

— Разумеется, — ответил Янек. — Только Шарика вот нет.

— Кого?

— Шарика. Это наша собака, — пояснил юноша. — Но как только я его снял с поста, он куда-то умчался и не возвращается.

— Ну, он и так пить бы не стал, — проворчал Вихура.

— Кто знает, — усмехнулся Кос, припомнив ночное приключение в Шварцер Форст.

Он перекинул ноги через край люка, готовясь спрыгнуть на землю, но задержался, вглядываясь в перспективу улицы.

— Магнето летит сломя голову в нашу сторону, — узнал он водителя. — Без Густлика. Гонорату везет.

— Он Еленя высадил по дороге, а потом вернется за ним, — успокоил всех Григорий и осторожно прикоснулся своим стаканом к стакану девушки.

Они переплели, как требует обычай, руки и выпили по глотку. Саакашвили поцеловал докторшу в губы, похожие на ягоды спелого кизила, но не так крепко, как ему хотелось: девушка выскользнула из его объятий.

— Григорий.

— Ирена, — отозвалась она.

Ее рука со стаканом потянулась в сторону Коса, но вторым ревнителем восточного обычая захотел быть Вихура, преградивший дорогу девушке. Едва ли бы ему это удалось, если бы в этот момент все внимание Янека не было поглощено тем, что происходило у ворот лагеря. Там, рядом с громадой тяжелого танка, Козуб расположил свой командный пункт. Напротив поручника сейчас стоял Лажевский, и даже на большом расстоянии Янек сразу заметил, как он был разгорячен, хотя слов, разумеется, слышно не было.

Действительно, между офицерами сразу же после доклада Лажевского произошла стычка.

— Итак, гражданин поручник, вы не хотите послать тяжелые машины, не дадите людей для прикрытия моста? — спрашивал подхорунжий с возмущением в голосе.

— В регулярной армии не принято дважды говорить об одном и том же, — цедил сквозь зубы Козуб, — но я повторяю: можете взять три мотоцикла и танк. Прикройте мост, а если подойдут более крупные силы противника, то постарайтесь повредить его и отходите к Крейцбургу.

— Там человек в одиночку ведет бой, а эти тут сидят и бездельничают. — Даниель указал на санитаров, примостившихся под оградой лагеря.

— Я получил приказ защищать лагерь и его бывших узников, — ответил Козуб, выпрямился и ледяным тоном добавил: — Еще одно слово, и вы не будете командовать взводом.

Лажевский секунду боролся с собой, чтобы не сорваться окончательно, но наконец молча взял под козырек и сделал уставной поворот кругом. Оставив опешившую Гонорату, которая во время этой бурной сцены поддерживала трофейный мотоцикл, он бегом направился к своим разведчикам.

— Третье отделение — по машинам! — закричал он еще издали так громко, что команду услышал и экипаж «Рыжего».

— Григорий, Франек, Томаш, — перечисляла докторша, а Черешняк тем временем доливал ей вина в пустой почти стакан.

— Теперь с тобой вахтангури, — улыбнулась Ирена Янеку.

— Его целовать не стоит, — коварно вмешался Вихура.

— Это почему? — кокетливо спросила Ирена.

— Он уже обручен. У него невеста в госпитале.

— Красивая?

— Рыжая. Зовут Маруся-Огонек.

— Колотая рана предплечья, — сразу вспомнила докторша. — Ее привезли вместе с Шавеллами.

— В тот же госпиталь, где и вы работаете? — удивился Янек. — Как она сейчас?

— Хорошо. Молодой Шавелло обхаживает ее…

Слова Ирены были заглушены треском моторов — разведчики на трех мотоциклах с колясками подъехали к танку. Лажевский привстал с заднего седла первой машины и обратился к танкистам:

— Елень в одиночку дерется у моста. Двигайтесь за нами. Испанец разрешил. — И, не дожидаясь ответа, махнул рукой.

По этому знаку водители дали газ и мотоциклы рванулись вперед, выбрасывая из-под задних колес фонтанчики гравия. Танкисты молниеносно исчезли в люках, словно их ветром сдуло. Заурчал стартер, басовито заревел двигатель. Ирена сделала два шага назад, подальше от синего дыма, который клубами повалил из выхлопных труб.

«Рыжий» попятился из своего укрытия, раздавил бутылку с остатками вина, впопыхах брошенную на землю. Пока еще медлительный и, казалось, неуклюжий, танк разворачивался на месте. Янек выглянул из башни, помахал на прощание докторше, которая поднесла к губам стакан и выпила до дна за солдатское счастье экипажа.

Стальная громадина быстро оставила за собой лагерный плац и замедлила движение, лишь свернув к выездным воротам лагеря. Напрасно Гонората звала Коса, он так и не услышал ее. Девушка швырнула мотоцикл на землю, бросилась за «Рыжим» и догнала машину, когда та миновала строительные леса, украшенные разноцветными флагами. Ухватилась за буксировочный трос, свернутый восьмеркой на корме танка, и ловко вскочила на корпус, так и не замеченная Янеком, который уже исчез в башне, захлопнув за собой крышку.

«Рыжий» набирал скорость, проносясь мимо домишек пригородной улочки.


Зажмурив глаза и прикрыв голову саперной лопаткой, Елень ждал, когда же пуля ударит в него. Мозг упорно сверлила одна мысль: если немец подбежит близко — врежу ему лопаткой по ногам… Только бы сил хватило. Ожидание длилось две, а может, и три долгие секунды. Внезапно пули перестали с гулким чавканьем шлепать в торфяное месиво. Над откосом раздался посвист, показавшийся Густлику гораздо более веселым. Длинные, не особенно прицельные очереди рвали воздух высоко в небе и совсем низко над землей. Одна аккуратно, как швейная машина, прострочила откос и окоп, запорошив Густлику глаза и оставив рваный след в его конфедератке. Этой очереди он особенно обрадовался, поняв, что огонь ведут с противоположного берега канала по крайней мере три ручных пулемета.

Густлик осторожно, чтобы случайно не пристукнули свои, приподнял голову над бруствером и быстро огляделся. Огонь ручных пулеметов прижал цепь атакующих немцев к земле. Под прикрытием этого огня один из мотоциклов мчался по мосту. Однако с опушки леса уже затявкали немецкие пулеметы, а на поле кое-кто из гитлеровцев пытался подняться для броска. Трое из них добежали до противотанкового рва совсем неподалеку от окопа Еленя, перевалились через край, чтобы самим укрыться от пулеметного огня и пулями встретить подъезжающих мотоциклистов.

Густлик на пятках съехал с откоса и бросился на них сзади. На одного он обрушил такой сильный удар лопаткой, что в ладони остался лишь обломок рукоятки, у другого ловким пинком выбил из рук автомат. В этот момент, миновав мост, на дороге, перепаханной гусеницами наших танков, появился мотоцикл с пустой коляской. Водитель резко повернул и, съехав до половины откоса, чтобы уйти из-под обстрела, резко затормозил. С заднего сиденья еще на ходу спрыгнул Лажевский, не удержался на ногах, сделал головокружительное сальто и, припав на одно колено, выстрелом из пистолета свалил третьего гитлеровца, уже изготовившегося к бою. Немец, у которого Густлик выбил автомат, бросился на него с ножом. Елень зажал его локоть левой рукой, а правой снизу нанес удар в подбородок.

Лажевский, сунув два пальца в рот, оглушительно, как заправский голубятник, свистнул и замахал рукой.

Густлик и сам понял, что нельзя терять ни секунды. Схватив немецкий автомат, он двумя прыжками оказался у мотоцикла, успев лишь бросить мимолетный взгляд на флажок, укрепленный на крыше «мерседеса». В голове пронеслось: он один не менее сорока минут выдерживал натиск немцев.

— Отличная машина! — крикнул подхорунжий.

Вместе с водителем Густлик и Лажевский вцепились в мотоцикл, развернули его в противоположную сторону и потащили из кювета.

— А Гонората — прелесть, — заявил Елень. — А?

— Факт.

Машина, поставленная на твердый грунт, рванулась вперед.

Водитель прыгнул на седло и распластался на баке, чтобы немцам труднее было попасть в него. Лажевский, зажав ногами машину, свесился в сторону, совсем как профессиональный гонщик на крутом повороте. Густлик, лежа в коляске, строчил длинными очередями, не давая немцам подняться с земли.

На опушке леса что-то блеснуло, и снаряды, выпущенные прямой наводкой, завыли прямо над головой. Два легли далеко впереди, третий ударил рикошетом в насыпь и разорвался в воздухе, шрапнелью рассыпав вокруг осколки.

— Артиллерия! — прокричал Лажевский.

— Танки! — ответил Елень.

Перед самым мостом их настигли пули гитлеровцев. С оглушительным треском, словно взорвалась мина, лопнула покрышка одного из колес. Мотоцикл занесло вправо, водитель с трудом выровнял машину, почти задев поручни моста.

— Вот растяпа! — крикнул Лажевский.

— Мост, — напомнил Елень.

Как по команде, оба на полном ходу спрыгнули с мотоцикла, который, шлепая разодранной в клочья покрышкой, скрылся за насыпью на противоположном берегу.

Пули цокали по настилу моста, и плиты настила отвечали металлическим звоном. С насыпи скороговоркой отзывались польские пулеметы и автоматы. Но их было слишком мало, чтобы как следует прикрыть Лажевского и Еленя, которые короткими перебежками добрались до лебедки. Навалившись на рычаги, они привели в движение скрипящий механизм.

Нужно было напрячь все силы, чтобы развести тяжелый пролет. Работающих частично прикрывала металлическая балка конструкции моста, но и на ней начали появляться сквозные пробоины, начали отлетать, как щепки, осколки, отбитые пулями. Воздух был наполнен свистом пуль, стонами рикошетирующих снарядов и грохотаньем пушек атакующих немецких танков.

Подхорунжий мельком увидел, как первая машина, подойдя к проходу через противотанковый ров, замедлила ход, осторожно опуская вниз свою квадратную морду.

— Славным автомобильчиком был наш «мерседес».

С очередным поворотом лебедки и перед глазами Густлика возник силуэт сползающего в ров танка.

— От Гонораткиного фарфора мало что останется.

Лажевский увидел верхушку башни, затем ствол пушки, показавшиеся над краем рва.

— Сейчас нам врежут.

На передней части корпуса выползающего из рва танка, пониже пушки, виднелись помятые остатки раздавленного черного «мерседеса». Когда, неуклюже карабкаясь вверх, танк на мгновение показал слабо защищенное броней днище, над насыпью оглушительно щелкнул отрывистый пушечный выстрел. Облако пламени заслонило угловатую стальную коробку.

— «Рыжий»! — радостно закричал Густлик.


Выстрелив бронебойным снарядом, Янек увидел в прицеле на первом плане расплывчатые очертания наполовину разведенного пролета моста. В перекрестье прицела горящая «пантера» медленно сползала на дно рва. Танк, шедший вплотную за ней, включив задний ход, начал пятиться к лесу.

— Еще раз, — приказал Янек.

— Готово, — отозвался Томаш, закрывая замок.

Яркая вспышка. В уши ударило, словно боксерской рукавицей. Ствол орудия отбросило назад, сверкнула выброшенная гильза.

Снаряд разорвал гусеницу немецкого танка. Он съехал с нее, зарываясь в песок, и по инерции повернулся боком.

— Бронебойным!

«Рыжий», укрытый за земляным валом, стоял, упираясь гусеницами в насыпь. Ствол вздрогнул — и резкий гром снова разорвал воздух.

Спрятавшаяся за башней Гонората съежилась еще больше и крепче зажала ладонями уши.

Грохот и вспышки следовали друг за другом, вздрагивал от выстрелов корпус танка, но девушка и не думала покидать свое место. Она только шевелила губами, словно призывая кого-то или молясь, и зажмуривала глаза.

Когда она разжимала веки, то видела, что со стороны Крейцбурга двигаются все новые подкрепления. Грузовики высыпали пехотинцев; тягачи, разворачиваясь, устанавливали на огневых позициях орудия. Над головой пролетали все новые самолеты, из-за канала слышно было, как там свистели бомбы и грохотали взрывы.

В поле зрения Гонораты время от времени попадали черные фонтаны рвущихся снарядов. Крупными градинами сыпались осколки. Один упал на броню «Рыжего», завертелся как юла и обжег пальцы девушки, когда она с отвращением сбрасывала раскаленный кусочек металла на землю.

Башня, за скобы которой держалась Гонората, поворачивалась то влево, то вправо. В голове девушки начали смещаться, сдвигаться отдельные картины боя. Потом Гонората провалилась в полную темноту, а когда открыла глаза, то увидела совсем рядом блестящую, словно отполированную, гусеницу и забрызганные грязью опорные катки «Рыжего», а над своей головой — доброе, озабоченное лицо Густлика, который вытирал ей виски мокрой тряпкой.

В глазах Гонораты вспыхнула радость, на ее круглом, испещренном веснушками, запорошенном пылью лице появилась улыбка.

— Я ее отвез и оставил в Крейцбурге под опекой поручника, — объяснил Лажевский.

— Если бы она постучала по броне, я бы ее спрятал, — добавил Янек, выглядывавший из башни.

— Вы почему, барышня, не остались в безопасном месте? — мягко спросил Елень, не скрывая охватившей его радости от встречи с ней, живой и невредимой.

Щеки девушки зарделись от смущения, и, опустив глаза, она объяснила:

— Я знала, что вы, пан Густлик, наверняка вернетесь к своему танку.

Янек с улыбкой разглядывал эту пару с высоты башни «Рыжего». Потом поплотнее надвинул шлем, чтобы лучше слышать, подтянул провод ларингофона, переключил рацию на передачу и ответил:

— «Грот», я «Рыжий», вас понял. Есть выполнять приказ. — Щелкнул переключателем и подал команду: — По местам. Генерал вызывает. Тебя, Магнето, тоже.

— А меня возьмете? — испуганно спросила Гонората.

— Ну а как же иначе? — пробасил Густлик, поднял ее с земли и поставил на броню.

Пока экипаж занимал свои места, Григорий уже включил задний ход, осторожно разворачивая машину. За их спиной, на противоположном берегу канала, раскинулось поле только что отгремевшего боя: несколько догорающих танков и бронетранспортеров, неподвижные тела убитых. По мосту, пролет которого был снова опущен, быстрым маршем проходили пехотинцы, грузовики тянули орудия. Над лесом, куда отступили гитлеровцы, кружили десятка два штурмовиков, сбрасывая бомбы и обстреливая немцев реактивными снарядами.


Генерал отдал микрофон Лидке, сидевшей в бронетранспортере, над которым возвышался длинный металлический штырь антенны. Жестом задержал санитаров, сгибавшихся под тяжестью носилок с Козубом. У раненого из-под повязки видны были лишь глаза.

— Не пришел в сознание?

— Нет, — ответила доктор Ирена, стягивая с руки резиновую перчатку и сбрасывая белый халат, в котором делала перевязки.

— Довезете живым?

— Постараюсь.

— Девять лет в огне. Выходит, переплыл море и утонул у входа в порт. — Генерал помолчал, потом приказал командиру транспортера: — Езжайте за нами.

— Разрешите немного подождать, — попросила Лидка. — Мы поедем вместе с «Рыжим».

— Вам с ним не по пути. Сопровождайте колонну санитарных машин, а к вечеру возвращайтесь в штаб армии.

— Гражданин генерал, — решилась девушка, поднявшись с места и перегнувшись через борт транспортера, — я должна встретиться с Янеком, хоть на пять, хоть на две минуты. Я должна ему сказать…

Она умолкла, глотая слезы, машинально отбрасывая рукой мягкие, как шелк, волосы, упавшие на лицо.

— Что-нибудь случилось? — резко спросил командующий.

— Да. — Она кивнула головой, внезапно решившись сказать правду. — Я видела его рапорт.

— Но ведь он не тебе адресован. — Генерал приподнял брови и наморщил лоб.

— Я случайно увидела… Когда укладывала бумаги в полевую сумку, конверт открылся, а это было в первой строке рапорта…

Докторша, окончив погрузку последней машины, возвращалась, чтобы доложить о готовности к отправке раненых. Генерал уже издалека показал ей жестом, чтобы колонна трогалась, и вновь обратился к сержанту — командиру бронетранспортера:

— Вы долго еще будете здесь торчать?

Бронированная машина рванулась с места и первой выехала за ограду лагеря. За ней — сбившиеся в небольшое стадо мотоциклы прикрытия и одна за другой санитарные машины.

Постояв еще с минуту на месте, генерал пошел через опустевший плац к воротам, обходя трупы гитлеровцев в стальных касках и пятнистых маскировочных куртках. За ним, отстав на несколько метров, как верный конь, следовал открытый вездеход с водителем и автоматчиком.

Между изогнутыми подпорами строительных лесов протиснулся Шарик и со всех ног бросился навстречу генералу, радостно приветствуя друга, которого не видел несколько дней.

— Ты что здесь делаешь? — удивился командующий, поглаживая лоб собаки. — «Рыжий» в бою, а ты здесь бродишь?

Овчарка коротко залаяла, потом заворчала и виновато заскулила, пытаясь объяснить свое утреннее приключение с шапками, но это ей не особенно удавалось.

— Немного понимаю, но не совсем, — ответил генерал. — Подожди!

Еще не успели выехать с территории лагеря последние санитарные машины, как навстречу им, прокладывая себе дорогу отрывистыми сигналами, в узкие ворота протиснулась короткая колонна мотоциклов и остановилась у ограды.

— Смирно! — подал команду Лажевский и доложил: — Гражданин генерал, мост удержан. Мои потери: в третьем отделении один убитый и двое раненых. Остальные отделения взвода…

— Остальные отделения твоего взвода сопровождают санитарную колонну, — закончил за него генерал. — Где танк?

— Сейчас будет здесь, — ответил, посмотрев назад, подхорунжий и добавил: — Плютоновый Елень один отбил первую атаку, во время второй его поддержало мое отделение, а потом «Рыжий». Вскоре и подразделения подошли. Фрицев за канал мы не пустили, а теперь авиация их так долбит, что они бросились улепетывать. Наши их преследуют. Если бы поручник Козуб пустил в дело тяжелые танки и весь мой взвод…

— Оставшиеся на месте отделения вашего взвода помогли отразить атаку диверсионных групп. Лагерь минирован, и они имели приказ взорвать его. — Генерал показал на трупы в маскировочных куртках. — Козуб был дважды ранен в грудь.

Поблизости заревел мотор, и у лагеря появился танк. Остановленный жестом генерала, замер у ворот. Загремели открываемые люки, в них появились Густлик и Томаш, а рядом с Саакашвили выглянул Франек Вихура.

Кос ловко спрыгнул с башни, подбежал и вытянулся перед генералом, как бы не замечая сидящего у его ног Шарика.

— Благодарю за то, что удержали мост. — Генерал обращался и к экипажу танка, и к мотоциклистам. — Это было острие клина сильной группы, которой поставили задачу прорваться с севера к столице рейха. Вы задержали передовые части группы на несколько минут, но этого было достаточно, чтобы осуществить маневр огнем артиллерии и авиации, а потом перебросить и пехоту.

— Во славу родины! — произнес от имени всех Кос.

— Устали?

— Нет, — щелкнул каблуками Лажевский.

— А почему собаку бросили одну?

— Она устроила себе подстилку из наших шапок, за это и получила наряд вне очереди, — объяснил Янек.

— Так пес у вас совсем пропадет, — прервал его генерал, расстегивая планшет.

— Обиделся и куда-то скрылся. В машину! — приказал Кос овчарке.

— Ты сам ему приказал, чтобы он себе еду искал, — защищая собаку, вмешался Густлик.

Шарик, вместо того чтобы выполнить приказ, коротко залаяв, побежал туда, откуда только что вылез, под строительные леса, поставленные у ворот.

— Если вы не устали, — генерал жестом пригласил Коса и Лажевского подойти поближе, — то я хотел бы, чтобы вы немедленно двинулись в Берлин.

— На парад! — не выдержал Вихура. — Разве я не говорил!..

Под грозным взглядом генерала он умолк, хотел отступить на шаг и затылком врезался в бок «Рыжего».

— До парада еще далеко. Продолжаются тяжелые бои, чтобы замкнуть кольцо окружения. Здесь поляки, там русские, тут немцы, здесь снова советские войска. Совсем как слоеный пирог. В самом городе уже дерутся наши саперы и артиллерия. Нужно доставить приказ лично командиру гаубичной бригады. Автомашина не пройдет, там нужно пробиваться, обходить засады, а если не удастся, то и отбросить того, кто преградит дорогу.

В танке Саакашвили толкнул своего соседа в бок и предложил ему с иронией:

— Вихура, скажи генералу, что тебе душно. Я сюда Гоноратку посажу.

— Ну вот еще… Да мне потом дети и внуки не простят, что я мог быть в Берлине и не был.

Шарик тем временем приволок свою находку, которую прятал под лесами, — большую зеленую диванную подушку. Расшитая цветами и бабочками, подушка была к тому же украшена двумя рядами золотой бахромы. Вспрыгнув передними лапами на броню, Шарик лизнул руку Григория и просительно заскулил. Водитель высунулся из танка и втащил подстилку внутрь машины.

Густлик, расположившийся на башне, с интересом наблюдал за этой сценой.

### 19. Вино

Удар группы генерала Штейнера в правое крыло 1-й армии был отражен в течение нескольких часов. Польские взводы и роты, атакованные силами батальонов и полков, упорно оборонялись, уходили из-под удара короткими бросками и открывали огонь с новых позиций. Каждую четверть часа росла мощь обороны, вступали в бой полковые и дивизионные резервы. С первой же минуты колонны и районы исходных позиций гитлеровских войск были атакованы с воздуха польским авиационным корпусом. В этот день истребители и бомбардировщики сделали восемьсот боевых вылетов.

Через несколько дней исход сражения стал совершенно ясен. После полудня ускорилось продвижение на запад, в сторону главного фронта, на котором 1-я армия, уничтожая узлы сопротивления и форсируя все новые и новые водные преграды, теснила врага на северо-запад от Берлина, в направлении широкой низинной долины реки Хафель.

В могучем потоке войск, между грузовиками с пехотой, орудиями разных калибров и большими туловищами понтонов на тракторных прицепах, двигался «Рыжий». На правом крыле, держась за ствол, стоял Вихура и, указывая препятствия, помогал Григорию вести танк. Он то и дело осаждал соседей по колонне, пытавшихся вытеснить танк:

— Куда прешь, раззява? Хочешь, чтоб ноги оторвало?

Кос по обыкновению сидел на башне, спустив ноги внутрь, смотрел то вперед, то на карту, чтобы не прозевать разъезд, и одновременно слушал Еленя.

— Я говорю ей «пожалуйста», прошу — и все без толку. Говорит, никуда не хочет, а в Германию так совсем, — объяснял плютоновый, отодвигая в сторону сапоги командира и высовывая наверх голову. — Может, довезем ее так до тех гаубиц в Берлине, а оттуда, как поедут за боеприпасами…

— Густлик… — предостерегающе начал Кос.

— Да она худенькая, много места не займет.

— Ты что, не знаешь, что значит для танка бой в городе? Не помнишь, как нам досталось в Праге? Хочешь ее жизнью рисковать?

— Нет, — ответил плютоновый. Поразмыслив, он добавил: — Вихура говорил, что мы на парад едем. Если бы мы его отослали, место бы освободилось.

— Нам пулеметчик нужен.

Съежившись, Густлик пролез под пушку. На свободном сиденье Вихуры устроились Гонората и Шарик.

— Панна Гонората…

— К Кугелю я не пойду. Не нужно было меня забирать.

— В Берлине очень опасно.

— Да. А тут хорошо: стены толстые, железные.

— Нет, здесь хуже… — Он же знал, как бывает в танке, когда приходится вести бои в городе, и хотел ей сказать об этом, но заговорил о другом: — Еще немного, и война кончится, тогда я заеду за панной Гоноратой в Ритцен…

Он хотел взять ее за руку, но девушка вскрикнула. Шарик, видимо решив заступиться за слабого, предостерегающе зарычал. Тут танк притормозил, загудел сигналом.

Густлик вернулся на свое место.

— Стряслось что?

— Поворачиваем на юг, к городу.

Из-за танка вперед выскочили мотоциклы, разведчики остановили подъезжающие с противоположной стороны порожние грузовики. В боях на канале они понесли потери в теперь имели только по два человека в экипажах — наводчикам приходилось оставлять ручные пулеметы и садиться за руль.

На короткое время все остановилось, и подхорунжий Лажевский махнул рукой в знак того, что проезд свободен. «Рыжий» свернул, съехал с автострады на узкое, хотя и асфальтированное шоссе, которое рядом с небольшим озером вбегало в лес.

Из развалин разбитого дома, наверное бывшей лесной сторожки, выскочил одичавший кот, перебежал дорогу перед танком.

— Холера! — выругался Вихура. — Не к добру…

— Ну так дуй обратно, — посоветовал ему Густлик. — А я тебе потом расскажу, как в Берлине было.

— Очень уж далеко возвращаться.

Густлик подвинулся к башне, позвал:

— Яничек!

— Ну?..

— Может, ты сам растолкуешь ей? Ты же можешь…

— Не я ее на танк сажал.

— Янек! — Густлик поманил сержанта рукой, а когда Кос наклонился, схватил его за грудь. — Первый раз прошу. Панна Гоноратка моя нареченная…

— А она знает об этом?

— Она? Нет.

— А когда же ты скажешь ей?

— Скажу. А оставишь ее?

— Нет. Разве я Марусю вожу в танке?

Снова пролез Густлик под пушку, пробрался вперед и сообщил девушке:

— Командир приказал мне сказать, что вы — моя нареченная.

Девушка подняла голову с подушки, притянула Еленя к себе и поцеловала в обе щеки.

— Правда? А где же кольцо? — спросила она не без кокетства.

— Да разве его теперь найдешь? — растерялся Елень.

Саакашвили на мгновение отпустил рычаги, покопался в ящике за сиденьем и протянул гайку.

— А что!.. — сориентировался сразу Густлик. — Действительно кольцо.

— Крепче золотого, — заметил Саакашвили, показывая в улыбке свои белые зубы. Он несколько мгновений смотрел на счастливую девушку и, повернувшись к переднему люку, вдруг резко затормозил.

— Ты что делаешь? — гаркнул на него Густлик. — Людей, а не картошку везешь!

— Какого черта?! — крикнул Григорий, высунувшись по пояс из люка.

— Шорта? — весело спросил худой, высокий, в берете мужчина, который, выбежав на середину шоссе, остановил танк. — Ле рюс? — Наклонившись, он посмотрел на башню и, увидев орла, заговорил: — Полоне… Вив ля Полонь! Вив ля либерте!

Мотоцикл Лажевского, который ехал впереди танка как разведывательный, развернулся и теперь мчался назад.

Вихура спрыгнул с брони на землю, недоверчиво обошел неизвестного.

— Ты чего хочешь, ля франс? Пуркуа тю стоишь?

Француз обнял его и рукой придавил живот капрала.

— Нике?

— Нике не достанешь, — ответил Франек, решив, что тот хочет что-нибудь из еды.

— Вэн. — Француз сделал жест, словно осушая бокал. — Бьен?

— Бьен, хорошо, но только нет вина. Нике вэн.

— Ле вэн, ле кошон. — Пытаясь объяснить, он начал хрюкать, изображая поросенка. — Вене. Полоне. — Француз потянул Вихуру за рукав.

Экипаж выглянул из танка, мотоциклисты поднялись в своих колясках. Все глазели, как эти двое, перескочив через кювет, побежали между кустов и остановились на краю лесного оврага, над которым поднимался дымок и дрожал нагретый воздух.

— Панове! — крикнул Вихура в сторону танка. — Он не просит, а приглашает. Тут его дружки такую еду готовят — на целую роту хватит.

Кос спрыгнул с танка, подошел к Лажевскому:

— Как ты считаешь? Все равно где-то надо останавливаться на обед.

— Хорошо. Здесь все готово, меньше времени уйдет. Поезжайте, а я со своими вернусь через полчаса.

— Ты куда? Голодный будешь…

— Оставите нам.

Подхорунжий приказал одному пулеметчику высадиться из коляски мотоцикла и занять пост у танка. Кивнув остальным, он дал газ и, наклонившись над рулем, помчался обратно по дороге, по которой они приехали. За ним следовали два других мотоцикла.

Танкисты, к огромной радости французов, спустились в овраг, полный зелени и солнца, запахов леса и кухни. Обед обещал быть действительно замечательным. Однако Кос уже пожалел, что согласился. Отступать же было поздно — французы обиделись бы смертельно, да и без Лажевского все равно ехать было нельзя.

Обед превратился в пиршество.

— А ба ля гер! Вив ля пэ![36] — провозглашал тосты худощавый француз, наливая одновременно из объемистого бочонка в стаканы.

— А ба! Вив! — повторяли два его товарища, лохматый и лысый, оба очень низкорослые.

С наветренной стороны догорающего костра, над которым на вертеле коптились в дыму остатки большого поросенка, сидел экипаж «Рыжего». На ящиках из-под боеприпасов лежали нарезанные ломти хлеба и обглоданные кости. Шарику отвели отдельный ящик, и он тоже пировал, громко грызя мослы.

Французы пили до дна, а танкисты поднимали стаканы и только пригубливали вино, поглядывая на Коса, который делал маленькие глотки и отставлял стакан в сторону.

— За мир! — объяснял Саакашвили. Его волосы были взлохмачены, глаза блестели. — Они пьют за победу и мир! Я не могу больше притворяться, должен выпить. — И он осушил стакан до дна.

— Эх, что они подумают о поляках, — вздохнул Вихура, но у него не хватило смелости выпить.

Густлик сначала отпивал понемногу, потом решил последовать примеру Григория и разогнался было, но сидевшая рядом с ним Гонората удержала его за руку.

— Сначала панна Гонората сама доливала, — тоскливо произнес он.

— Командир не велел.

— Командир теперь запрещает, а не помнит, как сам тогда в замке чуть не полбочки выпил, а остальное вылил.

— Помню, — сказал Янек. — Помню и запрещаю.

— И я запрещаю. Я теперь тоже власть. — Она погрозила надетой на палец гайкой. — Танковое кольцо крепче золотого.

— Катр вэн шассер, катр вэн шассер… — пели, раскачиваясь из стороны в сторону, французы веселую песенку о восьмидесяти солдатах и об их любовных приключениях.

— Где же ты моя Сулико… — вторил им Саакашвили.

Лысый француз достал откуда-то гармонь. Руки Томаша сразу же потянулись к инструменту. Но он встретил косой взгляд Коса и понял, что нельзя…

Француз, не слишком уверенно стоявший на ногах, заиграл веселый парижский вальс. Его лохматый товарищ склонился перед Гоноратой, приглашая к танцу.

Они зашуршали ногами по траве, закружились в легком облачке пыли, сбитой с высохших прошлогодних стеблей.

Саакашвили протянул руку со стаканом в сторону бочонка, и высокий налил ему вина.

Он залпом выпил до дна, отставил стакан и зааплодировал Гоноратке и лохматому французу, которые кончили танцевать. Потом и сам вышел на круг. Гармонист сменил мелодию. Теперь Гонората хлопала в такт движениям Григория. Волосы ее совсем растрепались от танца.

— Ох, панна Гонората! — вспомнил Елень. — У меня же ваша лента! Вы потеряли в генеральской машине, а я сохранил на своей груди.

Он выгреб из кармана все до дна: два пистолетных патрона, кусок кабеля, шнурок и, о ужас, целых три ленты, из которых две были голубые и только одна — красная.

Несколько трудных секунд длилось молчание, а потом — взрыв.

— Пан Густлик… Вы каждой так же… — Девушка громко зарыдала и, прикрыв лицо фартучком, побежала по склону туда, где стоял «Рыжий».

Следом за ней бросился Шарик, полагая, что это игра. Оба одновременно добежали до танка и исчезли в нем.

Заревели моторы, на краю оврага появились мотоциклы, Кос быстро встал и пошел вверх навстречу Лажевскому.

— Поешьте.

— Мои по дороге поедят, им надо сменяться. У меня полный штат людей.

— Откуда ты их взял?

— Догнал санитарные машины и забрал. Во-первых, потому что мой взвод, во-вторых — они в тыл едут. Генерал еще дал свой бронетранспортер для охраны, а в нем Лидка с радиостанцией. И та красивая врачиха спрашивала о тебе. А тут весело было? — показал он взглядом на овраг.

— Не очень, — ответил Кос.

Саакашвили в это время как раз целовался с французами, которые показывали ему фотографии, объясняя настойчиво и громко:

— Маман… Папа… Ма фам…[37]

Черешняк уже держал гармонь в руках, пробовал басы и только одному ему известным способом объяснял что-то взлохмаченному французу. Густлик подсел к бочонку и, наполнив стакан, обратился к высокому худому:

— Выпей со мной, ля франс!

Кос достал трофейную карту окрестностей Берлина.

— С какой стороны ты вернулся?

— С юга, — улыбнулся Лажевский. — Пусто.

— Наши пошли уже дальше на запад. Советские войска повернули на Берлин, поэтому, наверное, и пусто, — размышлял Янек.

— Пусто, — повторил подхорунжий. — Некого спросить о сестре.

К танку подошел Черешняк с гармонью под мышкой.

— Выменял за автомат.

— Оружие отдал?

— Да что его, мало? Я не свое давал, но он и так не взял. За одну свободу гармонь отдал.

Помогая друг другу, из оврага поднимались Саакашвили и Елень, который нес на плече бочонок.

— Экипаж! — подал команду Кос.

Все стали по стойке «смирно». Густлик секунду колебался, не зная, что делать с бочонком, но под твердым взглядом Коса поставил его на землю. Из танка выскочил Шарик и, поняв приказ, тоже сел «смирно».

В люке показалось лицо Гонораты, несчастное и мокрое от слез.

— Мне выйти?

— Нет, — приказал сержант. — Панна Гонората, к переднему пулемету. Вихура, вас команда не касается?

— Адреса прячу, гражданин сержант. Записал на случай, если когда-нибудь в Париж попаду…

— Вы поведете танк.

— Есть.

— Черешняк, на свое место.

Из леса появились французы, таща и толкая тележку, на которой был укреплен трехцветный французский флаг.

— Ву а Берлэн, ну а Пари, — сказал, объясняя жестами, высокий и направил тележку в противоположную от танка сторону. — О плезир де ву ревуар[38].

— Вив ле брав полоне![39] — выкрикнули двое других.

Они толкали тележку и, удаляясь, махали руками. Мотоциклисты и экипаж отвечали им. Только Григорий и Густлик неподвижно стояли на своих местах, потому что никто им не подал команды «вольно».

— Шарик! — крикнул Кос, стоя у башни.

Собака прыгнула на броню и исчезла в танке.

Трещали мотоциклы, заработал и мотор танка. Лажевский поднял руку, давая знать, что готов. Кос махнул ему, чтобы трогал, и только после этого приказал, не глядя назад:

— Оба на заднюю броню.

Григорий и Густлик подбежали к танку. Саакашвили вскарабкался, а Елень сделал движение, словно хотел вернуться за бочонком. В то же мгновение Янек выстрелил из пистолета и на асфальт тонкой струйкой полилось вино.

— Вихура, вперед!

«Рыжий» тронулся. Снизу, рядом с орудийным замком, выглянула Гонората:

— Я насовсем останусь?

Янек протянул руку, поднял девушку и посадил рядом с собой на башне.

— При первой же возможности ты поедешь в тыл и там будешь ждать. Последние дни самые тяжелые. У меня сейчас невеста в госпитале…

Когда он поднимал девушку, она заметила, что у командира танка кольцо на руке.

— Это от нее? — спросила Гонората.

— Это я сам сделал в госпитале и подарил ей. А теперь она дала его мне до конца войны.

Гонората придвинулась поближе и, бросив взгляд назад, почти зашептала на ухо командиру:

— Он заберет меня после войны? Можно ему верить? — Она посмотрела на гайку на пальце, подаренную ей Густликом.

Кос с грозной миной на лице оглянулся, посмотрел сверху на еще сердитых, но уже раскаивающихся виновников, а потом тихо ответил:

— Можно. Из его ста кило веса — девяносто сердечности и доброты.

### 20. Побег

В нескольких километрах от линии фронта, в придорожных селениях, в лесных ложбинах, прятались армейские госпитали. Враг не считался с международными законами, не признавал знаков Красного Креста, поэтому приходилось тщательно маскироваться от налетов авиации и в полевых условиях, днем и ночью бороться за продырявленные пулями, изодранные осколками и переломанные контузиями солдатские жизни.

Не было здесь ни комфорта, ни достатка лекарств. Сначала смерть контратаковали на прямых столах в палатках, приспособленных под перевязочные, при неровном свете тусклых лампочек, сосущих энергию полевых электростанций. Наркоз применялся в крайних случаях, обезболивание — очень редко. И опять солдат должен был проявить свое мужество и силу воли, чтобы перебороть боль.

Вентиляция не помогала — уже через час работы в перевязочных делалось душно, стоял терпкий, сладковатый запах крови и пота. Только теперь, когда дивизии перешли к преследованию врага, раненых стало поступать значительно меньше, чем при форсировании Одера и в первые дни боев на плацдарме. Этот солдат с простреленными мышцами правой руки был уже сегодня последний.

Когда ему прочищали рану, он лежал спокойно и только на окаменевшем лице, словно роса, выступали и сбегали по щекам тяжелые капли пота. Боль еще не прошла, но наконец-то наступило облегчение, и солдат поблагодарил операционную сестру чуть заметной, неуверенной улыбкой.

Фельдшер Станислав Зубрык не без труда разогнул спину, вытер полотенцем лицо, а Маруся, склонившись над раненым, заканчивала накладывать твердую повязку на простреленную руку. Несмотря на то что она сама еще носила повязку на левом предплечье, получалось это у нее по-прежнему ловко, разве только медленно.

— На сегодня все, — с облегчением вздохнул фельдшер, недавно получивший звание хорунжего.

Он снял белый халат, надетый прямо на рубашку, откинул полог палатки, впуская свежий воздух, потом надел мундир и взялся за ремень.

— Хорошая работа, — польстила ему Огонек.

— Практика, пятнадцать лет. Много людей пришлось штопать: после свадеб, крестин, в оккупации. Меня знают не только в Минске-Мазовецком, но и в Венгровском, и в Гарволинском, и даже в Лукувском повяте[40]. Но я, панна Маруся, — он понизил голос, словно доверяя ей большую тайну, — я в общем-то специалист совсем по другим делам. Вот если вы когда-нибудь соберетесь иметь сына или дочку, то прошу только ко мне.

— Ну что вы… — зарумянилась Маруся, но глаза ее все-таки радостно блеснули.

— Серьезно, рука опытная. И счастливая. Семь раз тройню принимал, не считая близнецов. — По мере того как он говорил, голос его звучал все веселее, но потом, вдруг вспомнив о фронте, хорунжий погрустнел. — А здесь… Если правду говорить, то я выстрелов боюсь. Миролюбивая натура, панна Маруся. Сколько бы я ни старался, сколько бы ни воспитывал свою силу воли, как над ухом загремит, я чуть не в обморок…

Махнув рукой санитарке и раненому, хорунжий Зубрык вышел из палатки на солнце. Рядом с Марусей остался предупредительный Юзек Шавелло, который, держа в левой руке ножницы и пластырь, а в правой — бинты, помогал ей не хуже второй операционной сестры.

— Пожалуйста. — Он подал булавку, расстегивая ее неуклюжими пальцами. — Ну и что с того, что указательный не двигается, зато средний сгибается.

Огонек заколола концы бинта булавкой и легонько хлопнула раненого по плечу.

— Готово.

Солдат зашевелился и сел на столе.

— Спасибо, сестра, — сказал он, вкладывая в эти слова душу.

— Не за что, — засмеялась девушка и потрепала его ладонью по волосам.

— И от меня спасибо. — Шавелло слегка нагнул голову, чтобы Марусе легче было ее достать.

— За что?

— За то, что вы разрешаете помогать себе во время операций.

Но Юзек не дождался ласки: неожиданно раздался шум моторов и они увидели сквозь редкий березняк поворачивающую к госпиталю колонну машин. Впереди ехали мотоциклы, в ста метрах за ними машины, замыкал колонну квадратный бронетранспортер с внушительным стволом тяжелого пулемета, торчащим над бортом. Прежде чем Маруся успела снять белый халат, санитарные машины въехали во двор между палатками.

— Расспроси их, кого они встречали, — приказала Маруся Юзеку и первой выбежала из палатки.

Из палаток выглядывали раненые и со всех сторон ковыляли навстречу прибывшим. В голубоватых полинявших пижамах из фланели они мало чем напоминали солдат, но их сердца и мысли остались прежними.

— Из какой дивизии?

— Где ранили?

— Кто из дивизии имени Ромуальда Траугутта?

— Есть кто из четвертой?

— Артиллеристы, в нашу палатку!

Нескончаемые вопросы и возгласы покрыл могучий баритон шофера:

— Отцепитесь. Фронтовиков нет. Все заключенные, из немецкого концлагеря.

Из первой санитарной машины вылезла доктор Ирена. Перед ней встал по стойке «смирно» плютоновый, командир мотоциклистов.

— Разрешите возвращаться, гражданин хорунжий?

— Куда вы торопитесь? Пообедайте в госпитале.

— Слушаюсь, — ответил подофицер и, повернувшись кругом, закричал своим: — Здесь в столовой заправимся!

Ирена заметила среди раненых рыжеволосую голову Маруси.

— Сержант Огонек, ко мне!

— Слушаюсь!

Девушка хоть и носила военную гимнастерку, но юбка и ботинки были не форменные. Все было отутюжено и выглядело даже элегантно. Ирена испытующе посмотрела на нее, заметила про себя, что у молодого командира танка неплохой вкус, и тепло улыбнулась.

— Я встретила «Рыжего» с экипажем.

— Все живы?

— Все.

— И танк получили?

— И танк. Очень милые ребята. Мы теперь с ними после вахтангури…

— Что-что? — удивленно и слегка испуганно переспросила санитарка. — Что это такое?

— Грузинский брудершафт. Мы пили великолепное вино и теперь называем друг друга по имени…

Ирена взяла Марусю под руку и, продолжая рассказывать, повела ее в сторону госпитального штаба. Когда они скрылись, Юзек Шавелло, который одним ухом прислушивался к их разговору, опять направился к машинам. Ему встретился командир мотоциклистов.

— Пан плютоновый, разрешите спросить?

— Что спросить?

— Вы, случайно, не знакомы с экипажем танка «Рыжий»?

— Как же! — улыбнулся плютоновый. — От самого Ритцена несколько дней вместе воевали. Они теперь на «Рыжем» на Берлин, в район Шпандау, пошли, с ними еще командир нашего взвода с тремя мотоциклами… А где тут пообедать?

— Я покажу.

Они посторонились, пропуская санитаров, несущих в сторону бани носилки с бывшими узниками. Потом Шавелло-младший проводил мотоциклиста и показал ему дымящуюся полевую кухню.

— Юзек! — услышал он издалека голос Маруси.

— Иду! — Шавелло бросился в направлении ее голоса.

— Важная новость. Приведи дядю к каштану.

— Я бы тоже хотел туда прийти, потому что…

— Приходи, а сейчас мигом, не рассусоливай. — Она махнула рукой, но вдруг остановила его: — Ты не знаешь, где командир этих мотоциклистов?

— Обедает на кухне.

Она быстро отыскала плютонового и примостилась на лавке рядом с ним.

— Привет, — поздоровалась она и лукаво подмигнула.

— Привет, — расплылся парень в улыбке.

— Скоро возвращаетесь?

— Вот с обедом расправимся…

— Подвезете?

— За поцелуй! И тогда хоть до самого Берлина…

Разведчик уже был готов обнять Марусю, но она охладила его пыл:

— Доедай-ка спокойно. Я скоро вернусь.

Она ловко увернулась и побежала к палатке, чтобы собрать в вещмешок всякую мелочь — все ее состояние. Она торопилась, но у самого выхода остановилась как вкопанная: на лавочке сидела Лидка!

— Привет!

— Здравствуй!

Они обнялись и расцеловались в обе щеки.

— Ой как хорошо, что я тебя встретила, Огонек. А я здесь ненадолго, раненых привезла, сейчас дальше поедем. Знаешь, я хотела тебе сказать…

— Уже знаю: все живы и здоровы и на новой машине идут на Берлин.

— Кто тебе сказал?

— Письмо получила, — солгала Маруся и вдруг задумалась. — Ты куда теперь едешь?

— В штаб армии.

— Когда генерала увидишь?

— Вечером. Я хотела тебе сказать…

— Лидка, милая, у меня к тебе огромная просьба. Возьми этот конверт, отдай генералу и скажи, что командующий армией…

— Какой армией?

— Нашей, советской. Скажи, что он навещал раненых в госпитале, а я обратилась к нему с рапортом, и он сразу подписал.

Лидка взяла серый прямоугольник, наискось прошитый белыми нитками и с сургучными печатями на углах, минуту как бы взвешивала его на руке, прислушиваясь к нетерпеливому рокоту машин, и тихо сказала:

— Хорошо. Я передам генералу. До свидания, Маруся… У меня там шофер очень спешит…

Она повернулась и побежала, а Огонек осталась стоять с вытянутой для прощания рукой. С минуту еще она смотрела в сторону машины, потом заторопилась к березняку, а оттуда узенькой тропинкой стала подниматься в гору.

Над лесистой долиной, в которой расположился госпиталь, нависала плоская возвышенность. На самой вершине рос развесистый каштан, его липкие, блестящие в лучах солнца почки выпустили уже небольшие зелененькие лапки листьев. Под деревом лежал огромный валун. На этом сером граните Маруся не раз сидела в свободное время и, глядя на зеленеющее дерево, думала о весне, которая идет на смену военной зиме, о своей будущей судьбе.

Когда она прибежала, ее уже ждали оба Шавелло. Быстро обменявшись добытыми сведениями, они склонились над трофейной дорожной картой. Камень послужил им столом для импровизированного штабного заседания.

— Мы должны были вступить в Берлин с востока, а теперь надо изменить план, — начала Маруся. — Шпандау расположен на противоположной стороне.

— Значит, нам надо с запада подходить, — согласился Константин Шавелло, показывая направление концом орешниковой палки, которая после ранения заменяла ему костыль.

— Транспорт обеспечен. Мотоциклы ждут, — похвалилась Маруся.

— Оружие бы пригодилось, — сказал Константин.

— Где там! Без военной формы сразу сцапают, — огорчился Юзек.

— У меня есть план, — предложила Маруся. — Если бы вы, товарищ сержант, отвлекли кладовщика…

— Неплохой план. А кладовщика я займу, не беспокойся, — прервал ее Шавелло, снимая и пряча в карман очки. — Только хорошо бы для панны Маруси нашу форму достать, польскую.

— Зачем?

— На контрольных пунктах у союзников реже документы спрашивают, чем у своих…

Еще несколько минут они уточняли детали плана. Главный вопрос — бежать или не бежать — они уже решили четыре дня назад, в тот самый день, когда у Маруси затянулась на плече рана от удара штыком, а сержант Шавелло начал ходить. Все трое сошлись на том, что не для того они все эти годы воевали, чтобы в самый последний момент отлеживаться в госпитале. Однако им хотелось не просто на фронт, а в свою часть. Чтобы не напороться на патрули и не попасть под арест, им нужно было знать точно, где находится их часть. Быстрота и расчет затеи давали некоторые шансы на успех. Они уже давно расспрашивали всех шоферов, привозивших раненых, но посчастливилось им лишь сегодня.

После совещания в тени каштана первым побежал вниз Юзек, придерживая руками больничные брюки, слишком просторные для его фигуры. Обежав вокруг всего госпиталя, он очутился у вещевых складов, проскользнул внутрь огромного, похожего на ригу, помещения, прикрытого сверху толстым брезентом, и попал в царство простыней, пижам, рубашек и кальсон.

В палатке с многочисленными стеллажами, увешанной множеством мешков с солдатским обмундированием, восседал за столом сам кладовщик, а точнее кладовщица, могучая женщина с капральскими погонами и с генеральской фигурой. Голову ее украшала причудливая прическа с мелкими, как у молодого барашка, завитками. Кладовщица была так занята или, быть может, хотела выглядеть очень занятой, что вообще не обратила внимания на вошедшего.

— Рядовой Юзеф Шавелло, разрешите войти, — рявкнул тот, вытянувшись по стойке «смирно».

— Ну?

— Мне бы нужно… — Он протянул руку в сторону мешков ближайшего стеллажа.

— Не тронь. Там бабье обмундирование. Чего тебе?

— Куртку порвал, в спину задувает.

— Так и говори. Вот иголка, вот нитки. Садись и шей.

— Слушаюсь.

Кладовщица снова принялась пересчитывать вороха привезенных из прачечной кальсон, каждый десяток она откладывала в сторону и записывала в густо разлинованную, большую, как простыня, ведомость.

Как и минуту назад было с Юзеком, она не обратила никакого внимания и на Константина Шавелло, который, чуть прихрамывая, вошел и встал перед ней, опираясь на свою орешниковую палку. Не обязана она замечать людей, когда на голубых пижамах отсутствуют необходимые атрибуты, к тому же в госпитале по-другому различают звания.

— Вот… — начал сержант глубоким басом.

— Чего еще? — оборвала она его. — Недавно меняли! Ничего не дам.

— Ну и не надо, — ответил он спокойно и сделал шаг в сторону стола. — Я вот смотрю и думаю: какая вы, пани капрал, бледная. Потому что в палате сидите, солнечных лучей не видите.

— Война, не время загорать, — отрезала та, нахмурив брови, и быстрым взглядом смерила Шавелло с ног до головы, стараясь разгадать намерения раненого.

— Война кончается, — продолжал Константин с мягкой улыбкой. — Можно иногда позволить себе прогулку.

— Прогулку? — Кладовщица перестала считать и в задумчивости поплевала на химический карандаш.

— Один сержант, человек уже немолодой, но еще бодрый, хотел бы вам, пани капрал, кое-что сказать…

— Пусть говорит.

— Не здесь, — твердо ответил Константин. — Есть вещи, о которых можно говорить только на лоне природы, на весеннем солнце, а не тут, извините за выражение, на фоне подштанников, хоть и недавно выстиранных.

Кладовщица вышла из-за стола и внимательно осмотрела сержанта. Не часто приглашали ее на прогулки, и теперь удивление боролось в ее сердце с надеждой. Надежда, видимо, победила.

— Катажина. — Она протянула руку с выпачканными химическим карандашом пальцами.

— Константин. — Сержант склонился, поцеловал ее руку и шаркнул голыми пятками в больничных тапочках, изображая щелчок каблуками и стараясь быть как можно элегантнее.

— Шьешь, малый?

— Шью, — ответил из угла Юзек.

Она на секунду задумалась, не следует ли подождать, пока он кончит, но уж очень интересно было узнать, что этот сержант ей скажет. Она махнула рукой и решила:

— Ну, шей пока что.

Подталкивая перед собой Константина, она вышла из палатки, тщательно зашнуровала выход и продела дужку огромного замка в скобки верхней части полотнища. Теперь можно было не сомневаться, что никто сюда не проскользнет. Она еще раз посмотрела на сержанта, и при солнечном свете он показался ей более симпатичным, чем в палатке.

— Ну, если идти… — Она чуть оттопырила левый локоть.

— Так идти, — закончил Константин, беря ее под руку и направляясь в тень деревьев.

— В лес ведете? — заметила она строгим голосом.

— Да, — ответил он. — Пани Катажина, война заканчивается. Весна. Каждая птаха — ласточка, скворец, жаворонок, воробей, сойка, сорока, аист…

— Пан сержант, короче! — Кладовщице не терпелось ускорить события.

— Каждая птаха, — согласился Константин и продолжал, — гнездо вьет.

— Ну и что?

— А то, что человек, который, кстати, мудрее птахи, тоже о будущем думать должен… — продолжал Шавелло, намереваясь сделать с Катажиной небольшой крюк по лесу, но, заметив у кухни среди стволов худенькую фигурку Маруси, повернул обратно.


Огонек примчалась к больничной столовой под брезентовой крышей как раз вовремя: мотоциклисты, сидя за длинным узким столом, сбитым на скорую руку из необструганных шершавых досок, уже заканчивали обед. Плютоновый глотал последние куски, когда к нему подошел оружейник, пожилой мужчина с тремя автоматами на плече. В двух шагах за ним стояла Маруся с охапкой магазинов.

— Санитарка сказала, что вам они пригодятся.

— Нам? — спросил удивленный плютоновый, но, увидев знаки, которые подавала ему девушка, сразу изменил тон: — Ах да, конечно…

— Так берите. Война кончается, скоро инвентаризация, а у меня на складе излишки.

Оружейник повернулся и пошел, а Маруся, бросившись за ним, все-таки успела шепнуть:

— Через пятнадцать минут около высотки с каштаном на вершине…

Пробегая мимо вещевого склада, она дала знак Константину, чтобы поторапливался. Шавелло кивнул головой: мол, понял. Кладовщица не заметила их сигналов, она как раз открывала замок, а затем, не переставая смеяться, начала расшнуровывать палатку.

— Вы очень добрая, пани Катажина.

— Значит, сразу после ужина? — Она подала руку для поцелуя. — Интересно, что вы еще скажете…

В углу палатки на табуретке скромно сидел Юзек Шавелло. Сосредоточенно, с большим старанием он завязал узелок и отгрыз нитку.

— Готово?

— Так точно. Спасибо, пани капрал, вот иголка, вот нитки.

— Хорошо, хорошо, сынок, — ласково сказала кладовщица и вновь принялась пересчитывать белье, но работа уже не клеилась. Она прервала счет, улыбнулась сама себе и, вынув из кармана зеркальце, стала поправлять прическу.

Молодой Шавелло у выхода еще раз попрощался и, выскользнув из палатки, не торопясь обошел вокруг нее. Убедившись, что его никто не видит, он отыскал конец шнура, который высовывался из-под брезента, потянул за него и скрылся в густых зарослях орешника на краю леса. Затаившись в зелени кустарника, он начал осторожно подтягивать шнур, как рыбак, который уверен, что у него на крючке большая рыба. Наконец он подтянул к себе ползущие по траве три объемистых мешка. Плотно свернув их, Юзек схватил «улов» под мышку и, теперь уже не теряя времени, нырнул в березняк.

Между стволами по густой траве шествовала пара влюбленных желтоклювых скворцов — они шли дружно бок о бок и заглядывали под прошлогодние листья. Примчалась белка, выкопала что-то из-под пенька и исчезла, оставив на забаву ветру клочок рыжего пуха из своей зимней шубки.

На вершине березы застрекотала сорока, возвещая о приближении фельдшера Станислава Зубрыка. Хорунжий прогуливался по весеннему перелеску, то ускоряя, то замедляя шаг; иногда даже останавливался. Он наслаждался этой минутой отдыха. Особенно радовала его тишина. Далекий рокот самолетов и еле слышный гул орудий еще более подчеркивали ее.

Тропинка медленно взбиралась вверх и вскоре привела Зубрыка на самую вершину высотки. Там он присел, чтобы рассмотреть молодую поросль у старого каштана, растущего здесь с давних времен. Осенью плоды его рассыпались по склонам возвышенности, застряли в ямках и проросли, и теперь маленькие деревца разворачивали свои зеленые пятипалые лапки.

Хорунжий поднял голову и остолбенел: на березе, стоявшей в двух шагах от него, на которой еще минуту назад были только зеленые листочки, вдруг словно выросли две больничные куртки и пара брюк. Он поднял руку и, кто знает, может быть, даже перекрестился бы, чтобы отогнать злых духов, если бы не увидел за густыми кустами Марусю, застегивающую мундир, а потом через мгновение, приподнявшись на носках, и обоих Шавелло, старого и молодого.

— Эй! — обрадованно крикнул он. — Я гуляю. Вы что, тоже?

— Да, но… — начала Маруся.

— Вы, товарищ хорунжий, туда? — спросил Константин Шавелло и показал рукой в глубь леса, а когда фельдшер кивнул головой в знак согласия, сержант добавил: — А мы как раз оттуда.

Хорунжий в недоумении пожал плечами и пошел дальше. Но сделав несколько шагов, вдруг вернулся.

— А что означают эти пижамы на дереве? И, собственно говоря, почему пани Огонек в польской форме, а не в своей? А?

Воцарилась тишина. Хорунжий заметил, что от него что-то прячут, а приглядевшись внимательнее, понял, что его подчиненные прячут автоматы.

В этот момент на дорогу выкатили мотоциклисты и притормозили, как это было условлено, около высотки.

— Эй, заговорщики, готовы? — выкрикнул плютоновый, стараясь перекричать тарахтение выхлопных труб.

— Удираете из госпиталя? Куда? — забеспокоился хорунжий.

— В Берлин, — ответила Маруся, делая несколько шагов в сторону от дороги.

— Но ведь там идут ожесточенные бои!

— Вот поэтому мы и удираем, — объяснил старший Шавелло и пошел за Марусей.

— С меня же начальник госпиталя голову снимет, когда узнает, что вы убежали, а я вас не задержал. Может даже расстрелять.

— Возможно, — согласился сержант.

— А вы, товарищ военфельдшер, давайте с нами!.. — предложила Огонек и улыбнулась.

— Я? — Зубрык даже пошатнулся от страха.

Во время этого разговора беглецы все ближе подходили к мотоциклам. Огонек, так и не дождавшись ответа на свое предложение, козырнула хорунжему и ловко вскочила в коляску мотоцикла. Ее примеру последовали оба Шавелло. Молодой помог старому, которому все еще немного мешала раненая нога.

И тут Станислав Зубрык принял героическое решение: с отчаянием на лице он вскочил на седло последнего мотоцикла и движением, полным решимости, натянул фуражку по самые уши.

### 21. Пивная

На трофейных дорожных картах, которыми пользовались Янек и Даниель, Берлин был похож на огромного шестипалого паука. С запада как можно ближе к центру города старались дотянуться леса и продолговатые озера. Коротко посовещавшись перед выездом из Крейцбурга, беглецы решили использовать одну из этих зеленых полос, чтобы проскользнуть между Хеннигсдорфом и Шеввальде и подойти к Шпандау около кладбища.

А оттуда всего лишь шаг до района расположения нашей артиллерии. Генерал говорил, что, если не удастся обойти врага, придется его отбросить. Однако Янек и Даниель решили, что следует избегать этой крайности, а подхорунжий искренне признал тактику поручника Козуба выше своих стремлений решать задачи путем стремительных лобовых атак.

Свернув с главного шоссе на юг, они вскоре попали в довольно пустынный район. Дивизии, преследующие врага, продвинулись далеко на запад, штурмующие Берлин полки вступили уже на улицы города. Освобождая дом за домом, они замыкали кольцо окружения и перемещались на юг и восток. Дивизионы дальнобойной артиллерии заняли позиции на полянах и давали о себе знать только глухим гулом залпов и шелестом крупнокалиберных снарядов.

Не встречая почти никого, кроме грузовиков с боеприпасами, «Рыжий» двигался по боковому шоссе в сопровождении двух мотоциклов. Третий, выделенный в разведку, шел впереди, но вдруг развернулся и помчался навстречу танку. Его место, прибавив газу, сразу же занял другой мотоцикл, а Лажевский проскочил рядом с гусеницей, круто развернулся, догнал танк, выровнял скорость и жестами объяснил Янеку, что тут недалеко можно заправиться.

— Хорошо! — крикнул Кос и кивнул головой.

На ближайшей развилке они свернули влево и остановились у заправочной станции на окраине небольшого городка. Сотни две домишек под красной черепицей дремали внизу на пологих склонах холмов, окружавших небольшое озеро. Отсюда они казались игрушечными, как на макете, сделанном старательным учеником.

Белые флаги — простыни, полотенца, — привязанные к жердям, прутьям, развевались на всех домах, свисали из окон. На пустынных, словно вымерших улицах легкий ветер покачивал эти знаки капитуляции.

Несмотря на тишину и отсутствие на улицах людей, два разведчика с автоматами стояли по обе стороны от станции.

— Бензин, масло, нефть — все, что хочешь, — снимая шапку, сказал Магнето спрыгнувшему с брони Косу. — Электричества нет, но ручные насосы работают.

— Вихура, — приказал Янек, приглаживая ладонью волосы, растрепанные только что снятым шлемофоном, — наполняй основной и запасные баки, чтобы на весь Берлин хватило…

Густлик и Саакашвили тоже спрыгнули на землю и стояли теперь рядом с танком, не зная, что делать.

— Пойдем осмотрим город, — предложил Лажевский Косу.

— Пива бы выпить… Ладно. Капрал Вихура, остаетесь за старшего, — приказал Янек.

— Слушаюсь. — Шофер по-военному вытянулся и, подождав, пока Лажевский и Янек отойдут на несколько шагов, заметил: — А еще друг называется. Дает он вам прикурить.

— Не твоя забота. Сами разберемся, — проворчал Густлик и потянул за собой Григория в сторону площадки для мытья машин; там он стянул с себя гимнастерку и рубашку и начал отворачивать кран.

— Что делать будем, чтобы опять было хорошо? — спросил Григорий.

— Сперва водички на башку, — решил Елень, подставляя голову под холодную струю.

Вихура поглядывал на друзей, придерживая конец шланга у горловины бензобака; Томаш старательно перекачивал горючее в баки, а Гонората смотрела то на одного, то на другого и наконец спросила:

— Может, мне за пана Густлика у командира прощения попросить?

— Вы, панна Гонората, о себе заботьтесь, из-за вас да из-за этого черного кота все и началось, — ответил капрал.

— Он меня отослать хотел.

— Ну и правильно, — подтвердил Томаш.

— Но почему же к немцу, да еще к ефрейтору, когда я у генерала служила!

— Среди ефрейторов больше хороших людей, — объяснил Черешняк. — Я этого Кугеля знаю. Он ради плютонового Еленя все сделает и зла вам, панна Гонората, не причинит.

Девушка задумалась. Командир танка говорил ей то же самое. Вон они с подхорунжим идут по пустынной, медленно сбегающей вниз улице. И собака с ними — мчится впереди.

Гонората, в яркой цветастой юбке, была видна снизу с улицы. А над крышами домов вырисовывалась на фоне неба заправочная станция; рядом с ней танк — могучий, красивый — выставил вперед ствол, словно гусар копье.

Ветер перекатывал по улице сорванный где-то плакат, на миг прижал его к остову сгоревшего автомобиля. Огромные черные буквы, словно эхо, повторяли вопли фашистских демонстраций: «Единый рейх, один фюрер». Порыв ветра сильнее рванул белые флаги, громче взвыл в пустых проемах окон и дверей.

Казалось, что из-за занавесок, из глубины темных комнат, пристально смотрят чьи-то глаза. Лажевский пнул жестяную консервную банку, чтобы хоть чем-нибудь нарушить гнетущую тишину. Шарик расценил это как приглашение к игре и погнал банку за угол дома. Кос и Лажевский рассмеялись и побежали за ним. Собака покатила банку лапами, Янек остановил ее, как футбольный мяч, и послал вперед Лажевскому. Один в комбинезоне, другой в маскхалате, надетом поверх обмундирования, оба с непокрытой головой, с взъерошенными от ветра волосами, они играли в футбол. Если бы за их спинами торчали не автоматы, а висели школьные ранцы, они бы вполне сошли за мальчишек, только что выбежавших из школы.

Вдруг дверь одного дома хлопнула. Что это, ветер или человек?

Они продолжали играть, обводя Шарика и все дальше продвигаясь по улице. Но после одного паса подхорунжий, вместо того чтобы отбить банку, остановился у витрины и позвал Янека. За окном, пробитым несколькими пулями, стояли пирамиды одинаковых стеклянных банок с надписью «Искусственный мед». Посередине, между горками искусственного меда и четырьмя большими пчелами, очень похожими на гитлеровских орлов со свастикой, висела огромная олеография, изображающая выступающего Гитлера с широко открытым ртом, вытаращенными глазами и вскинутой вверх рукой.

— Видел гада? Видно, наши быстро в город ворвались, лавочник снять не успел. — Магнето потянулся к кобуре.

— Не стоит, — удержал его Кос. — Зачем дырявить бумагу? Пива бы выпить.

Лажевский внимательно осмотрелся. Напротив стоял открытый настежь магазин с велосипедами, но на поперечной вымощенной булыжником улице, слегка поднимающейся вверх, находилось как раз то, что они искали.

— Наверное, там.

— Проверим.

«Пивная» — было написано на вывеске золотыми буквами. Вниз вели две ступеньки, за которыми была тяжелая дверь с медной ручкой, отполированной за многие годы тысячами рук. Зазвенел колокольчик, когда они толкнули дверь и вошли.

Стены пивной были темные, над коричневыми столами из толстых досок и тяжелыми табуретами нависали готические своды. Сразу после яркого солнечного света пивная показалась вошедшим мрачной, но тут же они увидели на стойке горящую свечу. За прилавком стояла толстая, обрюзгшая женщина в мужском пиджаке. В глубине зала над недопитыми кружками молча сидели несколько посетителей, которые даже головы не повернули в сторону вошедших. Кос и Лажевский сели в углу у двери, спиной к стене, так, чтобы видеть весь зал.

Подошла девушка в фартуке и в короткой, едва доходящей до колен юбке.

— Две кружки и воды, — заказал Кос.

— Сейчас, — вежливо ответила официантка.

Стуча ботинками на толстой деревянной подошве, она подошла к стойке, налила и принесла пиво и воду.

Янек поставил миску с водой на пол, Шарик начал лакать, не спуская глаз с немцев — он чуял чужой запах. Янек и Даниель пили молча, наслаждаясь холодным, с горчинкой пивом. От стойки долетало легкое позвякивание стекла о металл, а со стороны столиков слышался приглушенный разговор.

— Еще… еще две кружки, — сказал Лажевский.

Официантка принесла пиво, с опаской поглядывая на собаку, собрала пустые кружки и вытерла стол. Кос протянул ей два оккупационных банкнота. Подхорунжий поднял свою кружку и, посмотрев на свет, заметил:

— Скажи ей, чтобы наливала как следует. Половина — пены.

Девушка широко открыла глаза и, подбежав к стойке, шепотом, который был слышен во всем зале, сообщила своей хозяйке:

— Там поляки.

Седой, наверное самый старший из немцев, тут же поднялся и, отчетливо выговаривая слова, заявил:

— Город уже капитулировал.

— Оружие? — спросил Кос.

— У нас нет…

— Проверь, нет ли у них оружия, — приказал Кос Шарику.

Собака, обнюхивая воздух, начала обходить зал. Наступила гнетущая тишина. Все остолбенели. У последнего столика в самом углу овчарка остановилась и угрожающе зарычала. Янек и Даниель мгновенно поднялись со своих мест и перекинули на грудь автоматы. Кос подошел на несколько шагов и повторил:

— Твое оружие.

Высокий мужчина приподнял полу пиджака, вынул из-за пояса пистолет и, держа его за ствол, протянул Косу. Тот забрал оружие.

— Это чужой, — объяснил седой.

— Дай ему в зубы, — посоветовал Лажевский. — Чтобы в следующий раз умнее был.

— Идем, — не отвечая на предложение, сказал Янек.

— Не допьешь? — удивился Магнето, протягивая ему кружку с пивом.

— Нет. Наши уже, наверное, заправились.

Янек придержал двери, чтобы пропустить подхорунжего, который в правой руке нес автомат, а в левой полную кружку пива. Кос отпустил дверь, она с треском захлопнулась. Шарик несколько раз оглянулся назад.

Кос и Лажевский возвращались задумчивые.

— Черт бы их побрал! — сказал вдруг Кос, останавливаясь. — Помнишь, что ты говорил в лагере?

— Передушить их всех, пока не поздно? Глупо.

— А тот, в углу, пистолет прятал. Кому предназначались эти пули?

— Говорил тебе: дай ему в зубы.

Из-за угла, из того самого переулка, где они недавно играли в футбол консервной банкой, выкатился черный кружок и покатился по асфальту улицы. Ударившись о бровку тротуара, он разбился на мелкие части. За ним катились другие. Шарик тявкнул, побежал и, подпрыгивая, пытался хватать кружки зубами — второй, третий, четвертый.

Кос, свернув в переулок, увидел Саакашвили и Еленя, сидящих в дверях магазина патефонов. Рядом с ними на пороге лежали две высокие стопки грампластинок. Они брали их по одной, аккуратно вынимали из конвертов и движением искусных игроков в кегли пускали вниз по асфальту. Танкисты были так увлечены этим занятием, что только в последнюю минуту заметили подходящего командира.

— Зачем бьете?

— Да здесь одни марши, — объяснил застигнутый врасплох Густлик. — А они теперь ни к чему.

— Перестаньте. Нашли забаву!

— Хотите по глоточку? Холодненькое. — Лажевский протянул им кружку пенящегося пива.

— Нет, — категорически отказался Густлик.

— Нет, — повторил Григорий, облизывая губы и проглатывая слюну.

— Мы вот, Янек, навстречу вам вышли, — начал Елень, — сказать хотели, что теперь ни капли в рот не возьмем.

В начищенных сапогах, со сверкающими бляхами на ремнях, они стояли по стойке «смирно».

— Ни капли? Никогда? — Кос прищурил глаза.

— Никогда, — подтвердил грузин.

— Разве уж какой холерный случай подвернется… — внес поправку Елень.

— Кажется, сейчас подвернется такой случай, — сказал Кос, заметив гостей, и быстро зашагал в сторону танка.

К заправочной станции подъехали три грузовика. К последнему был прицеплен фургончик с гордо торчащим французским флагом и надписью на борту «В Париж».

— Привет, союзники! — закричал водитель с льняными волосами, вылезая из кабины первого грузовика. — Заправиться бензинчиком дадите?

— Откуда и куда едете, ребята? — спросил Кос.

— А ты кто такой — вопросы задавать?

— Командир, — объяснил Густлик. — Он имеет право спрашивать.

— Да, командир, — подтвердил Григорий.

— Вашим артиллеристам снаряды возили.

— Стодвадцатидвухмиллиметровые гаубицы?

— Точно.

— Где стоят?

— Как в Шпандау за поперечное шоссе проедешь, так сразу слева…

— А теперь куда?

— На тот берег Одера.

— Через Ритцен?

— Да.

Чтобы не терять времени, русский, не прерывая разговора, вставил конец шланга в горловину бака. Вихура качал насос.

— Заберете с собой девушку?

— Красивая?

— Пусть тебя это не волнует, — вмешался Елень. — Пощупай. — Он согнул руку, напрягая мускулы. — Мою девушку повезешь, понял?

Саакашвили привел Гонорату. Она с любопытством посмотрела на молодого симпатичного шофера с грузовика, а затем отвернулась, делая вид, будто плачет.

— Мало того, что к немцу, — всхлипывая, жаловалась она, — так еще и большевики меня повезут.

— Девушка, что с вами? — растерялся водитель. — Довезем, честное комсомольское, довезем.

— Хватит! — крикнул Янек. Бак был уже полный, красноармеец этого не замечал, а Вихура продолжал качать, и бензин лился через край.

— Что он сказал? — допытывалась Гонората.

— Сказал, что, ей-богу, довезет, — перевел Густлик с русского на польский.

Из фургончика, прицепленного к последнему грузовику, выглянула заспанная физиономия долговязого француза, видимо только что проснувшегося. Он протер глаза, все еще не веря, что это не сон. Наконец соскочил на землю и подошел к стоящему недалеко от грузовика Вихуре.

— Бонжур, это вы?

— Мы, — ответил капрал. — Не в ту сторону вас везут.

— О ля-ля, а нам в Париж!

И он, и его два спутника очень расстроились, узнав, что они случайно перепутали дорогу. Торопясь, они начали отвязывать свой фургончик и наконец откатили его на обочину.

— Попробуйте, — угостил их Лажевский кружкой пива, которую он все это время терпеливо держал в руке.

— Бон, — оценил длинный, жадно выпив половину.

— Бирштубе, пивная, — показал рукой Магнето. — Но возьмите с собой на всякий случай эту игрушку. — И он протянул французу отобранный у немца пистолет.

— Нон. Жамэ. Ну не сом па сольда. Вив ля пэ! — заулыбался длинный, объясняя, что никогда-никогда он не возьмет в руки оружие, что они не солдаты и что да здравствует мир.

— Трогаем! — подал команду Кос.

— Давай! — поддакнул Лажевский.

Двигатели заработали почти одновременно. Экипаж танка и мотоциклисты заняли свои места. И только Густлик стоял еще у советского грузовика и разговаривал о чем-то с уже усевшейся в кабине Гоноратой. Они долго жали друг другу руки, потом неловко поцеловались.

Советские грузовики двинулись на восток, а мотоциклы и танк — в противоположную сторону, свернув затем на юг.

Трое французов все еще стояли около своего фургончика. Они смеялись и громко перешучивались. Затем длинный показал рукой на запад и впрягся в фургончик. Двое его друзей, взявшись за задние колеса, не пускали его.

Еще минуту они стояли, а затем, выяснив окончательное мнение, сделали небольшой крюк и свернули на улицу, сбегающую вниз. Фургончик, как они его ни удерживали, все быстрее катился как раз в ту сторону, где на металлической вывеске виднелась золотистая надпись: «Бирштубе».


Некоторое время в кабине грузовика — если не считать шума мотора — стояла напряженная тишина. Русоволосый шофер не обменялся пока ни единым словом с Гоноратой. Однако оба искоса поглядывали друг на друга: она настороженно, а русский парень — прикидывая, с чего начать разговор.

— Красивая дорога, — проговорил он.

Опять воцарилась неловкая тишина. Потом Гонората набралась смелости и показала пальцем за окно кабины:

— Цветы.

— Любишь цветы? — обрадовался шофер и затормозил.

Вылезая из кабины, он увидел, как Гонората перекрестила его.

— Ты чего это?

— У нас в деревне говорят, что большевик не страшен, если его перекрестить.

Шофер весело рассмеялся, сорвал на обочине несколько голубых анютиных глазок и подал их девушке.

— А у нас говорят: полька не страшна, если ей цветок подарить.

Впереди из-за поворота неожиданно выскочило несколько мотоциклов. Они быстро приближались. На стволах их автоматов поблескивало солнце.

— Ложись! — Шофер потянул Гонорату за руку, чтобы ее не видно было из кабины, а сам схватил автомат, отвел затвор, но через минуту разглядел, что это свои, и отложил оружие. Однако дал знак Гонорате, чтобы она не показывалась, и захлопнул дверь кабины.

Подъехав, мотоциклисты остановились, а ехавший впереди плютоновый спросил:

— На Шпандау правильно едем?

— Правильно.

— Польский танк номер сто два случайно не видели? — высоким голосом спросил из коляски молоденький солдат, очень похожий на девушку.

— Пять минут, как распрощались. Вместе горючее брали. Там еще мотоциклисты с ними были.

— А командир у них какой? — забеспокоился плютоновый.

— Нормальный. Только у него вот здесь, — шофер показал на рукав гимнастерки, — как у генерала.

— Спасибо.

Они пожали друг другу руки, русский водитель влез в кабину, и грузовик уехал.

— В кабине у этого русского какая-то девушка пряталась, — сказал сержант Шавелло, который слез с мотоцикла и подошел ближе.

— А он не узнал, подумал, что я парень, — радовалась Маруся. — Сейчас «Рыжего» догоним.

— Я дальше не поеду, — неожиданно, но весьма решительно заявил плютоновый.

— Почему?

— Лучше в пекло, чем туда. Если подхорунжий Магнето узнает, что я свернул с дороги…

— Что правда то правда, — согласился Шавелло.

— Пешком дойдете, тут недалеко.

— Тогда пошли, — начала подгонять Маруся.

— Поцелуй обещала, — напомнил плютоновый. — Нет-нет, не такой, — запротестовал он, когда Маруся послала ему воздушный поцелуй.

— Если довезешь — поцелую. Тут недалеко.

Хорунжий Зубрык и Юзек Шавелло уже подошли к ним, и теперь все четверо энергично зашагали вперед. Сержант немного хромал, но все равно задал всем такой высокий темп, что фельдшер вынужден был время от времени бежать, чтобы не отстать. Молодой Шавелло поглядывал за ним и, будто бы в ожидании хорунжего, обрывал на обочинах анютины глазки.

Одно дело на колесах, а другое дело ногами дороги мерить. Пешеходу дорога всегда длинной кажется. Они основательно попотели, пока наконец не увидели городок. На заправочной станции с конца шланга еще капали в подставленное ведро капли бензина, но танка с мотоциклами, конечно, уже не было.

— Только что уехали, — расстроилась Маруся.

— Обойдем город, на дорогу выйдем — может, кто и подвезет, — вслух рассуждал Константин.

— Через город быстрее, — согласилась Маруся.

— Без особой нужды между домами лучше не лазить.

— Тишина такая, словно вымерли все, — отозвался Юзек.

Он все еще прятал в ладони анютины глазки, не решаясь подарить их девушке. Наконец начал медленно вытягивать руку из-за спины, но внезапно отдернул ее и шагнул за бензоколонку — снизу долетел приглушенный пистолетный выстрел, потом один за другим еще два.

Сержант тоже встал в укрытие. Фельдшер отбежал под прикрытие каменного гаража для мойки машин. Маруся присела за бензоколонкой и, пользуясь случаем, взглянула в разбитое зеркальце на красной жести — хорошо ли ей в польской форме?

С той стороны, откуда долетел звук выстрелов, они услышали медленный, но все убыстряющийся стук. Из боковой улочки на главную выехал фургончик и ударился в витрину. Зазвенело разбитое стекло, и все стихло.

— Бежим? — спросил Зубрык.

— Конечно, — ответил Шавелло и приказал: — Юзек, пойдешь справа, обеспечишь левый фланг, а панна Маруся — правый.

Втроем они начали спускаться по улице, держа оружие наизготовку.

Фельдшер, который предложил бежать в противоположном направлении, минуту колебался, но, не желая остаться один, вынул пистолет и, подпрыгивая, побежал за ними посередине улицы.

Огонек первая увидела убитых и указала направление. Короткими перебежками они добрались до места происшествия и остановились у пивной. Маруся и оба Шавелло втиснулись спинами в углубления стены и наблюдали за окнами. Автоматами они прикрывали друг друга и Зубрыка, который, склонившись над лежащими, проверял, не остался ли кто в живых.

Вдруг Юзек вскинул автомат и выпустил короткую очередь в направлении крыши. Из окна мансарды выпал черный немецкий автомат. Соскребая рыжую пыль с черепичной крыши, он покатился вниз и шлепнулся на мостовую почти рядом с Зубрыком. Однако на этот раз фельдшер не испугался, а только отодвинул оружие от себя, не прерывая осмотра. Через несколько секунд он встал и громко объявил:

— Им уже ничем не поможешь.

Из того же окна, откуда выпал автомат, вывалился человек и повис на подоконнике вниз головой. Фельдшер посмотрел на него, потом на оружие у своих ног, колени у него подогнулись, и он стал медленно оседать.

К нему подбежала Огонек, поддержала его и подала недопитую кружку с пивом, стоявшую на бровке тротуара. Фельдшер жадно глотнул.

— Нечего тут больше делать, — сказал сержант — Нас слишком мало, чтобы овладеть городом…

Маруся подняла немецкий автомат и сунула его в руки хорунжему.

С большими предосторожностями они двинулись назад. Вновь прошли мимо фургончика с трехцветным флагом, который въехал в витрину, полную банок искусственного меда и украшенную четырьмя огромными пчелами, похожими на гитлеровских орлов со свастикой. Между пчелами, видимо, недавно висел портрет, потому что на стене белело четырехугольное пятно.

— А их, наверное, дома ждут, — вздохнула Маруся.

— Неспокойное время, — ответил Юзек.

— На велосипедах сподручнее будет, чем пешком, — заметил Константин.

Из разрушенного магазина они взяли по велосипеду. Юзек нашел для Маруси дамский и прикрепил рядом со звонком помятый букетик анютиных глазок. Потом выкатил еще один, юношеский, для Зубрыка.

— А этот, сверху, в меня метил, а? — Фельдшер при одном воспоминании об этом вытер пот со лба.

Быстро крутя педали, он помчался следом за обоими Шавелло и Марусей, которые съезжали вниз по главной улице, внимательно наблюдая за подозрительно поблескивающими окнами.

### 22. Между фронтами

Некоторое время они ехали по шоссе, затем свернули на проселочную дорогу и углубились в лес. Это не был Бескидский или Тухольский бор, он ничем не напоминал и Уссурийскую тайгу, но все же это был лес.

Дорога, прикрытая тенью, была едва ли на один-два метра шире просеки. Низкое солнце освещало вершины, румянило стволы сосен, а внизу царил сумрак. Два мотоцикла из головного охранения все чаще терялись в зелени и все реже мелькали на солнечных пятнах.

На «Рыжем» все люки были открыты, но на башне дежурил только Янек. Остальной экипаж находился внутри, и оттуда доносились слова песни и звук гармошки.

— Кончайте петь! — крикнул Кос.

Пение смолкло, и из соседнего люка показалась голова Вихуры.

— Тебе не нравится?

— Вы так орете, что не слышно выстрелов, а бой близко.

Действительно, гул орудий и сухая барабанная дробь станковых пулеметов теперь стали слышны более отчетливо.

— Близко бьют, — забеспокоился капрал.

— Как на войне, — буркнул командир танка.

Он взглянул на Марусино колечко, и внезапно такая тоска охватила его, что он даже почувствовал как бы укол иглой в сердце.

— Янек, — вспомнил Вихура, — правда, ты тогда в Сельцах выхлопную трубу шарфом заткнул?

— Экипаж, по местам! — скомандовал Кос, заметив знак Лажевского, и соскользнул вниз.

Люк захлопнулся, внутри потемнело и стало тихо. Густлик смотрел через прицел, конец ствола описывал плоскую восьмерку.

Янек внимательно наблюдал через перископ, как мотоцикл подхорунжего форсирует канал, а Затем скрывается за насыпью.

— Механик, тише ход… Осколочным заряжай!

— Готово, — ответил Томаш.

Щелкнул затвор.

— Готово, — доложил Густлик.

По карте Кос помнил, что где-то здесь канал Хафель резко поворачивает на запад и, продвигаясь на юг, они должны будут его пересечь. Если у противника здесь есть участки обороны, если он блокирует подходы к Шпандау, то именно здесь он должен организовать заслоны или хотя бы засады. Но, по всей вероятности, путь был свободен, так как с той стороны — ни ракеты, ни выстрела.

Мотоциклы, ехавшие слева и справа от танка, задержались среди кустов. «Рыжий», не ожидая их, легко тронулся в гору, преодолел канал и без команды резко затормозил на каменной насыпи. Впереди, не более чем в двадцати метрах, стояли Лажевский и два разведчика с поднятыми руками. Их охраняли пятеро советских солдат, направив на них винтовки с примкнутыми штыками. К танку шел молоденький младший лейтенант с пистолетом в руке и кричал:

— Стой! Стой!

— Смотри, Густлик, — приказал Янек и, соскользнув с танка, подошел к офицеру. — Прикажите, товарищ лейтенант, своим опустить оружие.

— Вы кто?

— Мы из Первой польской армии.

— Куда направляетесь?

— На огневые позиции нашей артиллерии. К Шпандау.

— Впереди наших войск нет.

— Если мы пройдем, то будут. Прикажите опустить оружие.

— У меня приказ никого не пропускать.

— Но у вас приказ задерживать всех, кто направляется на север, а не на юг. — Кос догадался, что эта группа является частью войск, завершающих окружение.

— Останьтесь здесь. — Офицер не имел намерения продолжать спор. — Сдайте оружие, а я доложу своему начальству…

Обстановка становилась все более нервозной. Янек бросил взгляд в сторону танка. На другом берегу он заметил хорошо замаскированную семидесятишестимиллиметровую пушку, ствол которой был грозно направлен на «Рыжего». Итак, они попали в ситуацию не только нелепую, но и опасную. В глазах лейтенанта, который был ровесником Коса и, наверное, всего лишь месяц назад окончил училище, казалось, можно было прочесть заученные на память пункты устава.

— Меня зовут Янек, то есть Иван. — Кос переменил тон. — А тебя? — Он протянул руку лейтенанту.

— Александр, — опешил лейтенант и тоже подал ему руку.

— Значит, Сашка. А откуда родом?

— С Дальнего Востока.

— Земляки! А я с Уссури. Охотился там на тигров. Вот смотри… — Янек вытащил из кармана завернутое в тряпочку мохнатое ухо.

— Ото! — удивился дальневосточник.

— Долго ты собираешься держать нас на мушке?

— А почему вы вперед лезете, если там наших войск нет? — спросил лейтенант, но все-таки подал знак своим опустить винтовки.

— По той же причине, по которой ты сидишь со своими пушками в засаде. Таков приказ.

Лажевский подошел ближе, осмотрелся и свистнул. Из кустов на другом берегу выехали мотоциклисты. Лейтенант удивился и высоко поднял бровь.

— Вот так, — сказал Кос. — Нашла коса на камень…

— Честно говоря, — признался русский, — я не очень хорошо знаю, что это за армия. Всего неделю на фронте.

— Я так и думал, Саша. Знаешь, нам пора ехать.

— Поезжай, Ваня. А в случае чего поворачивай назад под прикрытие моих пушек.

Чтобы наверстать потерянное время, поехали быстрее. Через лес проскочили, не меняя строя. Переправились вброд через небольшую речушку. Не встретили ни одной живой души, только время от времени попадались на глаза примятые груды брошенных мундиров, оружие да разбросанные среди кустов каски.

Вихура снова вылез на башню и болтал:

— После демобилизации жена нужна. Девушку выберу дома, а вот как быть с профессией? Хорошо бы раздобыть трофейную машину и — крутить баранку. Но мне это уже порядком надоело. Стихи сочинять учусь… Вот слушай: на поле взметаются взрывов столбы…

— Чего?

— Взрывов столбы. Слушай дальше… взметаются взрывов столбы, пули звенят, как склянки, наша бригада идет на штурм, идет на Студзянки. Хорошо?

— Неплохо. А теперь давай к пулемету.

Редеющий лес внезапно кончился, и Кос увидел панораму большого города. Над ним, закрывая полгоризонта, висела завеса дыма и кирпичной пыли, оттеняемая снизу заревом пожаров и лучами заходящего солнца. Выше, расположившись в несколько этажей, бомбардировщики сбрасывали поблескивающие в лучах солнца бомбы.

Несколько брошенных, мрачного вида, с сорванными крышами зданий из красного кирпича и неуклюжих дачных домиков стояли на окраине леса. Дальше тянулся пустырь, перепаханный бомбами, какие-то заводские здания, разрушенные артиллерией.

Все как будто вымерло: ни людей, ни движения. А ведь это уже Берлин.

— Экипаж, по местам! — приказал Кос, а сам под заслоном открытой крышки люка наблюдал за местностью.

С тех пор как кончился лес, Янек кроме свиста тяжелых снарядов все время слышал пулеметную стрельбу впереди, по сторонам и даже как будто сзади. Внезапно, не далее чем в трехстах метрах впереди раздались очереди. Янек увидел, как мотоциклы резко увеличили скорость и повернули в сторону заводской стены, откуда велся огонь. Стреляя из ручных пулеметов, разведчики стремительно приближались к цели.

— Вправо… влево… — командовал Кос и, когда танк, совершив маневр, вышел во фланг, так что можно было видеть противника, приказал: — По пехоте — прямой наводкой…

Он не успел даже сообщить расстояние, а Густлик уже поймал их в прицел. Из спаренного с пушкой пулемета он дал длинную очередь, но, увидев разведчиков, которые, забросав противника гранатами, бросились врукопашную, прекратил огонь.

Кос захлопнул люк и прильнул к перископу, но в это время танк сильно тряхнуло и все исчезло из поля зрения.

Густлик, внимательно наблюдая через прицел за боем, еще успел скосить пулеметной очередью двух вражеских солдат, которые убегали, прячась среди развалин. Бой утих так же внезапно, как и вспыхнул.

Навстречу танку выбежал Лажевский и указал место, прикрытое со всех сторон развалинами.

— Верхний не открывай! — крикнул он, заметив, как приподнялся люк, и застучал прикладом по лобовой броне. Щелкнул замок, люк механика открылся, и в нем рядом с возбужденным Саакашвили появился Кос. Шарик тоже пытался высунуть свою любопытную морду. — Могут быть снайперы на крышах.

— После лейтенанта, который хотел нас разоружить, никаких следов фронта, — вслух рассуждал Янек, — и сразу…

— Город хуже, чем лес.

— Как твои?

— Только одного зацепило.

Подхорунжий показал на солдата, который стащил куртку и, придерживая зубами конец бинта, помогал перевязывать свое плечо.

— Вы быстро атаковали, здорово помогли, поэтому без потерь, — добавил он после секундной паузы.

— Засада?

— Скорее всего нет. Просто понадеялись на себя. Что дальше?

— Будем искать артиллеристов. Они, видно, где-нибудь недалеко здесь. Может, левее.

— Хорошо. Только теперь осторожно.

Янек кивнул головой, и в тот же миг они услышали, как впереди, не более чем в километре, вспыхнула ожесточенная стрельба; частые очереди и взрывы снарядов сливались в один гул, а на их фоне басом с десятисекундной паузой било орудие.

— Может, поляки?

Кос выскользнул из танка и в сопровождении Лажевского по расшатанным ступенькам пожарной лестницы, которая едва была прикреплена к стене, взбежал на балкон второго этажа.

— Рванем на помощь? — предложил он.

— Давай! — поддержал Даниель.

Они сбежали вниз, громыхая по металлическим ступенькам.

— Как будто гаубица! — успел еще крикнуть Кос, влезая в танк. — Может, и правда наши артиллеристы? — добавил он, подключая шлемофон к радиостанции, но подхорунжий уже не слышал его.

От улицы остались лишь два дома напротив друг друга, соединенные развалинами и баррикадой. Под прикрытием баррикады, широко раскинув станины, стояла стодвадцатидвухмиллиметровая гаубица, которая вела частый огонь. По предполью ползли три танка и два транспортера, ведущие огонь из всех видов оружия. Снаряды буравили стены домов, по баррикаде прыгали черно-красные клубы разрывов.

Немного сзади, под стеной, стоял сожженный остов грузовика и поврежденная снарядом, сильно наклоненная агитмашина с динамиком над кабиной водителя. В редкие секунды тишины между выстрелами и разрывами из динамика слышны были обрывки медленного танго.

От дыма и пыли становилось все темнее, все ближе ревели двигатели вражеских машин. Худенький сержант, вжавшись между обломками на вершине баррикады и стеной дома с пылающей кровлей, кричал охрипшим голосом:

— Заряжай! По правому! Огонь!

Один фашистский танк запылал, но транспортеры, преодолев развалины, высадили пехоту. Немцы, горланя, двинулись в атаку.

— Осколочным под ноги! — крикнул сержант.

Струйки пота, стекая по его лицу, оставляли бороздки, как узоры жука-короеда. Он вскинул автомат и начал стрелять очередями по противнику, хотя уже было ясно, что позиции он не удержит. Гимнастерка, свободно висящая на узких плечах, все больше темнела от пота.

Как раз в этот момент, подпрыгивая на ухабах и развалинах, подъехали три мотоцикла. Их экипажи в мгновение ока исчезли внутри домов, и через несколько секунд с обеих сторон из окон посыпались гранаты, затрещали автоматы и пулеметы, выплевывая пули прямо в лица атакующих вражеских солдат.

Сержант, обрадованный неожиданной помощью, оглянулся и — оцепенел от страха: сзади, из-за тучи дыма и пыли, выскочил танк и на полном ходу двинулся к орудию.

— Холера ясна!

Он соскочил с баррикады и с автоматом, стреляя на ходу, бросился навстречу стальному колоссу, как будто мог ему противоборствовать.

Артиллеристы тоже испугались и бросились в стороны, чтобы не попасть под гусеницы. Но танк свернул влево, где баррикада была ниже, втиснулся в пролом стены и, опустив ствол, открыл огонь по фашистам.

— Наш! — Артиллеристы вернулись на свои места, и гаубица опять загремела.

Жестокий бой длился не более минуты, но противник был сломлен и вынужден был беспорядочно отступить. Орудие било все реже, а затем и совсем умолкло. Облака взрывов постепенно рассеивались. Из динамика слышалась песня о любимой Варшаве.

Отблеск заходящего солнца сливался с заревом пожара на крыше правого дома. Два подбитых танка и транспортер освещали предполье, как факелы. Пластинка кончилась, динамик издал металлический щелчок и замолк.

— Пушку раздобыли, черт возьми! — громко радовался Густлик.

— Каждый снаряд — в лад, — срифмовал Вихура.

— Привет, — сказал Кос, приближаясь к артиллеристам с протянутой для приветствия рукой.

— В самый раз подоспели, — радовался незнакомый, размазывая рукавом по лицу грязный пот.

— Вы из гаубичной бригады?

— Нет, из агитационной. Сержант Стасько.

— Лажевский, — выдвинулся вперед Даниель и похвалил: — Крепкая оборона.

— Крепкая, — подтвердил сержант и пояснил: — Другой не могло быть. Командир расчета погиб. Агитмашина разбита, артиллерийский тягач сожжен. Как мы могли уйти?

К ним подошел Черешняк.

— Гаубица с агитмашиной, — произнес Кос и затем с усмешкой спросил: — Кто кого должен был поддерживать?

— Садитесь, расскажу. Курите? — спросил Стасько и начал вытаскивать из кармана одну книжку за другой, чтобы наконец достать папиросы.

— Бросил. Отцу обещал, — ответил Кос.

— Спасибо. — Лажевский взял папиросы, расстегнул комбинезон и сел на ящик. — Целую библиотеку в карманах таскаешь?

— Я прямо из офицерского училища. А так как я иногда пописываю, то политотдел поручил мне эту играющую шкатулку. Сказали: «Орудие из ремонта догоняет бригаду, они тебя доведут до места».

— И не довели, — вмешался Кос.

— Попали под огонь. Смотрите. — Он фуражкой смахнул с тротуара песок и куском кирпича и штукатурки начал старательно рисовать цветную схему.

— Этот разбитый патефон возьмем? — спросил все время молчавший Черешняк.

— Как ты его возьмешь? На плечи? — возмутился Лажевский.

— Можно и на плечи, — пробормотал Томаш.

— Два фронта — внутренний и внешний фронт окружения, — объяснял Стасько. — Красная Армия сжимает кольцо и одновременно продвигается на запад. Мы находимся в середине, между двумя фронтами.

— Огневые позиции бригады, по-видимому, недалеко, сразу за шоссе, — сказал Лажевский.

— Знаю. Но шоссе занято войсками, которые вырвались из берлинского котла. Можете убедиться собственными глазами.

Стасько взобрался на баррикаду, через окно пролез в дом и далее по разбитым ступенькам провел их на верхний этаж.

— Отсюда видно, — показал он на еле заметную в наступающих сумерках ленту шоссе, по которой ползли машины, передвигались войска.

— Если прорвут внешний фронт, выйдут к Лабе, — заметил Кос.

— Там их американцы накроют, и все равно крышка, — решил Магнето.

— Накроют, но им-то не все равно, — возразил Стасько и опять стал искать в карманах папиросы, перекладывая какие-то томики.

— Выбрось, — посоветовал Лажевский. — После войны будем читать. Сейчас нужнее хорошая карта, план города.

— План тоже есть. Даже два. Возьми. — Он подал Косу довольно большую, сложенную в восемь раз карту.

Наступило долгое молчание. Внизу слышны были разговор и возгласы артиллеристов, скрежет металла и гармонь Черешняка, который разучивал песню на слова Вихуры.

Грозно выглядели войска, движущиеся по шоссе между разрушенными зданиями. У них было достаточно оружия, были танки, самоходные артиллерийские установки и бронетранспортеры.

— Фашисты наткнулись на меня, когда проверяли, куда ведет эта дорога, — говорил вполголоса Стасько. — Получили по зубам и успокоились. Однако выходить на главную магистраль не советую… В любую минуту наши подбросят какую-нибудь часть из резерва, и тогда другое дело. А пока нужно сидеть тихо.

— Нам каждая минута дорога, — заметил Лажевский.

— Надо в темноте подойти, без огня, без выстрела, — вслух размышлял Кос, — а когда заметят — полный газ…

— Вы хотите меня с гаубицей здесь оставить?

— Да нет. Чтобы прорвать эту цепь, нужно крепко ударить. Каждый ствол, каждый штык дорог. Но приказывать тебе не будем. Как хочешь.

### 23. Вознаграждение

Чем ближе к шоссе, тем больше улица была разрушена бомбами и артиллерийским огнем. Пустыми глазницами смотрели прошитые снарядами стены домов, лишенные рам прямоугольники окон. На дороге и на тротуарах, среди густо рассыпанных воронок, как оглоданные волками скелеты, чернели остовы машин. Искалеченные орудия загораживали путь. Никто и не пытался убрать трупы. Они лежали в том месте, где их застигла пуля или осколок. Темнота не позволяла различить покрой и цвет мундиров.

Примерно на километр впереди улицу замыкало небольшое возвышение, поперек которого проходило шоссе. По нему слева направо проскальзывали темные силуэты грузовиков, пушек, отдельные группы солдат. Время от времени там рвались снаряды крупного калибра (какой-то дивизион с большого расстояния вел беспокоящий огонь), освещая людей и технику мгновенными вспышками, а вблизи домов, похожих на выщербленные зубы, царила тишина и темень.

Быстрые шаги зашуршали у калитки, но, даже находясь рядом, нельзя было увидеть укрытых в тени людей.

— Пустой, — сказал кто-то вполголоса.

— Проверьте следующий.

Две пригнувшиеся фигуры выскользнули из калитки, пробежали несколько метров вдоль стены и исчезли в темных проемах первого этажа. Долгая минута ожидания, а затем мигание фонарика, которое означало, что путь свободен.

Разведчики вытолкнули мотоцикл из калитки и по тротуару перетащили его в другое укрытие, в тень от продырявленного щита объявлений. Остановившись, они жадно глотали воздух, вздрагивая от напряжения.

Лажевский осмотрелся и наконец подал фонариком сигнал — длинное и два коротких мигания.

Из-за домов медленно выполз странный силуэт, нечто, покрытое погнутой жестью и досками; оно издавало низкий звук, однако характерного для танка лязга металла не было слышно. И только когда это сооружение остановилось за скелетами сожженных грузовиков у наклоненного электрического столба, можно было различить, что это все же Т—34. Вблизи хорошо были видны обмотанные тряпками катки и на буксире — неуклюжий горбатый силуэт гаубицы, на которой сидело несколько артиллеристов.

— Пусто? — спросил Кос, высунувшись из люка.

— Пока никого, — ответил Лажевский, взбираясь на броню. — Некому прикрывать, каждый хочет удрать побыстрее.

Через передний люк Шарик пытался высунуть морду и тихонько повизгивал, выпрашивал что-то.

— Не смей, — погрозил ему пальцем Григорий. — Марш на свое место! — Отпихивая пса, он в темноте ударился рукой о большой угловатый ящик, ощупал его и пробурчал: — Какого черта?..

— Не ругайся, — попросил Черешняк, который устроился рядом. — Это музыка.

Впереди трижды коротко блеснул сигнальный фонарик.

— Охранение предупреждает, — шепнул Даниель Косу. — Подожди.

Он соскочил на землю, перебежал к стенке дома, где было совсем темно, и побежал вдоль нее к разведчикам, которые находились в передовом дозоре.

В темноте забелел платок и описал полукруг. Лажевский остановился как вкопанный.

— Где? — спросил он шепотом у притаившегося солдата.

— Прямо — сломанный столб, слева, вторая калитка.

— Сколько?

— Четверо на велосипедах.

— Взять без шума, — приказал Магнето.

Приказ, передаваемый из уст в уста, тихо поплыл в темноту все слабеющим эхом.

— Без шума… шума… ма…

Тишину прервал разрыв снаряда крупного калибра вблизи шоссе. Яркая вспышка — и темнота стала еще гуще. Никто из разведчиков не дрогнул — все внимание было направлено на калитку, в которой исчезли те четверо.

Наконец, что-то зашевелилось в темноте, зашуршало. Одна за другой появились четыре фигуры, вывели велосипеды за развалины, затем вскочили на седла и нажали на педали.

Из окон первого этажа, как ястребы на стайку куропаток, налетели на них разведчики. Схватка продолжалась в полной тишине. Только иногда слышны были сдавленные стоны да шуршание колеса перевернутого велосипеда.

— Бей его, Юзек! — выкрикнул кто-то громким шепотом.

— Встать! — тихо приказал Лажевский и спросил: — Поляки?

— С ними девушка? — удивился один разведчик.

— А ты что думал?

— Не сердись, отец. От немцев убегали?

— Через шоссе не получится. Их там как муравьев.

— Вчетвером не получится, но нас больше, и танк с нами. Пойдете?

— Танк? Какой?

— Обыкновенный.

— Да мы… — начал старик, но девушка дернула его за рукав и решительно сказала:

— Пойдем.

Даниель хотел спросить, почему эта девчонка командует сержантом, но промолчал. Нужно было поскорее занять исходную позицию. В любой момент немцы могла обнаружить их группу.

Группа, задержавшаяся на несколько минут, тихо двинулась вперед — вначале несколько разведчиков, затем мотоциклы, которые перетаскивались от укрытия к укрытию.

— Маруся, почему ты не дала мне спросить? Может, это они?

— Нет, — решительно ответила Огонек. — Пошли.

— Вы что, ошалели? — с беспокойством спросил хорунжий Зубрык. — Ведь сами видели, что там немцы. Несколько минут назад едва…

— Эх вы, пехота! — Лажевский подошел ближе. — Держитесь поближе к мотоциклам, а дальше я объясню, что и как.

Он подождал минуту, наблюдая, как новенькие помогают перетаскивать мотоциклы, и вернулся к танку.

— Что случилось? — спросил Кос.

— Ничего особенного. Подобрал четырех пехотинцев. Если и дальше так пойдет, приведем к артиллеристам батальон.

— Двинем?

— Может, тебе лучше подождать, а затем сразу на место?

— Хорошо.

— Я вернусь за вами.

Когда подхорунжий исчез, Кос, не доверяя артиллеристам, которых встретил час назад, послал дополнительно в дозор Вихуру и Томаша, а сам устроился в башне и внимательно прислушивался. Обстрел шоссе вели две или три батареи. Огневые позиции наверняка находились южнее шоссе. Калибр снарядов трудно было определить на слух: звук выстрелов терялся среди каменных стен. Поручник, конечно, сумел бы это сделать. Он не только погоду мог предсказывать, а все. Несправедливо, когда такие люди погибают.

Решение преодолеть шоссе ночью было принято Янеком после совещания с Лажевским, Густликом и Григорием, но исходило это предложение от Янека. Он понимал: если они нарвутся на замаскированные орудия или танки, если не сумеют опередить противника, то потеряют и технику и людей, не выполнят задание.

Может, действительно было бы лучше притаиться, подождать, пока подойдет какая-нибудь советская или польская часть? Немцы прорвали котел, сыплются как горох из мешка. Не может быть, чтобы им долго позволили улепетывать. Наверное, штаб фронта уже привел в движение резервы, и еще до рассвета…

Вернулся Лажевский, подал рукой знак и повел «Рыжего» между развалинами, переулком и дальше через дворы, через чахлый скверик с поломанными деревьями к толстой стене из бетонных плит, продырявленных, как швейцарский сыр.

— Янек, — позвал он тихо. — Иди сюда.

Кос вылез через люк механика-водителя. За ним, попискивая от обиды, старался выскочить Шарик, но Янек приказал Саакашвили:

— Держи его. Рвется, глупый.

— Дальше никакого прикрытия, — тихо сказал подхорунжий. — Нужно решаться на бросок.


Они осторожно вышли за стену на рекогносцировку.

В нескольких метрах от танка в тени стояли Маруся-Огонек, оба Шавелло и фельдшер. Отсюда были видны белые цифры и орел на башне и даже можно было прочесть надпись на борту.

— Я — сержант, а понять этого не могу, — ворчал Константин. — Ведь панна Маруся все время…

— Что же здесь понимать? — шепнула она, приложив палец к губам.


Стасько оставил свою гаубицу и подошел к танку. Через открытый передний люк выглянул Вихура:

— Командир сказал, что вы, пан подхорунжий, стихи пишете…

— Пишу.

— У меня к вам дело. Я Вихура.

— Стасько. Сейчас или потом?

— Потом. Они уже возвращаются. — Пряча голову, он задел за броню и сморщил свой вздернутый нос.

В проломе стены показался Кос и через передний люк нырнул в танк. Лажевский на минуту остановился около Шавелло:

— Пехота с нами?

— С вами.

— Пока танк не выстрелит, идем на цыпочках, а потом кто как хочет — можно и с пристуком и с присвистом.

— Но там ведь немцы, — пробовал объяснить Зубрык.

— Если кого ранит, гражданин хорунжий, положим на броню или в люльку любого мотоцикла, — сказала Огонек и погладила фельдшера по руке, чтобы подбодрить его.

— Вперед… вперед… вперед…

Вдоль цепи поползла команда, и, подобно колосьям ржи, которые поочередно пригибаются от дуновения ветерка, сгибались люди, выходя из проломов и пробоин в стене. Редкой и короткой была эта цепь, но ночью она могла сойти за взвод: семь артиллеристов, четыре пехотинца и девять разведчиков.

Мотоциклисты тащили свои машины на левом фланге, поближе к улице, которая расширялась здесь перед выходом на автостраду. Немцы шли слева, поэтому и угроза с этой стороны была большей, и огонь ручных пулеметов необходим был именно здесь.

За цепью, круша бетонные плиты, полз танк, с которого экипаж снял причудливую маскировку. Тряпки, оставленные на катках, глушили стук траков. Покачиваясь на выбоинах, сзади на коротком буксире ползла гаубица.

В танке, в скупом свете лампочек подсвечивания прицелов и часовых циферблатов, в отблеске далеких пожаров, проникающем через перископы, экипаж готовился к бою.

Вихура подгонял приклад ручного пулемета к плечу, легкими движениями передвигая ствол влево и вправо. Затем достал два кусочка сахара. Один положил в рот, другой подал Шарику. Пес тихонько зарычал, как бы еще сердясь за то, что он хотел сообщить экипажу что-то важное, а его не выпустили из танка. Капрал шепнул:

— Держись, приятель.

Саакашвили отпустил рычаги, снял ноги с педалей и сделал несколько движений руками и ногами, чтобы расслабить мышцы. Затем крепче втиснулся в сиденье.

Томаш Черешняк придавил ногой вещмешок в углу; легко дотрагиваясь ладонью, пересчитал снаряды, уложенные в стенках башни. Проверил, где находятся осколочные, где бронебойные, а где подкалиберные, для зверя покрупнее.

Густлик от прицела передвинулся к перископу, через который можно было осматривать большой участок местности. В цепи он заметил женский силуэт, движения показались ему знакомыми.

— Янек, — толкнул он локтем командира.

Кос, не отрываясь от перископа, немного повернул голову.

— Что?

— Я думал… Но ведь не в польской же форме!..

— Ты о чем? Не понимаю, — с нетерпением сказал сержант.

— Да так… Хорошо, что Гонората не едет с нами. Волновался бы за двоих.

Кос пожал плечами и с неудовольствием подумал, что Елень, вместо того чтобы внимательно наблюдать, вдруг лезет с какими-то странными воспоминаниями. Минуту стояла тишина. В наушниках радиотелефона, как в морской раковине, слышен был какой-то далекий шум. Кос через перископ видел колонну артиллерии и грузовиков. Затем бросил взгляд на фотографию, которая неясно вырисовывалась в темноте над радиостанцией. Пора начинать. Из-под шлемофона по щеке у него потекла узенькая извилистая струйка пота.

— Влево десять, транспортер. Бронебойным заряжай. — Голос Янека был спокойный, приглушенный, но натянутый как струна.

Гитлеровский транспортер стоял в неглубоком окопе, прикрывая шоссе. На фоне красного от пожарищ неба чернели стволы счетверенной двадцатимиллиметровой зенитной установки и силуэт часового. Немец, видимо, что-то заметил и зашевелился. Поднялись еще двое, и наводчик схватился за ручки, опуская стволы ниже.

Лажевский видел все это лучше, так как находился ближе, и понял, что медлить больше нельзя. Он достал из-за ремня ракетницу и, не теряя ни секунды, выстрелил прямо в лицо им.

Рассыпались желтые огни. Дважды кудахтнула зенитная установка, но докончить очередь не успела: снаряд, выпущенный с расстояния в двести метров, распорол транспортер на две части, словно топором.

Выстрел послужил сигналом, а пылающий транспортер — факелом. Небольшая цепь бросилась вперед, ведя огонь из всего оружия.

Затарахтели моторы мотоциклов. Разведчики вырвались вперед и, ведя огонь из трех ручных пулеметов, выскочили на шоссе и подожгли грузовик.

Следующие снаряды, выпущенные из танка, смели два орудия и разорвали колонну.

Огромный «оппель» с брезентовым кузовом съехал, скрипя тормозами, в ров и опрокинулся набок. Из него высыпала немецкая пехота. Часть пехотинцев, подчиняясь команде, выскочила на шоссе и, не успев залечь, столкнулась лицом к лицу с нашими бойцами. Автоматы заговорили длинными очередями. Какой-то верзила бросился к Марусе, но его опередил Юзек и скосил очередью.

На сержанта Шавелло, когда он менял магазин, навалились сразу трое. Он вспомнил довоенные уроки фехтования — отпрыгнул в сторону, подпустил первого и ударил прикладом в лоб. У второго отбил штык вниз и, держа автомат обеими руками, ударил его по голове. Последнего свалил ударом в колено и бросился дальше; когда этот третий повернулся и поднял оружие, целясь в сержанта, подбежавший фельдшер с отчаянием взмахнул прикладом и надвинул немцу каску на глаза.

Наша цепь уже пересекла шоссе, а танк с гаубицей въехал на бетон, когда из-за пылающего немецкого грузовика выскочил юркий гусеничный бронетранспортер. Он таранил ближайший мотоцикл, круто развернулся, направляясь к другому. «Рыжий» уже спускался с шоссе, когда Кос заметил это. Танк развернул башню и выпустил снаряд, разорвав на части стальную коробку.

От разбитого мотоцикла мчался солдат, на плечах которого горела гимнастерка. Маруся бросилась ему наперерез, подставила ногу. Солдат упал на траву, она набросила на него плащ-палатку, погасила пламя. Затем ножом распорола одежду, сорвала ее и, схватив обожженного солдата за руки, потащила прочь. На помощь подскочил хорунжий Зубрык.

— В люльку! — крикнул Лажевский, подъезжая на мотоцикле. — Цепляйтесь!

Мотоцикл тяжело рванулся, мотор взревел от перегрузки, из-под колес полетели песок и щебень.

Все дальше и дальше от пылающих на шоссе машин гремела пушка «Рыжего», все реже мелькали трассирующие очереди его пулеметов и наконец исчезли. Группу никто не преследовал. Она опять оказалась на участке, который если и не являлся нейтральным, то, во всяком случае, на нем почти никого не было.

Мотоцикл Лажевского покачивался и лавировал среди развалин. За ним тащился «Рыжий», волоча орудие. За гаубицей рысцой бежало несколько запыхавшихся артиллеристов.

Одна сторона улицы сгорела, другая была разрушена. Маленькая колонна двигалась в неровном, мигающем свете пожаров.

Каждые пятнадцать секунд ее освещал отблеск залпов гаубичного дивизиона. Бойцы направлялись в сторону залпов, надеясь, что артиллеристы хорошо информированы друг о друге и, может быть, подскажут, как добраться к своим.

Подхорунжий первый заметил над развалинами флаг с красным крестом, свернул к нему и остановил мотоцикл.

— Есть здесь кто-нибудь? Примите раненых.

— Сейчас, — отозвались снизу.

Зажегся огонь, из подвала вышли санитары.

— Откуда вас принесло?

— Осторожно, спина обгорела… нога…

В тусклом, косом свете силуэты раненых, Маруси и фельдшера казались очень маленькими и наконец совсем исчезли под землей.

Лажевский взглянул на танк, который съехал на одну сторону улицы и, повалив остатки какой-то стены, остановился, едва заметный в развалинах.

— Где здесь гаубичная бригада? — спросил он одного санитара, остановив его за плечо.

— А мы и есть из бригады.

— Хорошо. А штаб не знаешь где?

— На другой стороне улицы. Черт возьми! Танк почти на самый вход наехал.


— До рассвета не найти, — говорил Густлик Янеку. — Это все равно что блоху в потемках за ногу схватить.

— Далеко еще до окраины города? — спросил Томаш.

— С версту будет, хозяин, — ответил ему снизу Вихура. — Духота какая! Открой люк.

— Приказа не было.

— Боишься, что немцы под танком сидят? — съехидничал капрал.

Под днищем танка и в самом деле что-то заскреблось и раздались сильные удары.

— Что за черт? — удивился Саакашвили.

— Танкисты! — кричал снаружи Лажевский. — Дайте пять метров вперед!

— Вперед, — приказал Янек механику.

Не дожидаясь, пока танк двинется, он вылез через башню и соскочил на землю.

Он уже готов был спросить Даниеля, кому понадобилось передвигать танк, но в этот момент там, где только что стоял «Рыжий», из узкого, почти вертикального лаза выполз поручник и помог выбраться старшему офицеру.

— Вот не повезло, как раз…

— Какое не повезло! — толкнул его в бок Магнето. — Докладывай. Это тот, кого ты ищешь.

— Не врешь? — спросил Янек.

— Слово. — Лажевский поднес два пальца вверх, как для присяги.

Танкист достал из планшетки пакет и щелкнул каблуками.

— Товарищ полковник, пакет из штаба армии. Докладывает сержант Ян Кос.

Артиллерист взял конверт.

— Вам что, приказали прямо на танке в мой штаб въехать? — недовольно пробурчал он.

Он отошел под арку уцелевших ворот, перерезал ножом нитки, сломал печать и начал читать при свете электрического фонарика, который держал офицер, помогавший ему выбираться из подземной квартиры штаба.

— Через час выступаем, — сказал полковник, обращаясь к поручнику. — Сообщите в полки. Направление на Шарлоттенбург. Будем обеспечивать наступление дивизии имени Костюшко.

Поручник отдал честь и исчез в проеме, а полковник подошел к Косу, стоящему по стойке «смирно».

— Поедете с нами.

— У меня кроме танка четыре пехотинца, пять разведчиков и гаубица с расчетом.

— Гаубицу отправим в батарею, а остальных возьмите как десант.

— Слушаюсь.

— Не думал, что меня кто-нибудь найдет в этой неразберихе, да еще ночью. — Полковник пожал руку сержанту и подхорунжему в повернул в сторону ворот.

— Разрешите, я тоже с вами, — предложил Стасько.

— Ладно!

— Янек! — закричал Густлик. — Бегом ко мне, не удержу!

— Что там? — забеспокоился Янек.

— Глянь на пехоту, что нас в бою прикрывала. — Он показал на обоих Шавелло.

— Уже из госпиталя? — удивился Янек. — А как сержант Огонек?

— Все в порядке, — ответила девушка, высовывая голову из-за плеч Константина и Юзека.

— Маруся, — тихо произнес он, не двигаясь с места. — Ты с нами шла через это проклятое шоссе? Почему не сказала?

— Твое место в танке, мое — в цепи. О чем тут говорить!

— Зачем сюда пришла?

— За колечком, — улыбнулась девушка и положила руки ему на плечи. — И за вознаграждением. Трудно ведь найти «Рыжего» в таком месте.

— В польском мундире? — не переставал удивляться Кос.

— Авансом, — ответила она, продолжая улыбаться, и, прижимаясь к нему, прошептала на ухо: — Я написала, как ты просил. Командующий армией дал согласие и подписал красным карандашом.

— Экипаж, не глазеть! — подал команду Густлик.

Все отвернулись, чтобы не мешать целующимся. Елень оперся локтем на крыло танка.

— Шарик, ко мне! И не подглядывай…

И вдруг Елень оцепенел. Из штаба вышел поручник, их поручник, их первый командир, но уже в форме советского капитана. Елень с такой силой сжал кулаки, что край крыла отогнулся вверх. Затем закрыл глаза рукой и снова открыл. Капитан удалялся.

— Янек…

— Не мешай, — засмеялся Кос.

— Григорий! — через минуту закричал Елень, когда капитан почти исчез в темноте. — Послушайте, я видел собственными глазами…

— Кого?

— Я только что его здесь видел. Значит, это не он под Вейхеровом…

— Если это шутка, то очень глупая, — сказал Кос.

— Янек!

Густлик сказал это таким голосом, что Косу стало не по себе. Он подошел к другу и обнял его за плечи.

— Ну, хватит. Чего надулся? В такую ночь все может показаться.


Лидке казалось, что во время ужина генерал внимательнее, чем обычно, смотрит на нее, как бы не решаясь заговорить с ней. Допивая свой вечерний стакан крепкого чая, он молчал и вертел в руках шкатулку из черного дерева, затем, бросив ее в угол, ушел в свою комнату. Через приоткрытую дверь видна была его тяжелая темноволосая голова, склоненная над бумагами.

Лидка вынесла грязную посуду на кухню, погасила свет, открыла окно и села к радиостанции. Сегодня было ее дежурство до двенадцати ночи: пятнадцать минут прослушивания, пятиминутный перерыв для отдыха и опять прослушивание.

Она сняла сапоги — босые ноги утонули в пушистом ковре, руки удобно положила на подлокотники кожаного кресла. На стенах темнели картины, в стеклянных шкафах поблескивали хрусталь и серебро. Из окна тянул приятный холодок, смешанный с запахом леса.

Штаб армии разместился в одной из вилл в пригороде Берлина. Виллы, настоящие дворцы, еще несколько дней назад принадлежали гитлеровским богачам. Здесь было много ценных, прекрасных вещей, но у Лидки они вызывали брезгливое чувство. Только шкатулка, которую генерал бросил на пол, очень понравилась ей.

Во время первого перерыва она подняла шкатулку и сложила в нее свои девичьи драгоценности: губную помаду, коробочку с пудрой, ножницы, пилку для ногтей, флакон духов с запахом фиалок.

Она приняла два доклада, выдала расписку в их получении. Генерал услышал работу ключа и через минуту вышел к ней. Он читал донесения, наклонившись к узкой полоске света от шкалы радиостанции.

— Хорошо, — сказал он и, посмотрев по сторонам, спросил: — Где шкатулка?

— Черная? — удивилась она. — Которую вы выбросили? — Она подала ее генералу.

Он кивнул головой и, вытряхнув содержимое, унес в свою комнату. Это было странно.

Генерал вернулся, сел рядом и молча посмотрел на нее.

— Пауза, — сказал он, посмотрев на часы, и, когда она сняла наушники, спросил: — Тебе Маруся говорила, о чем рапорт, который ты привезла?

— Нет.

— Прочитай.

Генерал придвинул к свету лист бумаги с резолюцией советского командующего армией, сделанной красным карандашом.

— Я догадалась, — ответила она помолчав.

— Я знаю, что это тебя не радует, — генерал говорил тихо и сердечно, — но ты молода и красива. У тебя вся жизнь впереди, и много хорошего тебя ждет в ней. Я считаю, что ты не должна им мешать.

— Почему? — спросила она, злясь на то, что начальник вмешивается в ее личные дела.

— Потому, что это будет похоже на то, как если бы ты подобрала что-то, что уже однажды выбросила. Не потому ли тебя это заинтересовало, что кто-то другой поднял?

От волнения у нее перехватило горло. Что за сравнение человека со шкатулкой?

— Маруся прибудет в нашу армию, а остальные формальности после войны, — продолжал генерал. — Этот лист бумаги решает судьбу двух людей, любящих друг друга. — Он расправил ладонью согнутый лист и после минутного колебания добавил: — Я хотел бы, чтобы ты поняла и хорошо относилась к ним.

Генерал вернул шкатулку, слегка погладил девушку по голове и вышел.

Лидка молча включила радиостанцию. Со стиснутыми зубами и прищуренными глазами, она старалась уловить среди писка и свиста позывные танковых частей. Ей казалось, что она держит в руке ненавистный лист, рвет его на мелкие кусочки и разбрасывает. Или что бросает его в огонь и смотрит, как лист чернеет, морщится, горит.

В полночь она окончила дежурство и уснула неспокойным сном.

На рассвете ее разбудил вой сирены, а через минуту земля задрожала от разрывов бомб. Когда она выбежала на улицу, самолетов уже не было.

— «Юнкерсы», — пояснил водитель транспортера. — Три было. Один сбили наши зенитчики. Успели набросать зажигательных, а лес сухой как солома…

Только теперь Лидка заметила, что кровля виллы, на которой они размещались, пылает и огонь уже лижет стены первого этажа.

— Уже час, как генерала к командующему армией вызвали, — продолжал механик, — но у нас все в порядке: никто не ранен, радиостанцию вынесли вовремя, сейф тоже…

— Бумаги на столе остались, — неожиданно для себя сказала она.

— Этого не знаю. Мы не брали. — Он подумал секунду. — Может, сам генерал перед уходом положил в портфель? Но сейчас уже поздно, хоть бы кто золотые горы сулил — не найдешь.

Лидка смотрела на золотистые языки пламени, которые уже лизали оконные рамы генеральской комнаты, и сердце ее билось все сильнее.

### 24. Ночной марш

Получив приказ сопровождать гаубичную бригаду к Шарлоттенбургу, Кос слегка опешил. Им предстояло выйти на шоссе, которое они несколько минут назад форсировали, и двигаться по нему в восточном направлении, к центру города, ведя борьбу с потоком гитлеровских войск, текущим на запад. Такие действия ведутся обычно пехотой или танковыми подразделениями, но как их осуществить с помощью одной лишь артиллерии?

Между тем не прошло и часа, как положение в Шпандау коренным образом изменилось: переброшенные из резерва советские танковые полки, преследуя по пятам отступающего противника, погнали его в расставленную в десяти — пятнадцати километрах от предместий Фалькензее западню. Отверстие в берлинском мешке захлопнулось.

Когда был получен приказ на выступление, шоссе, ведущее в центр города, было уже свободно. Каждые сто — двести метров несли службу усиленные взводами автоматчиков посты службы регулирования движения, готовые отразить нападение какой-либо отступающей группы противника.

«Рыжий» со значительным десантом на броне шел в центре колонны среди штабных автомашин; рядом двигался последний, чудом уцелевший в бою мотоцикл.

Ночь была светлой от пожаров. Когда подошли к каналу Хафель, закованная в бетонные берега вода показалась расплавленным, медленно текущим металлом. У сгоревших вокруг домов, казалось, сохранились лишь фасадные стены, изукрашенные, как после маскарада, обрывками афиш, сорванными вывесками и многочисленными кичливыми лозунгами, среди которых чаще всего повторялись в общем-то правильные мысли: «Лучше смерть, чем рабство», а также «Берлин вечно будет немецким» и огромная буква «V».

Янек подтолкнул Густлика и сказал:

— Конечно, Берлин будет немецким, но не гитлеровским.

— Ага, — ответил Елень. — «V» означает «Виктория», а по-нашему «победа». Победа, только наша.

Тут и там лозунги были завешаны кусками белой ткани различной формы и размеров — флагами капитуляции.

Улица упиралась в набережную, разнесенную взрывом; укатанный многочисленными колесами, пологий спуск вел по развалинам над искрящейся водой к мосту, распластавшемуся на многочисленных понтонах.

С берега просматривалась значительная часть растянувшейся впереди колонны. Слегка покачивались на ходу гаубицы. В буксирующих их грузовиках, на снарядных ящиках, расположились сгорбившиеся от усталости артиллерийские расчеты. Скатанный брезент заменял постель. Повсюду развевались бело-красные флажки. На бортах и кабинах белели лозунги — как официальные, так и родившиеся в результате творчества водителей — «За Варшаву», «Отомсти за Майданек», «От Люблина до Берлина» и многие другие.

Кос терпеливо ждал, пока придут машины полка, двигавшегося впереди штаба, затем пропустил все командование и наконец, заметив образовавшийся в потоке машин разрыв, приказал Григорию двигаться.

— Стой! — Сапер-регулировщик флажком остановил танк перед самым въездом на мост.

— Мы с ними, — объяснил Лажевский со своего мотоцикла.

— Нельзя. Эти пугачи по три тонны весят, а ваша штучка — тридцать три.

— Это река или канал? — спросил с башни Кос.

— Река Хафель, а там, чуть дальше на север, в нее впадает Шпрее.

— Переправа давно действует?

— С двадцать седьмого. Четвертая ночь пошла, как наш батальон ее для русских танков навел. Приятно соотечественников повстречать.

— Привет, сапер! — закричал Вихура, появляясь из танка, и сунул ему в карман шинели бутылку трофейного вина. — Если ноги промочишь, то потом погреешься. Вливаешь в горло, а пятки греет.

— Испробую. Ну пошел, — разрешил регулировщик, показывая на опустевший уже мост.

Подхорунжий с места дал газ и, громыхая по балкам, переехал на другой берег. «Рыжий» двинулся вперед, как осторожный слон. Вихура подбежал и взобрался на броню.

Т—34 шел, постукивая траками. Мост был узкий, Саакашвили вел танк с большой осторожностью. По мере продвижения танка понтоны глубоко оседали в воду, а потом всплывали, и настил выравнивался.

На башне сидели Томаш и Янек; к ним присоединился Густлик и, обняв их своими могучими руками, спросил:

— Думал кто из вас, что мы до самого Берлина, к самому лешему Гитлеру доедем?

— Я в Радом три раза собирался, да так и не выбрался, — рассмеялся Черешняк.

— Была у меня такая задумка, — сказал Кос. — Первый раз — когда танки к Оке подошли. Загадал тогда: если выбью три десятки, то, может, и до Берлина доберемся, если только меня поручник в экипаж зачислит…

— Янек, — Густлик понизил голос, — я же его, ей-богу, наяву видел.

— Показалось.

В этот момент танк тряхнуло при съезде с моста на противоположный берег, капрал заскользил по наклонной броне вниз и, приземлившись, едва удержался на ногах.

Танк сбавил ход, свернул направо и остановился на сигнал артиллериста из взвода регулировщиков.

— Командир танка — к командиру бригады! — приказал поручник из штаба.

Кос снял шлемофон, надел фуражку и спрыгнул с танка. Направляясь к группе офицеров, собравшихся у газиков и полуторок, он одернул комбинезон, поправил ремень. Рядом бежал Шарик, прилизывая сбившуюся на боку шерсть.

— Гражданин полковник, сержант Ян Кос по вашему приказанию прибыл.

— Орудия выдвигаются на огневые позиции. Мы со взводом управления направляемся организовывать пункты управления. Ваш танк выделяется в тыловое охранение. У вас есть план города?

— Так точно.

— Наша задача выйти на рубеж между рекой Шпрее и каналом Ландвер. Нашли? Севернее политехнического института, западнее парка Тиргартен.

— Нашел.

— Выступаем через восемь минут. Вы свободны.

Кос отдал честь, повернулся кругом и вернулся к танку.

Густлик и Томаш драили банником ствол, Вихура и Григорий обстукивали траки гусеницы. При появлении командира они тут же прервали работу и в ожидании новостей обступили его.

— Магнето, сержант Шавелло, — позвал Янек, — штабное совещание.

— Поэта бы пригласить, — предложил Вихура.

— Хорошо, — согласился Кос и, не дожидаясь, пока капрал приведет сержанта, уточнил задачу. — Мы являемся арьергардом и прикрываем колонну управления бригады. Здесь охранение не вышлешь…

— Когда мы брали Прагу, довелось командовать штурмовой группой, — сказал Шавелло. — Одни наносят удар, другие прикрывают.

— Нужно действовать как во время восстания, — предложил Лажевский. — Если нас обстреляют, вы открываете огонь из танка. Я на мотоцикле выскакиваю вперед, мы спешиваемся, втроем атакуем, а сержант Шавелло с остальными занимает дом напротив и прикрывает огнем…

— Есть и старшие по званию, — скромно заметил Константин и, потирая колено, добавил: — Кости ломит. Юзек, где у тебя этот муравьиный спирт?..

— Я только что школу окончил, у меня практики нет. Может, в следующий раз, — пытался объяснить сержант Стасько.

— Так это же Берлин! — неожиданно разозлился Вихура. — Когда еще в следующий раз!

Шарик, наблюдающий за совещанием с танка, недовольный криками, тявкнул на капрала.

С того времени как они съехали с моста, по настилу понтонов непрерывно шла колонна машин с боеприпасами, ремонтными мастерскими, перемещались склады. Одним словом, двигалось большое тыловое хозяйство гаубичной бригады.

В начале совещания Саакашвили взобрался на броню и, держась рукой за ствол, сидел по своей привычке на корточках и посматривал на проезжающую колонну.

— Вейдеда… — неожиданно произнес он и распрямился как пружина, прыгнул через головы стоящих и гаркнул: — Янек! Густлик!

Он, как мяч, отскочил от земли и помчался вслед за грузовиком, в котором в форме советского капитана рядом с шофером сидел человек с так хорошо знакомым ему лицом.

Грузовик выехал на набережную и, чтобы догнать идущие впереди машины, резко прибавил скорость. Заметив, что погоня бесполезна, грузин остановился. Машина растворилась в сумерках.

Первым догнал грузина Шарик, вслед за ним — Кос.

— Что случилось? — спросил он, запыхавшись.

— Девушки ехали? — подковырнул Густлик.

— Я его видел.

— Какая на нем была форма? — Елень даже не спросил, о ком идет речь.

— Советская, со звездочками капитана.

— Я его тоже в советской форме видел! Вот так штука! — заметил силезец после минутного молчания. — Номер машины не помнишь?

— Нет, но на борту какие-то слова.

— Какие? — спросил Кос.

— Не понял…

— Невозможно, — покачал головой Янек.

— Все бывает, — настаивал Густлик.

— Знаешь, как это могло быть? — объяснял Саакашвили. — Он под Вейхеровом отдал другому свою шинель. Того убили, а документы в карманах были. А его тем временем ранили…

— С ума вы посходили, — остановил их Кос. — Кто документы в шинели носит?.. Невероятно, чтобы он жил и не дал о себе знать.

Подбежал Томаш.

— Приказано ехать, — сообщил он.

Со стороны стоянки штабных машин послышался тройной сигнал.

— К машине! — приказал Янек.

Все моментально преобразились. Приказ отодвигал все проблемы на более поздний срок, повелевал действовать — смело и решительно.


В подвале углового дома, узкие окна которого выходили на две пересекающиеся улицы, пехотинцы оборудовали полковой пункт управления. В глубине, за столом, освещенным переносной электрической лампой, расположились начальник штаба и несколько офицеров, а у самого входа — радист, телефонисты и командир, который охрипшим голосом кричал в телефонную трубку:

— «Росомаха», не топчись на одном месте. Доложи о взятии этих домов не позднее чем через час. «Барсук» и «Куница» готовы, ждут тебя. На рассвете атакуем станцию.

Телефонист на лету поймал трубку. Все было так же, как под Ленино, в Праге, на Померанском валу или под Ритценом, но в то же время совершенно иначе — ведь вокруг пылал и гремел от взрывов Берлин.

— Как там советские танкисты? — спросил полковник начальника штаба.

— Не докладывали о новых потерях. Только два танка сожжены в начале боя.

— Нет смысла выдвигать их вперед. В развалинах любой сопляк с фаустпатроном может хороший экипаж загубить… Что показал пленный?

— Это — станция метро. Вся под землей, с железобетонным перекрытием. Вокруг блиндажи, укрепленные дома, соединенные проходами, оборудованными в подвалах.

Где то рядом завязалась перестрелка. Майор прислушался, потом продолжал:

— Имеются вкопанные в землю «тигры». Пленный утверждает, что не знает сколько, но не менее четырех. Обороняют станцию кадровые эсэсовцы, рота офицерского училища и юнцы из фольксштурма.

— То, что спрятано под землей, не разгрызут ни советские, ни наши семидесятишестимиллиметровки. Когда прибудут обещанные гаубицы?

— Час назад прошли мост через Хафель.

Неподалеку от окон штаба разорвалось одновременно несколько гранат, затрещали автоматы.

— Хорунжий!

— По вашему приказанию прибыл, — доложил молодой офицер из комендатуры с медалью «Отличившимся на поле боя».

— Что это за шум? Не подпускайте их. Они мешают работать.

— По каналам просачиваются, гражданин полковник.

— Разведайте в направлении Берлинерштрассе, нет ли там артиллеристов.

Хорунжий отдал честь и выбежал из штабного подвала.

— Соедините меня с «Росомахой», — приказал полковник телефонисту.

— Обрыв на линии.

— А ты сидишь?

— Уже пошли другие.

— Черт возьми! — возмутился полковник. — Хватит с меня. Переберемся поближе к передовой. И безопаснее, и провода меньше будут рваться.

— Подождем артиллеристов, — предложил начальник штаба. — Ночью легко заблудиться.


Небольшая колонна «виллисов» и полуторок со взводами управления гаубичной бригады свернула на широкую Берлинерштрассе, лавируя между больших воронок от бомб, среди развалин, остатков баррикад и противотанковых заграждений. В нескольких метрах от последнего автомобиля громыхал «Рыжий» с десантом на броне и мотоциклом сбоку.

Лажевский немного отстал, потому увеличил скорость и съехал в сторону, чтобы прочитать название улицы на столбе, облепленном десятками указателей.

Неожиданно впереди, из темного дома по правой стороне улицы, затрещали пулеметные очереди. Высекая искры, пули рикошетировали от мостовой перед колонной.

Кос молниеносно захлопнул люк.

— Влево, к стене… — раздалась команда. — По пулемету на четвертом этаже осколочным…

— Готово, — доложил Томаш.

— Огонь!

Вспышкой выстрела осветило рванувшийся вперед мотоцикл Лажевского и соскочившую с танка группу прикрытия Шавелло. Пехотинцы и разведчики скрылись в глубине стоящего с левой стороны дома и открыли огонь. Атакованные артиллеристы искали укрытия за развалинами, стреляли по окнам.

Прогремел второй пушечный выстрел. Снаряд снес балкон, а с ним вместе и пулемет противника.

Хорунжий Зубрык, который минуту назад, соскакивая с танка, упал и подвернул ногу, проковылял за остов сожженного грузовика, опустился на колени и из-за почерневшего двигателя следил за боем. Разведчики Лажевского заставили немцев покинуть укрытие и перебраться на крышу дома, группа Шавелло обстреливала их, загоняя за трубы.

Неожиданно из темного оконного проема на первом этаже скатилась по куче щебня консервная банка и, позвякивая, ударилась о разбитый автомобиль. Фельдшер глубже втянул голову, прикрыл лицо и затих. Когда он осторожно приподнял голову, чтобы стереть пот, то с ужасом заметил, что в нескольких метрах от него в окне двое в штатском целятся в танк из фаустпатрона.

Хорунжий пригнулся и заткнул уши руками, но затем, собрав всю свою волю, поборол страх и дрожащей рукой оттянул затвор автомата. Высунул подрагивающий ствол из-за двигателя сожженного грузовика и изо всех сил нажал на спусковой крючок.

Прогремела неистовая очередь, засвистели веером летящие пули, и хотя ни одна из них не достигла цели, но всполошила немцев. У наводчика дрогнула рука. Здоровенный кулак, начиненный взрывчаткой и посланный в двигатель, отклонился, задел за дополнительный бак, разнес его, поджег горючее на кормовой броне. Бросив ставший ненужным фаустпатрон, фашисты взбежали на следующий этаж и притаились там с автоматами, подстерегая экипаж.

Через люк механика-водителя «щучкой» выскользнул Саакашвили с огнетушителем и притаился за танком. Не обращая внимания на автоматные очереди и на свист рикошетирующих от брони пуль, он ударил головкой огнетушителя о мостовую и направил струю пены на огонь.

Слегка приоткрылся башенный люк, и ствол снайперской винтовки, словно жало, высунулся из щели. Среди искр, которые высекали из стали пули немецких автоматов, сверкнул одиночный выстрел. Пуля отыскала гитлеровца в полутьме, и он рухнул через подоконник. Его напарник хотел удержать падающего, высунулся и получил целую очередь от Зубрыка, которому удалось сменить магазин и снова открыть бешеную стрельбу.

Огонь на танке потух. Прекратилась перестрелка. Остальные члены экипажа выбрались наружу.

— Холера! — проклинал Вихура. — Это все кошка.

— Какая кошка? — удивился Густлик.

— Страшнее кошки зверя нет. Надо было нам тогда свернуть.

— Товарищ хорунжий! — окликнул Кос, разыскивая среди обломков фельдшера.

— Ушли, гады? — спросил Зубрык.

— Лежат. — Кос показал на два неподвижных тела у стены.

Хорунжий подошел, наклонился над ними, пощупал пульс.

— Насмерть. А у них под пиджаками мундиры.

Подбежала запыхавшаяся Маруся. Увидев, что экипаж цел и невредим, она, прислонившись плечом к стене, с облегчением вздохнула. Следом за ней, как тень, явился Юзек Шавелло.

— Если бы не ваша очередь, — объяснял Кос фельдшеру, — для нас и «Рыжего» все было бы кончено.

Хорунжий почувствовал слабость и опустился у стены.

— Ранен? — забеспокоился Кос.

— Кажется, нет, — ответила Маруся, опускаясь возле него на колени. — Он, когда чего-нибудь испугается, теряет сознание. — Она вынула из санитарной сумки бутылку с нашатырным спиртом и поднесла к его носу.

### 25. Твердый орешек

Прошла добрая четверть часа, прежде чем на командном пункте пехотного полка прекратилась стрельба и телефонисты свернули линию связи, ведущую к батальону под кодовым названием «Росомаха». Потом еще некоторое время было слышно, как охрана штаба выкуривает немецких автоматчиков из домов на соседней улице, где-то длинными автоматными очередями сопровождалась внезапно предпринятая атака, подавленная огнем из пушки.

Через несколько минут у входа в подвал выросла седая от пыли фигура хорунжего из комендатуры.

— Артиллеристы прибыли, — доложил он.

— Где они? — спросил полковник.

— Сюда идут.

— Так не стой в дверях.

От сквозняка задрожало пламя лампы, на стене заплясали тени. Вошел командир гаубичной бригады, офицеры поздоровались.

— Садись, — предложил пехотинец. — Перекусишь?

Он подал знак, и на штабной карте мгновенно появились хлеб, банка с консервами и бутылка коньяка.

— Трофейный, — наливая, объяснил командир полка. — С семьсот пятнадцатого года эта фирма существует, чтобы тебе сегодня угодить.

— Не подкупишь, — буркнул артиллерист и, чокнувшись, спросил: — Когда тебе огонь нужен?

— В два — в половине третьего. Хотя бы за час до рассвета.

— Что нужно подавить?

— Станции подземной железной дороги.

— Бетонное перекрытие. Слишком крепкое для моих зубов. Нужны снаряды калибром двести три миллиметра.

— Выпустишь тысчонки две снарядов — так хоть оглушишь. Последний крупный узел сопротивления, понимаешь? А там только три с половиной километра через парк — и сразу рейхстаг, Бранденбургские ворота.

Командир гаубичной бригады, слушая, крутил в руках стакан и внимательно рассматривал золотые искорки, поблескивавшие в глубине ароматной жидкости. Он отпил глоток, причмокнул от удовольствия, ощущая, как тепло от напитка разливается по всему телу.

— Ладно, постараемся. Дам тебе еще в придачу танк с десантом.

— Танков у меня хватает, но и этот пригодится. А откуда он у тебя?

— Армейский. Номер машины «сто два».

— Я знаю экипаж, это те «специалисты по шлюзам»… — Он усмехнулся и крикнул: — Хорунжий!

— Слушаю вас! — Офицер вырос в дверях.

— Знакомые приехали. Те самые, которых вы хотели расстрелять… Разыщите сержанта Коса, я ему задачу поставлю.


Развалины на передовой линии фронта напоминали лунный ландшафт. Верхние части разбитых каркасов бетонных конструкций ярко поблескивали, а углубления покоились в густом мраке.

Исходная позиция штурмовой группы сержанта Коса находилась внутри разбитого бомбой дома.

Задачи были уже поставлены, объект атаки указан — желтый пятиэтажный дом на противоположной стороне улицы. Из подвала дома пробивался слабый луч света, освещая острые псевдоготические своды окон.

В ожидании артиллерийской подготовки и сигнала к атаке солдаты еще раз проверяли оружие…

Под прикрытием кирпичного свода толстых стен на треугольнике пола, уцелевшего на высоте второго этажа, расположился Кос со своей снайперской винтовкой в руках, посматривая на противоположную сторону улицы. Рядом присела Маруся и настойчиво повторяла:

— Командиру нужно быть в танке, в танке!

— Не всегда.

— Всегда. Всегда.

— «Рыжий» с места будет вести огонь. Хватит трех человек.

— Я пойду с тобой.

— Нет. Сама согласилась присматривать за танком, а вдруг кого-нибудь ранят…

— Там Зубрык.

— Хорунжий пойдет с нами.

— Он не выносит свиста пуль.

— Вот и хорошо. Он будет осторожней… Марийка… — Он ласково прикоснулся к ее волосам, выбивающимся из-под пилотки. — Давай не будем спорить. Я думаю, когда обнаружится, что ты сменила форму, будет страшный скандал.

— Не будет. У генерала мой рапорт, и, наверно, уже подписан приказ о моем переводе в польскую армию…

Четырьмя метрами ниже хорунжий Зубрык, старательно замаскировавшись в развалинах, выглядывал из подвала и засыпал вопросами Лажевского, который сидел в кругу своих разведчиков и нещадно коптил самосадом.

— Они будут отстреливаться?

— Будут. Надо проскочить с последним гаубичным снарядом, тогда не убьют.

— Опаснее всего в тылу тащиться, — пошутил один из солдат, — если споткнешься, то уже никто не поддержит.

— Не беспокойтесь, не отстану, — отрезал Зубрык. — Я четыре недели как в армии. Что уж, и спросить нельзя?

С минуту царила тишина.

— Ну хватит, давай, — протянул руку один из солдат.

— Держи. — Второй подал ему недокуренную цигарку.

— Пан Магнето, — тихим голосом шепнул Зубрык, близко придвинувшись к подхорунжему.

— Ну?

— Я иногда сознание теряю… Вы, как заметите, так по щекам мне… — Он показал, как надо ударить. — Не откажите в любезности.

— Ладно. — Лажевский кивнул головой.

…В уцелевшей от разрушения ванной комнате на полочке перед зеркалом горела свеча, а рядом вместо стаканов с зубными щетками стояли две пары сапог. Григорий и Густлик сидели на краю ванны и мыли ноги. Не теряя времени, Саакашвили, наклонившись к свечке, изучал фотографию девушек-близнецов.

— А если забыли? — спросил он трагическим голосом.

— Напомнишь, — деловито успокоил его Густлик, оттирая пемзой пятки. — Отличный камень, трет, как наждак.

Елень прислушался. Сквозь необычные звуки берлинской ночи доносилась знакомая мелодия. Разобрать слова было невозможно, но плютоновый знал их уже на память.

Растут на полях взрывов кусты,
Пули звенят, как склянки.
Первая бригада лавиной прет
На штурм, на Студзянки!

…Около танка стояли Кос, Лажевский и офицер-артиллерист. Слегка прихрамывая, подошел сержант Шавелло.

— Поручник сообщает, что через минуту начнут, — обратился к Константину Янек. — Минутный огневой налет из всех стволов — и в атаку, потому что с боеприпасами плохо.

— Триста снарядов, — объяснил поручник и попросту, без всякой официальности спросил: — Станцию возьмете?

— У нас задача взять только тот дом, — показал Лажевский.

— История покажет, — философски заметил Шавелло.

— По местам! — приказал Кос.

— Мы с Томашем три красивые дырочки на первом этаже сделаем, — подшучивал Густлик, влезая в танк. — Только, прыгая, через них не зацепитесь.

Франек Вихура со снятым с танка пулеметом встал рядом с Косом. Тот подошел к артиллеристу.

— Гражданин поручник, вы знаете всех офицеров бригады?

— Всех до одного, — улыбнулся тот.

— А есть у вас поручник или капитан…

За их спинами будто кто-то очень быстро начал откупоривать огромные бутыли, в воздухе зашумело, и последние слова Кос выкрикнул уже сквозь шум и свист:

— …был командиром танка, а до армии — синоптиком, погоду предсказывал.

Гаубичные снаряды крутыми дугами взмывали вверх и ложились в нескольких десятках метров от них, на противоположной стороне улицы; разрывы слились в один общий гул.

В воздухе засвистели осколки. Оба упали. Совсем рядом, укрытая в развалинах, глухо била полевая пушка. Защищенный развалинами, «Рыжий» выпустил первый снаряд в стену противоположного дома.

— Нет! — кричал поручник прямо в ухо Янеку. — Такого не было и нет, точно знаю.

Кос встал, за ним Вихура, Стасько. На развалинах появились согнутые фигуры пехотинцев. Густая цепь высыпала на широкую улицу, ринулась в огонь, в дым, в пекло артиллерийских разрывов.

Орудия внезапно смолкли. Из дома напротив застучали пулеметные очереди — одновременно из трех мест, с разных этажей. Кос из снайперской винтовки снял пулеметчика с крыши. Вихура очередью из ручного пулемета заставил замолчать второй этаж. Самый быстрый, Лажевский уже успел пересечь асфальт и, прислонившись к стене почти рядом со стволом сеющего смерть пулемета, бросил гранату в изрыгающий огонь подвал. Ослепительная вспышка, клубы пыли, сильный взрыв.

— Ура-а-а-а! — Через проломы, проделанные снарядами «Рыжего», в дом ворвались разведчики, а за ними остальные.

— Смотри за подвалами! — приказал Магнето одному из своих, а сам бросился наверх по лестнице. Его опередила низкая бесшумная тень. Шарик удрал из танка, чтобы участвовать в бою. Когда подхорунжий выскочил на лестничную площадку, темноту прошила автоматная очередь, но сразу ушла в потолок и захлебнулась, прерванная криком и злобным ворчанием овчарки. Откуда-то сверху фейерверком посыпались искры новой очереди. Магнето отскочил в нишу, а Вихура снизу, поставив пулемет на перила, стал стрелять в направлении вспышек.


Ни один вид боевых действий не приносит столько неожиданностей, как ночной бой в городе. Данные разведки теряют ценность уже через несколько минут. Обстановка меняется мгновенно, и наступающий должен быть очень бдителен, чтобы не допустить контратаки противника и не попасть в окружение.

Командир полка, чтобы быть ближе к своим штурмовым группам, наблюдал за атакой через амбразуру заложенного мешками окна третьего этажа. Сюда протянули телефонный кабель, здесь расположилась рота автоматчиков из резерва.

Бинокль был не нужен. На расстоянии нескольких сот метров полковник видел наступающую цепь у самых стен, видел, как солдаты делали попытки ворваться через проделанные снарядами проломы, как из темноты били по ним автоматные очереди. Тех, кто хоть на секунду задерживался, пулеметный перекрестный огонь прижимал к земле. С верхних этажей и крыш домов, превращенных в крепости, полетели гранаты. По асфальту ползли раненые, на лестницах валялись убитые.

Из глубины, со стороны видневшейся между домами станции, загрохотали пушки «тигров», по башню закопанных в землю. Горел угол видневшейся над зданием надписи «Метро».

Танкам активно отвечала паша артиллерия, но даже прямые попадания снарядов не могли пробить толстую броню на башнях.

Полковник, плотно сжав губы, молчал.

— Да. Понимаю… — кричал в трубку начальник штаба и докладывал командиру: — «Росомаха» захватила дом, но была остановлена по всему фронту… Да, да, слышу… На левом фланге, у самой Шпрее, контратакуют.

— Прикажи им отступить на исходные позиции. Организуй заградительный минометный огонь. Фрицы попрятались во время артподготовки в подвалы, а сейчас повылазили. А что с этим желтым домом?

— Он снова у немцев, — доложил майор, наблюдая в бинокль. — Не удержали его танкисты.


Доклад майора был не совсем точен. Противник предпринял внезапную контратаку и захватил первый этаж, но верхние были еще наши.

В то время как штурмовые группы Коса и Лажевского устремились наверх, в нескольких десятках метров от желтого дома из подземной станции по широкой лестнице, предназначенной для туристов, просочились штурмовые взводы эсэсовцев. Одна из этих черных колонн, пробираясь по непростреливаемым участкам, появилась в широких воротах, где угасали последние следы пожара.

— Наверх по лестнице! — приказал офицер.

В полумраке лестничной клетки снова завязался бой. Снизу непрерывно били автоматные очереди, сверху летели гранаты. Наши сменили позицию и организовали оборону третьего этажа.

Внезапно перестрелка смолкла. Вокруг шел бой, рвались снаряды, свистели пули, а в желтом доме царила такая тишина, что был слышен каждый шаг и поскрипывание пола. В прямоугольнике света, падающего через окно, показалась спина пятящегося Зубрыка.

— Пан Стасько, — простонал он, — если что… сделайте одолжение…

— Обязательно, — вежливо согласился сержант. Он перебросил пистолет в левую руку, машинально вынул несколько томов, посмотрел переплеты. Маленькую книжечку со схемами и рисунками спрятал в карман и, заметив Коса, отступил, как вор, пойманный на месте преступления.

Янек подошел к окну, осторожно выглянул и приказал Шарику:

— Вперед!

Собака принюхивалась, но с места не двигалась, видимо боясь высоты.

— К машине! Вперед! — решительно повторил Янек и легко подтолкнул собаку.

Овчарка наконец решилась, выпрыгнула через окно и угодила на небольшой козырек крыши, нависший над лестничной клеткой. Оттуда она соскочила на улицу и исчезла в темноте, прошиваемой очередями трассирующих пуль.

Немцы, находящиеся в доме, закончили, видимо, подготовку к атаке, ударили сразу из всех стволов.

— Янек! — позвал Вихура.

— Я тут! — ответил Кос, стреляя по бежавшему вверх эсэсовцу.

Некоторое время обороняли третий этаж, но противник подтягивал подкрепление, а наша пехота, хотя и находилась на противоположной стороне улицы, оказать существенную поддержку не могла. Эсэсовцы фаустпатронами развалили перекрытие, поднялись по сваленным в пирамиду столам и шкафам и атакой с флангов заставили танкистов оставить позицию у лестничной клетки.

Бой не прекращался ни на минуту. Все короче, экономнее били очереди поляков, все более длинными становились они у немцев.

Небольшая группа наших, отступая, забиралась все выше и теперь оказалась на чердаке. Чтобы хоть на минуту задержать преследователей, израсходовали все гранаты. Через узкое отверстие один за другим выползали на плоскую крышу. Брезжил ранний рассвет. Их было семеро — хорунжий Зубрык, Вихура, оба Шавелло, Стасько, Кос и Лажевский.

— Плохо, что гранаты кончились, — покачал головой Константин. — Говорил тебе, Юзек, бери больше.

— У меня семь было, — оправдывался племянник.

Сержант, ворча, подполз к лазу и, использовав минутную передышку, дал длинную автоматную очередь.

— Живем, ребята! — крикнул Лажевский, выбегая из-за трубы со связками трофейных гранат. Он держал их за рукоятки, как картофель за ботву, и торопливо рассказывал: — Гады, оборудовали тут командный пункт.

Небрежным движением одну за другой он бросал их в темный лаз. Загрохотали взрывы, повторяемые эхом бетонной лестничной клетки. Снизу донеслись крики и стоны.

Подхорунжий направился за следующей порцией.

— Не сиди, Юзек, когда старшие работают, — бросил Шавелло.

— Магнето! — крикнул Янек, заглядывая с крыши вниз.

Подхорунжий лег рядом, и с минуту оба молча наблюдали: из подземных помещений станции появлялись все новые и новые подразделения; отсюда были хорошо видны вкопанные в землю «тигры», густая сеть соединительных рвов, противопехотные заграждения.

— Ясно, — сказал Лажевский и придержал за руку Коса, который готовил снайперскую винтовку. — Подожгут с чердака. Они в Варшаве научились такие крепости брать.


В начале атаки Огонек вместе со всеми вела огонь из автомата. Обнаруживала вспышки фашистских пулеметов и автоматов и била по ним короткими, прицельными очередями. Потом появились двое раненых. Она наложила им повязки и от них узнала о том, что атака захлебнулась.

— Твердый орешек, — сетовал старый усатый солдат. — Здесь нужны зубы покрепче.

С тревогой смотрела она на желтый дом, который снова захватили гитлеровцы. Выдержка окончательно изменила ей, когда собака вернулась одна. Огонек села в проломе стены рядом с танком, автомат положила на колени и, вместо того чтобы охранять танк, расплакалась, обняв левой рукой голову Шарика. Собака скулила, старалась утешить, лизала ей ладони шершавым розовым языком.

«Рыжий» вел огонь из пушки. Через приоткрытый люк Черешняк, выбрасывая еще дымящиеся гильзы, заметил девушку.

— Ты что плачешь?

— Шарик вернулся, а они остались.

— И правильно сделали, что отпустили собаку! — крикнул Густлик. — Потому что она для действий на лестничных клетках непригодна. Смотри, чтобы нам никто работать не мешал.

Оба скрылись в башне, грохнула пушка, и снаряд, пролетев через отверстие в стене, глухо разорвался внутри дома.

На верхнем этаже вдруг засветились окна, огонь не затухал, а становился все ярче и наконец веселыми языками перебросился на стену и принялся лизать выщербленную пулями штукатурку, добрался до водосточной трубы и карниза.

— Густлик, Густлик! — выкрикнула Маруся.

— Ну?

— Это от снаряда?

— Нет, не от снаряда. Немцы подожгли.


Когда Лажевский сказал, что эсэсовцы штурмовать не будут, а подожгут с чердака, Коса зазнобило. Может, утренний ветер забрался под обмундирование и пробежал по вспотевшей спине, а может, страх заговорил. Некоторое время он лежал, ничего не слыша и ни о чем не думая. А о чем, собственно, можно думать в безвыходном положении? Он пришел в себя, когда подхорунжий положил ему на плечо руку:

— Бензин чувствуешь? Сейчас зажгут. Надо удирать.

— Как? С парашютом?

— Есть выход, я знаю. Идем!

Он провел Коса на другую сторону крыши и показал вертикальную лестницу на глухой стене.

— Пожарная! — крикнул он под звуки взрыва — это пикирующие бомбардировщики сбросили свой груз примерно в полукилометре восточное. — Я ее еще раньше высмотрел, знал, что может пригодиться…

Первым, перекрестившись, начал спускаться старший Шавелло. За дядей полез племянник. Вслед за ним пошли подхорунжий Стасько и Вихура. Языки пламени появились из-за водосточной трубы.

— Успеем, не поджарят нас, — проговорил Лажевский.

— О нет, нет! — вдруг начал сопротивляться Зубрык. — Я боюсь высоты. — И потерял сознание.

— На шкварки придется оставить, — буркнул взбешенный Лажевский.

Пламя бушевало все сильнее. Оно охватило лаз, взметнулось высоко вверх — лестничная клетка напоминала огромный дымоход.

Внизу на лестничных перекладинах темнели скользящие вниз фигуры. На противоположной крыше сверкнула вспышка одиночного выстрела снайпера, через секунду раздался звук выстрела, а снизу — человеческий вопль. Кто-то упал с лестницы на развалины.

— Черт! Проснулся голубятник… Поснимает нас…

Кос, заметив вспышку, прижал приклад к щеке, медленно нажал на спусковой крючок.

— Этот уже не поснимает.

Тяжело передвигаясь, из-за дымохода показался раненый. Перегнувшись в поясе, он съехал по крыше в многоэтажную пропасть.

Выстрел вывел Зубрыка из оцепенения.

— Раненый ждет! — крикнул Кос.

— Где? — робко спросил Зубрык.

— Внизу.

Фельдшер, преодолевая страх, пополз по нагревшейся крыше.

Проклиная Гитлера, хорунжий скрылся за выступом стены.

Упала подгоревшая стропилина, полыхнуло пламя, посылались искры. Подкатилась головешка, прожгла гимнастерку на рукаве. Кос, подпрыгнув от боли, отбросил ее и сбил пальцами огонь — затушил тлеющее обмундирование.

— Пора, — сказал он Лажевскому.

— Ну давай, — бросил Магнето. — Я последний. У меня опыт с восстания.

Они лежали на краю крыши, пристально глядя в глаза друг другу.

— Я командую, — сказал Кос. — Иди.

Магнето повиновался. Янек должен был остаться на крыше, чтобы дать Лажевскому время спуститься хоть на несколько метров вниз. Он забросил за спину автомат, взятый у Зубрыка.

Рухнуло еще одно стропило, выше взметнулись языки пламени. На чердаке разорвался снаряд, взрыв подбросил в воздух бесформенные куски нагретой кровли, которые, описав дугу, ударили в стену. Этот неожиданный грохот перепугал Зубрыка. Он споткнулся, запутался в металлических перекладинах, выпустил поручни из рук и упал с двух последних перекладин прямо в руки Вихуры.

— Сюда, пан доктор! — звал старший Шавелло, заканчивая перевязывать ногу подхорунжему Стасько. — Перелом.

— Вот здесь очень больно. — Раненый прижал ладони к животу — между пальцами просачивалась кровь.

Фельдшер тотчас же принялся за перевязку. Руки у него были быстрые и ловкие. Ему помогал Шавелло, время от времени переворачивая Стасько. Раненый сжал зубы.

— Поэта, гады, ранили, — сообщил Вихура спрыгнувшему с лестницы Лажевскому.

Подхорунжий внимательно осмотрелся: они находились в развалинах между глухими стенами домов, занятых врагом. До тех пор пока они не двинутся отсюда, им ничто не грозит. Правда, немцы выбили амбразуру в стене.

Кос спрыгнул, приземлившись около Магнето.

— Долго оставаться здесь нельзя, а через улицу начнешь пробираться — каждый второй погибнет, — бросил подхорунжий.

Не отвечая, Кос отполз в сторону и склонился над раненым. Перевязка была закончена. Янек вытер ему мокрое от пота лицо куском пакли, вынутой из кармана.

— Носилки готовы, — сказал Шавелло.

— Кос, — с трудом произнес Стасько. — Держи, пригодится. — Он протянул ему небольшую книжечку. — В этом доме, в библиотеке, раздобыл.

Янек молча сунул томик за пазуху и положил ладонь на горячий лоб Стасько.


…Густлик стоял навытяжку перед полковником. За ним, у переднего люка «Рыжего», стояли Саакашвили, Черешняк, Маруся и рядом с ней Шарик.

— Гражданин полковник, разрешите доложить. Задание было выполнено, дом захвачен. Но потом из подвалов полезли немцы и наших оттеснили наверх.

Полковник поднял голову, посмотрел на охваченные пламенем верхние этажи и крышу здания.

— Вам нужно двух человек в экипаж.

— Не надо.

— В чудеса верите?

— Нет. В товарищей.

— Дам на время.

— Не надо. Экипаж полный.

— С собакой?

— Она у нас тоже солдат. У нее и продаттестат есть…

С противоположной стороны улицы из-за развалин раздались необычные автоматные очереди: та-та-та, та-та. Густлик вслушивался, и лицо его расплывалось в улыбке: тире — точка — тире, потом три тире, три точки.

— Это Кос, — радостным шепотом сообщил он экипажу.

— Что такое? — спросил полковник.

— Наш командир, — выскочил из строя Саакашвили.

— Командир, — объяснил Елень, — помощи требует.

Забыв о командире полка, он вскочил на броню, залез на башню и крикнул, как через мегафон:

— Пехота… по моей команде, огонь!

Силезец исчез в танке, загрохотала танковая пушка. И вдруг весь участок фронта утонул в шквальном огне из всех видов оружия. Не смолкая, застрочили автоматы и пулеметы. Филином ухнул разбуженный миномет и выплюнул высоко вверх смертоносный снаряд. Ударила стоявшая неподалеку пушка.

В предрассветной мгле занимающегося дня из развалин выскользнула небольшая группа солдат с носилками и бросилась поперек улицы. И прежде чем противник успел их заметить и разгадать замысел, они проскочили в ворота.

Огонь прекратился. Елень вылез из башни.

— Вам бы дивизией командовать, — усмехнулся полковник.

— Не дают.

Оба рассмеялись и пошли навстречу солдатам.

— Гражданин полковник, штурмовая группа в составе семи человек… — начал докладывать Кос.

— Умер, — громко произнес, наклонившись над боевым товарищем, Зубрык.

— …в составе шести человек вернулась с боевого задания.

Полковник склонился над убитым, с минуту всматривался в бледное лицо и прикрыл его фуражкой.

— Благодарю за мужество, — произнес он, встав по стойке «смирно», — хотя вы и не удержали дом… — Он замолчал и добавил: — А я не взял станцию подземной дороги…

— Есть способ взять ее, — сказал Кос.

— Какой?

— Он поможет. — Янек показал на лежащего неподвижно Стасько.

— Пойдем.

И оба, к огорчению Маруси, ушли.

— Вот что значит любить командира. — Саакашвили подошел к девушке. — Меня надо было полюбить. Почему меня никто не выберет?

— Сам выбирай, — фыркнула Маруся.

Здесь же во дворике, на крохотном газоне у замшелой каменной стены, Юзеф Шавелло саперной лопаткой копал каменистую городскую землю. Вихура отыскал сломанный штык, нацарапал на стене крест и стал выбивать большие печатные буквы.

Старший Шавелло вернулся с Черешняком, усадил его на принесенном из дома диване, обитом зеленым плюшем, сам примостился рядом и приказал:

— Сыграй.

Томаш заиграл песню, сочиненную Стасько. Всем было тяжело. Было ясно, что вот-вот кончится война и все-таки не все доживут до победы. Надо взять эту проклятую подземную станцию. Взять во что бы то ни стало.

### 26. Туннель

Холодный утренний свет едва просачивался через заваленные мешками окна в подвал, где разместился штаб. В подвале было темно, и могло показаться, что там никого нет. Только после того как глаза привыкнут к темноте, можно было разглядеть фигуры спящих офицеров и солдат, расположившихся под скамейками у стен. Бодрствовали только дежурный телефонист в дальнем углу да полковник с сержантом, склонившиеся над столом, освещенным электрической лампочкой, подключенной к аккумуляторной батарее. Они смотрели друг другу в глаза, как смотрят после утомительного разговора, а возможно, и спора. Оба молчали.

На столе лежал набросанный рукой Коса чертеж: то, что он видел с крыши здания в районе станции. Рядом лежала небольшая книжечка, взятая Стасько в библиотеке желтого дома, с вклеенным в нее планом берлинского метро.

Полковник пододвинул тарелку с нарезанным хлебом, нож и открытую банку консервов.

— Ешь.

Пока сержант готовил бутерброд из ржаного хлеба и консервированной свинины, офицер говорил:

— Твой чертеж, сделанный с крыши дома, и план подземной дороги совпадают. Очевидно, со стороны затопленного туннеля они не ждут опасности и не должны выставить посты.

— Не должны, — подтвердил Янек, жуя хлеб.

— Я говорю все это для того, чтобы взвесить все «за» и «против». А сейчас пора кончать разговоры, — подвел итог полковник. — Время отдавать приказ.

Сержант хотел встать, но командир полка придержал его рукой за плечо:

— Ешь. Днем я вызову из саперного подразделения водолаза и проверю, нет ли препятствий под водой. Риск большой… С одной стороны, возможность захватить станцию и прорваться к рейхстагу, с другой — жизнь пяти человек.

— И собаки, — добавил Кос.

Полковник улыбнулся и, кивнув головой, добавил:

— Экипажу отвести машину с линии фронта и спать. Разбужу я сам.


Через открытые окна первого этажа была видна башня «Рыжего», покрытая толстым слоем серо-кирпичной пыли, из-под которой едва пробивался зеленый цвет танка. В нише с автоматом на коленях сидел рядовой Юзеф Шавелло. Теплый воздух был полон пыли и гари.

В комнате дремал в кресле Константин с очками в проволочной оправе на носу — это он взялся было пришить оторванную сержантскую нашивку к погону.

Поперек широченной кровати лежали Густлик, Саакашвили и Черешняк. Вихура устроился на составленных в ряд креслах, положив на них перину.

Маруся спала на кушетке. Пальцы ее левой руки покоились на голове Янека, который лежал на диване, подложив под голову вещмешок. Шарик примостился у ног своего хозяина.

За окном раздался залихватский свист. Кто-то насвистывал мелодию марша повстанцев Мокотува.[41] Юзек спустил ноги, поправил обмундирование и встал по стойке «смирно», когда в комнату вошел Лажевский.

— Тс-с-с… — Шавелло-старший приложил палец к губам. — Пусть пока отдыхают.

— Вечер близко. За ними уже идут, — ответил подхорунжий. — Пусть лучше умоются и придут в себя. — И крикнул: — Подъем, подъем, вставать!

Елень протянул руку и, чуть приоткрыв глаза, швырнул в него сапогом. Магнето отскочил и поймал сапог на лету.

Все проснулись и, вставая, потягивались. После вчерашнего боя болели все мышцы и кости. Елень, натянув один сапог, гонялся по комнате за Лажевским, чтобы отнять у него второй.

— Отдай! — Наконец Густлик догнал его, отобрал сапог и, натягивая его, топнул по полу. — Ребята, ведь сегодня же Первое мая. Мы весь праздник проспали.

— С водой неважно, — сказала Маруся, проходя в соседнюю комнату.

— Бочку уже наполнили, — заметил Юзек.

— Первое число еще не кончилось. До полуночи успеете отпраздновать! Янек! — позвал Лажевский.

— М-м-м, — промычал Кос, умываясь над тазом.

— Меня не берешь на операцию?..

— Только экипаж нужен. Зачем рисковать?

— Бог вас за это наказал. Получите шестого члена экипажа.

— Я могу уступить свое место, — вмешался Вихура.

— Кого получим? — спросил Янек.

— Командира.

— На что он нам сдался? У нас свой есть! — возмутился Густлик.

— Какого черта?! — вскипел Саакашвили. — Не нужен он нам!

— Офицера вам дает полковник. Капитана, да еще русского.

На минуту воцарилось молчание. Умытая и причесанная, вернулась в комнату Маруся с чайником в руке.

— Кому горячей? — И тут же спросила: — А что, русский капитан хуже?

Константин Шавелло, сидевший ближе всех к двери, вскочил и подал команду:

— Смирно!

— Вольно! — входя в комнату, сказал полковник. — Не докладывайте… Я хочу сообщить вам о том, что водолаз никаких препятствий не обнаружил. Можно начинать. А для усиления экипажа я даю вам минера-виртуоза, если так можно сказать. — И отступил от двери, чтобы пропустить его.

В комнату вошел офицер в форме советского капитана, в фуражке с красной звездой. Он встал по стойке «смирно» и привычным движением поднес руку к головному убору.

Четверо присутствующих окаменели. Елень так сжал в руках безопасную бритву, что треснула ручка, но силезец и не заметил этого. Маруся стояла с чайником, из которого мимо кружки струйкой лилась на пол горячая вода. Саакашвили с силой рванул воротничок гимнастерки — оторванная пуговица с треском ударила в стекло. Кос, улыбаясь, смотрел в лицо капитана, которое было так похоже на лицо их первого командира, и, тронув собаку, сказал:

— Поздоровайся, Шарик.

Собака посмотрела на хозяина, как бы спрашивая, чего от нее хотят, потом подошла к пришельцу, равнодушно понюхала его ладонь и вернулась к ноге своего хозяина.

Это решило все. Лица членов экипажа сразу же изменились, как будто внутри у них лопнула натянутая струна. Капитан, все еще держа руку у головного убора, по-уставному представился:

— Капитан Иван Павлов, минер.


Туннель метрополитена освещался несколькими яркими лампочками в металлических колпаках. Тарахтел двигатель, отравляя газами воздух, которого здесь и так не хватало. По дну туннеля извивались искореженные рельсы, уткнувшиеся в небольшую гряду развалин, за которой лежало черное зеркало воды, отражавшее яркие лучи света. Туннель круто уходил вниз, исчезая в воде и мраке.

Несколько обливающихся потом, раздетых до пояса саперов ломами, кирками и лопатами копали у стены ров. Услыхав приближающиеся шаги, они подняли головы, разогнули спины, а один из них, вытирая пот со лба, спросил:

— Этот пойдет под воду?

— Этот, — ответил плютоновый, наблюдавший за работой. — Пошевелитесь, потому что он хотя бы вот столько должен иметь воздуха под потолком. — И показал рукой сколько. — Ведь это же не подводная лодка.

Они снова взялись за работу, даже увеличили темп, но не переставали посматривать в сторону, откуда на малой скорости подъезжал «Рыжий».

Танк остановился. Густлик протянул руку в сторону низкого свода, посмотрел на отблески света в неподвижной воде.

— В танкисты пошел, а моряком воевать должен, — сказал он Косу. — Будь здесь Гонората, она сказала бы тебе, что я об этой затее думаю.

— Позаботься о стволе и прицелах.

— Будь спокоен. Так заткну, что ни одна капля не попадет.

Они спрыгнули на землю, за ними спрыгнул и Томаш. Саакашвили и Шарик вылезли через передний люк. Шарик подбежал к воде, лизнул языком.

— Что ты пьешь, глупый? — возмутился Янек. — Иди сюда.

Черешняк достал из танка термос и налил собаке воды в миску.

— Как ксендз, — бормотал он в ухо косматому другу. — Свое есть, а в чужое нос тычешь.

Подъехал грузовик. Из кабины выскочил капитан Павлов и подошел к танкистам.

— Где мое место?

— С правой стороны, внизу. Пулеметчик не поедет, — нехотя доложил Кос.

Он и все члены экипажа, как завороженные, не спускали глаз с лица сапера.

— Я осмотрел танк, — спокойно сказал русский. — Мне нужно много места. Все лишнее надо…

— Уже выбросили, — коротко ответил Кос.

— Личные вещи тоже на грузовик. Получите обратно на месте встречи со штурмовой группой Шавелло.

— Только бы из этого дьявольского коридора выбраться… — пробормотал Густлик.

— Если не выберемся, — тихо сказал капитан, — то они не потребуются. А если кто не хочет, может остаться.

Кос молчал. Елень посмотрел на лица товарищей и сказал Павлову:

— Товарищ капитан, мы — один экипаж. Понимаете? Экипаж. Или все пойдем, или никто.

— Вынести вещи, — приказал Кос и добавил, обращаясь к Еленю: — Возьми мои.

Три члена экипажа исчезли в танке, а сапер тем временем обратился к сержанту:

— С самого начала смотрите на меня как на черта. Почему?

— У вас, может быть, есть близнецы?

— Два мальчика, — оживился он и достал из кармана фотографию. — Ваня и Саша. Не близнецы, а здорово похожи друг на друга. Сейчас они с матерью в Новосибирске. А я все время был на японской границе. Неделю назад перебросили сюда, и сразу в польскую армию. Не успел даже сменить форму.

— А почему в польскую?

— Язык знаю. Вырос под Житомиром, там много поляков проживает в деревнях.

Густлик вытащил два вещмешка, Саакашвили — один. Шарик держал в зубах свою подушку, расшитую цветами и бабочками. Все остановились у танка.

Последним вылез Томаш, с очень тяжелым мешком и большим продолговатым свертком в брезенте.

Кос показал рукой на открытый люк:

— Прошу.

Он пропустил капитана вперед и, проходя мимо Черешняка, спросил вполголоса:

— Что это опять за вещички?

Павлов, светя фонарем, осмотрелся в танке. Свет упал на фуражку ротмистра, которая висела слева от механика-водителя.

— Повышения ждете?

— Нет. Раненый офицер просил довести ее до Берлина.

Капитан кивнул головой и взялся за эфес сабли.

— Механик кавалерист?

— Грузин.

Рука капитана потянулась к снарядам, прикоснулась к замку орудия, к радиостанции. Взгляд остановился на орденах Крест Храбрых и Виртути Милитари, прикрепленных к передатчику, а потом на фотографии, приклеенной к броне. Павлов сунул руку в карман, посмотрел на себя в зеркало, сравнивая свое лицо с тем, на фотографии.

— Давно погиб?..

— Шесть недель назад, под Вейхеровом…

Капитан вылез из танка и позвал:

— Экипаж, ко мне.

Они окружили его тесным полукругом.

— Я ничье место в танке не займу, — он медленно выговаривал слова, — не пройдет и двух часов, как мы попрощаемся. Но на это время вы должны принять меня в состав экипажа.

— Товарищ капитан, — подумав, начал Кос. — Мы видели вас в Шпандау, а потом на мосту через Хафель. Мы думали, что, может быть…

— Начинайте герметизировать, — прервал его сапер. — А двое помогут мне носить тротил.

— Я, — вызвался Густлик.

— Я, — сказал Томаш.

Подойдя к грузовику, Елень опередил офицера и размахнулся, чтобы одним ударом открыть замок заднего борта. Капитан придержал его за руку и показал надпись на темно-зеленых досках: «Ударишь — погибнешь».


Не всем сразу приходится на войне работать. В то время как одни армии наступают, другие находятся на месте. Даже в одной и той же роте одновременно может случиться так, что одни обливаются потом, другие спят или выискивают какое-нибудь занятие, чтобы убить тоску.

В разрушенном, но не сгоревшем доме Зубрык и Вихура занимали огневые позиции в одной из комнат на втором этаже. Они пододвинули стол к стене, поставили его между окнами и, сидя на принесенных из кухни табуретках, дулись в очко.

Хорунжий взял первую карту, посмотрел на нее и сказал:

— Еще на две канистры.

Потом взял другую и, довольный, многозначительно сказал:

— Себе.

Ударила автоматная очередь. Под оконным проемом отвалился кусок штукатурки и упал на стол. Вихура мгновенно положил к своим картам еще две и, почти не глядя в них, положил на стол:

— Двадцать.

— Девятнадцать, — скривился Зубрык. Он на лету поймал пикового туза и снова начал с азартом: — Четыре.

Взял презрительно улыбающегося валета, протянул руку за третьей и, увидев десятку червей, с разочарованием бросил их на стол:

— Перебор.

С лестничной клетки через дыру в стене, пробитую, по всей видимости, противотанковым снарядом, вошла Маруся.

— Играете?!

Словно тень, за ней появился Юзек Шавелло и присел в углу.

— Играем, — подтвердил капрал и, заметив краешком глаза сверкнувшую автоматную очередь, крикнул: — Ниже головы!

Огонек присела, пули снова отбили кусок штукатурки.

— Упрямый фриц, — сказал Вихура и, схватив автомат, повернулся на 180 градусов через левое плечо; не вставая с табуретки, дал две короткие очереди по окну на противоположной стороне улицы, потом повернулся к девушке: — Это чтобы его успокоить. С полчаса будет сидеть тихо.

— А на что вы играете? — спросила Маруся. — На деньги или на спирт?

— На бензин, — ответил шофер.

— Зачем тебе бензин?

— После войны он отдаст мне три бочки и семь канистр. Если тебе потребуется транспорт, обращайся ко мне. Фирму открою: «Доставка, отправка. Капрал в запасе Вихура».

— Вихура, — повторила девушка и неожиданно спросила: — А ты меня любишь?

— Я, Огонек, всех красивых девушек люблю. Так я устроен. — Он хлопнул ладонью по лбу. — И на все для них готов. Вот, хочешь? — Он вытащил из кармана шелковые чулки.

— Ой, ой… — прошептала Маруся и, вытерев о брюки ладони, подставила их под прозрачную паутинку.

— От всего сердца, бескорыстно…

— Нет, — вздохнула Маруся и решительно отодвинула подарок. — Объясни мне лучше, что должны сделать наши?

Вихура пожал плечами, завернул чулки в носовой платок и засунул обратно в карман. Он вытащил перочинный нож и лезвием для открывания консервных банок начал чертить на закопченной сажей стене, как можно понятнее объясняя чертеж:

— Здесь эта проклятая станция, которую мы утром брали и не взяли. Пока бьет наша артиллерия, фрицы спокойно сидят под толстыми накатами, а как кончится обстрел, начинают косить. Можно пройти через туннель. Он не охраняется, потому что в тех местах, где рельсы уходят вниз, все залито водой. Наши пройдут под водой сто метров и атакуют с тыла, а мы одновременно сверху — и тогда откроется путь до самого рейхстага.

— А если не пройдут?

— Возьмем! Даже если многие погибнут.

— И зачем это Янек выдумал?

— Потому что избранник судьбы.

— А ты остаешься?

— При тебе же разговор был, что саперу место нужно. Мне в танке душно.

— Ты не избранник судьбы?

— Нет, — твердо ответил Вихура.

Раздалась пулеметная очередь. Пули попали внутрь через окно и с неприятным свистом срикошетировали от стен. Пулей откололо кусок штукатурки с рисунком капрала.

— Панна Маруся, может, вы отдохнете? — робко предложил Юзек.

Она, казалось, не слышала его. Встала и пошла по ступенькам вверх. Юзек пошел следом, держа автомат наготове.

Огонек вошла в другую, такую же комнату, только менее разрушенную. Лажевский, который лежал, не снимая сапог, на диване, увидев ее, встал. Девушка машинально кивнула ему головой и направилась в угол комнаты, где у стереотрубы дежурил Шавелло.

— Я должна увидеть Коса, прежде чем они войдут в воду…

— Вот тебе раз! Ну, если «должна» и так срочно, то надо правдиво соврать что-нибудь, чтобы полковник разрешил.


Из-под брюха танка выполз Саакашвили, осторожно держа перед собой ладони, испачканные тавотом.

— Хорошо загерметизировал, — похвалил он Томаша, который возился с гусеницей, и обратился к Косу: — Машина готова, командир.

Янек, ничего не ответив, пошел проверять работу.

Края всех люков и отверстий танка были покрыты толстым слоем густой желтой смазки. Над башней торчала труба, доставая почти до перекрытий туннеля.

На стволы пулеметов и пушек были надеты брезентовые чехлы, обклеенные изоляционной лентой и тоже обмазанные ровным толстым слоем тавота.

Густлик подтащил щит из жести и с помощью Григория начал прикреплять его на специальных кронштейнах перед корпусом «Рыжего».

— Хороший бугай рогами проткнет, — скептически заметил Черешняк.

— Мы, Томек, коров обойдем стороной, а потому и бугай не прогневается.

— Фаустпатрон взрывается сразу при первом препятствии, — объяснил Кос.

Кос первый, а за ним и остальные мыли руки в бачке с керосином, а потом, присев на корточки на берегу залива, полоскали их в воде. По черной поверхности все шире и шире расходились радужные жирные круги. С каким бы удовольствием сбросили они с себя обмундирование и вымылись!

— Томек, что ты таскал в этом брезенте? — спросил Кос.

— Граммофон.

— Какой граммофон?

— Тот, который, царство ему небесное, замполит заводил. Если бы не взял, все равно пропал бы. А когда я стану заводить его, на всю деревню будет слышно.

Вытерев руки паклей, Кос оправил обмундирование и пошел к капитану. Павлов остановил его движением руки — он стоял у выкопанного саперами канала, бросал в воду щепки и, поглядывая на часы, высчитывал что-то на логарифмической линейке. Закончив расчеты, он поднял голову и улыбнулся.

— Машина готова, — доложил Янек.

— Начнем через четырнадцать минут.

— Почему не через тринадцать или пятнадцать?

— Так выходит по расчету. При таком стоке через пятнадцать минут в самом глубоком месте над поверхностью воды будет достаточно воздуха. При скорости три километра в час нам потребуется одна минута, чтобы добраться туда.

— А как на ней считают? — спросил Янек, показывая на логарифмическую линейку.

— Потом расскажу.

Из глубины туннеля донесся шум мотора, сверкнули фары, подъехал «газик». Подошел полковник.

— Смирно, — подал команду Павлов. — Мы готовы, через одиннадцать минут начнем выдвижение.

— В таком случае около полуночи доберетесь?

— Так точно.

— Хорошо ли будет виден взрыв?

— Надеюсь, — слегка усмехнулся сапер.

— Если в двенадцать не будет сигнала, начнем самостоятельно. Вольно.

— Вольно, — повторил команду Павлов.

Внезапно из темноты вынырнула Маруся и бросилась к Янеку.

— Привет, танкисты! — весело обратилась она ко всем членам экипажа. — Не ожидали меня увидеть?

— Мы думали, что встретимся там, наверху, — сказал Саакашвили. — Соскучилась?

— Нет, я по служебным делам. Сержант Шавелло просил, чтобы вы медицинскую сумку взяли с собой.

— В танке все забито, больше ничего не втиснешь, — заворчал Елень.

Кос толкнул друга в бок.

— Очень хорошо. — Кос ласково взял девушку под руку и отвел на несколько шагов в сторону.

— Пора, — спокойно сказал Иван.

Экипаж молча взобрался на броню. Танкисты спускались в танк, как в подводную лодку, через единственный открытый еще верхний люк.

Павлов надел поданный ему шлемофон. Саакашвили успел послать Марусе воздушный поцелуй. Томаш, поддерживая Шарика, улыбнулся водителю грузовика саперов. Густлик высунулся по грудь из люка, набрал воздуха и соскользнул вниз, как будто нырнул в воду.

Командир полка все время смотрел на эту погрузку с улыбкой, но теперь тень омрачила его лицо. Он приложил руку к головному убору. Его примеру последовала Маруся. Кос ответил полковнику тем же, а девушке сделал прощальный знак рукой и исчез под броней. Долго были видны его ладони, поддерживающие опускающийся люк.

Водитель грузовика, на котором прибыли саперы, стоял на танке рядом с башней с ящиком в руках, наполненным водонепроницаемой смазкой. Захлопнув люк, он начал герметизировать щели изоляционной лентой и замазывать их тавотом.

Полковник и Маруся, стоя рядом с танком, слышали приглушенные, но отчетливые голоса, доносившиеся из танка.

— Механик готов, — докладывал Саакашвили.

— Готов, — вздохнул Черешняк.

— Порядок, — отозвался Густлик.

Сапер, давая условный сигнал, три раза стукнул по башне и спрыгнул с танка.

— Танк готов, — подтвердил Кос.

— Остановка под водой означает конец. А еще мой груз не терпит толчков, — медленно говорил Павлов. — Пора.

— Запустить двигатель.

Свистнул стартер, зашумело маховое колесо.

Полковник прикоснулся к плечу Маруси. Они отошли к стене, под которой по сточному рву, чуть всплескивая, текла вода.

— Отдали им лекарства?

— Забыла, — растерянно ответила девушка и закашлялась.

Заработал двигатель танка, сначала на малых оборотах. Потом механик-водитель прибавил газ и включил рефлекторы. Танк медленно тронулся с места, преодолел груду развалин и осторожно начал погружаться в темную, казавшуюся густой воду. Скоро он совсем исчез.

### 27. Шарик совершает ошибку

Внутри тщательно закрытого танка, единственным отверстием которого, ведущим наружу, является вентиляционная труба, иначе звучит мотор, иначе воспринимается каждый звук. Кажется, что по-другому выглядят даже лица членов экипажа, которые знаешь лучше, чем свое собственное лицо. И страх испытываешь другой, незнакомый. Это как хождение по доске; чтобы пройти по полу — достаточно одной, а вот если бы пришлось идти на высоте пятого этажа, то и пять досок показались бы слишком узким помостом, потому что каждый неверный шаг грозит гибелью.

Так и здесь, внутри идущего под водой танка. Если сделаны неправильные замеры, если Павлов ошибся в расчетах, то мотор в течение нескольких секунд высосет весь воздух и экипаж погибнет от падения атмосферного давления, прежде чем задохнется.

Все углы танка заполнены ящиками и мешками сапера, места для людей осталось совсем мало. Свет от ламп, освещающих приборы и прицелы, едва рассеивает мрак. Сердца стучат в ускоренном ритме. Кажется, что с каждой минутой становится жарче и душнее.

Шарик сидит около механика и, чувствуя разлитое в воздухе беспокойство, тихонько попискивает. Передние лапы у него дрожат, уши прижаты к голове.

Саакашвили, натянутый как тетива, не отрываясь смотрит в визир, где в ослабленном водой свете фар едва различимы ближайшие шпалы железнодорожного полотна да изредка, как грозный ус, блеснет сорванный рельс.

Томаш тоже приклеился к своему перископу: некоторое время он еще видел на воде блеск далеких огней, которые они оставили за собой, а вверху — ребристость бетонного свода. Потом один, а за ним второй всплеск воды омыли стекла, и наступила темнота.

— Залило, — сказал он со страхом.

— Спрашивает тебя кто? — проворчал Густлик, отрывая взгляд от прицела и с неожиданным интересом рассматривая свои ладони.

Сидевший выше всех Кос только теперь увидел то, что минуту назад увидел Черешняк, и доложил Павлову:

— Погружение полное.

— Все в норме. Время совпадает, — ответил капитан и начал тихо насвистывать родившуюся во время войны песню об «украинской Висле»: «Ой, Днипро, Днипро, ты широк, могуч…»

Заскрежетала гусеница, танк подбросило. Саакашвили выправил курс, вернулся снова на шпалы. Перед ним опять замаячил рельс-проводник. За эти две секунды Саакашвили покрылся потом, губы пересохли.

Капитан начал посвистывать немного громче и через некоторое время наконец сообщил:

— Половина дороги.

Раздался скрежет, вентиляционная труба зацепила за перекрытие, дрогнула в основании — над самой головой Черешняка.

Томаш, слыша скрежет, со страхом взглянул вверх. Прямо на грудь ему, под расстегнутый комбинезон, хлестнула узкая, твердая струя воды.

— Ребята, течет!

— Да кто тебя спрашивает, несчастье ходячее… — Густлик протиснулся мимо орудийного замка, попытался тряпками заткнуть отверстие.

Эта, казалось бы, безнадежная борьба длилась всего какое-то мгновение, и вдруг вода сначала стала течь меньше, потом прекратила совсем, и только запоздалые капли падали на лицо Томаша.

— Начинаем выходить, — доложил Кос.

Он с облегчением наблюдал в визир, как появляется конец ствола, затем основание орудия и наконец передняя броня с люком механика. Вначале над фарами разлилось светлое пятно, потом свет пробил поверхность воды, прыгнул в глубь туннеля, и все увидели через перископы, что там вода кончается, а дальше лежат перекрученные рельсы на остатках обгоревших шпал, разбросаны смятые в огне куски железа, почерневшие от сажи.

— Можно? — спросил Елень.

— Открывай.

Звякнул замок, Густлик нажал на люк. Металл, тщательно обработанный смазкой, не отходил, но при втором толчке уступил. Силезец выскочил на броню с автоматом в руках.

— Стоп! — услышали они команду Коса.

«Рыжий» послушно остановился. Часть гусениц у него была еще в воде, но сам он весь уже стоял на берегу, на мокрых от волны шпалах.

Теперь все начали действовать одновременно и без приказов, по заранее установленному плану. Густлик прикрыл шлемом фару, чтобы свет не был виден слишком далеко впереди. Пучком пакли стер смазку с переднего люка, двумя рывками сорвал изоляционную ленту.

— Открывай!

В подтверждение своих слов он стукнул прикладом по броне и, когда люк открылся, тихо свистнул собаке. Вместе с Шариком он побежал в темноту туннеля, а за ними вдогонку, немного замешкавшись, бросился Томаш.

Янек с Григорием сбросили вентиляционную трубу, погнутую ударом о перекрытие, сняли колпаки со стволов пулеметов и пушки. Пучками пакли принялись стирать жирную смазку и изоляцию. Едва они закончили работу и Кос с неохотой подумал, что надо еще очистить аварийный люк, как с удивлением увидели, что из-под танка вылезает Павлов.

— Гражданин капитан, не надо было там трогать. Там самая грязная работа, — сказал Кос, и в голосе его прозвучала признательность.

— Ну так помогите в чистой. Выгружайте все подряд, а я буду складывать.

Янек залез в танк и начал подавать ящики и мешки на край переднего люка; Саакашвили брал у него, делал пару шагов и подавал саперу, а тот складывал все в довольно большой нише, сортируя по-своему.

Где-то в глубине туннеля грохнуло задетое кем-то железо. Григорий поплотней прикрыл свет, выставил вперед ствол автомата и, отступив за гусеницы, внимательно вглядывался вперед. Сначала бесшумно появился Шарик, а потом они услышали торопливый топот бегущего человека.

— Это я, — тихо покрикивал Томаш и, остановившись, доложил вполголоса: — До разъезда никого, а потом налево, саженях в ста, немцев как муравьев. Плютоновый сказал, что покараулит и что можно спокойно работать.

— Ну так лови.

Саакашвили подал ему очередной ящик, и некоторое время цепочка выгружавших ритмично работала в молчании. Потом маленький перерыв, еще два ящика, и Кос, высунувшись из люка, сообщил:

— Конец.

Все трое подошли к капитану, который, подсвечивая фонариком, пересчитывал предметы, шептал что-то про себя и наконец громко сказал:

— Порядок. Танк готов?

Саакашвили с Томашем, не говоря ни слова, вернулись в танк, а Кос, вместо того чтобы ответить на вопрос, сказал:

— У нашего экипажа такой обычай: задание знают все.

По правде говоря, он чувствовал себя обиженным. Ведь это он подал командиру полка мысль атаковать из-под земли и во время обсуждения убеждал полковника в достоинствах «теории невероятности», как окрестил офицер его предложение. Потом, когда экипаж отдыхал, другие разработали детальный план операции, и никто его с ним не познакомил.

Павлов распихал по карманам бруски тротила, а потом, выпрямляясь, внимательно посмотрел на сержанта.

— Пошли.

Они сделали шагов двадцать, и капитан начал простукивать стены — на высоте метра от земли бетон отвечал глухо, сигнализируя о пустоте. Луч фонарика скользнул по шершавой поверхности, обнаружил щель. Когда-то здесь проделали отверстие, потом залили его цементом, но пломба почернела и подгнила по краям.

— Стукни.

Янек ударил прикладом сначала слегка, потом посильнее, и кусок потемневшего бетона провалился внутрь, образовав овальное отверстие. Павлов посветил в это отверстие, потом отдал фонарик Косу.

— Подержи-ка.

В руках сапера куски тротила ловко соединились друг с другом, скрыв капсюль с темным усом запального шнура. Капитан сделал косой надрез. Блеснул огонь бензиновой зажигалки, сделанной из гильзы патрона от противотанкового ружья. Зашипела пороховая дорожка, выдувая тоненькую струйку седого дыма.

— Шарик, к ноге, — приказал Кос.

Янек хотел побежать, но, сделав два торопливых шага, замедлил движение, увидев, что капитан идет совершенно спокойно.

— Пятнадцать секунд — это уйма времени, — сказал сапер, а когда они подошли к танку и стали под защитой брони, капитан добавил громче: — Не высовываться.

Еще мгновение — и их ослепил блеск. Посыпался острый град бетонных осколков.

— Пошли.

Капитан подвел танкистов к пробоине в стене, еще пахнущей тротилом и дымящейся пылью.

— Ваш командир напомнил, что я не объяснил всего задания, — сказал он спокойно и, будто учитель у доски, начал рассказ: — Параллельно туннелю идет канал с электрокабелями. По нему можно пробраться и заложить взрывчатку. Сильный взрыв на том конце станции и одновременная атака танка с этой стороны должны выкурить всю команду. Ясно?

— Ясно, — ответил Саакашвили с задумчивой улыбкой, потому что на какое-то мгновение ему показалось, что они опять все вместе — весь старый экипаж.

Черешняк кивнул головой, что понимает, и тут же спросил:

— Кто должен этот тротил перетаскать?

— Я. Саперская работа, — улыбнулся Павлов.

— А если… — начал Кос.

— Так или иначе пехота в полночь пойдет в атаку, поэтому и мы должны. Что еще?

Янек посмотрел на лица своих подчиненных, поколебался, но от дальнейших вопросов отказался.

— Проверю танк, — сказал он, отдавая честь.

За ним двинулся Саакашвили и в двух шагах сзади — Томаш.

Капитан, оставшись один, начал работать спокойно и быстро без единого лишнего движения. В узкий брезентовый мешок с длинными лямками он складывал взрывчатку. Петлю на конце мотка тонкой веревки прикрепил сзади к карабину на своем ремне. Потом ловко скользнул в пролом и с концом шнура сзади, с лямками мешка на плечах пополз, таща за собой продолговатый мешок. Канал был прямоугольный, достаточно высокий, но узкий, и передвижение в нем требовало большой ловкости и силы. Мешали кабели, уложенные на крюках, вбитых в стену.

Саакашвили, стоявший у танка, видел, как сапер исчез в бетонной стене. Он хотел подойти и вблизи посмотреть, как сапер там справляется.

Но Янек, открывая замок орудия и наклоняя голову, крикнул ему изнутри танка:

— Посвети-ка!

Фонарик в руках Григория задвигался, и спираль нарезки внутри ствола слегка закружилась. На стенках ни единого следа грязи. Кос хлопнул замком и сказал:

— Готово. Если надо, можем начинать.

— Время еще есть. — Саакашвили посмотрел на часы, светившиеся на приборной доске. — Мы с Томашем ослабим гусеницы, а то на этих шпалах…

— Хорошо. Я сейчас вернусь.

Янек побежал к выбоине в стене. Посмотрел, как в равномерном, неторопливом темпе разматывается шнур лежащего на земле мотка и вползает внутрь. Но вдруг движение прекратилось. Кос с минуту ждал, потом заглянул в глубь канала, но там был виден только неясный и далекий отблеск желтоватого света.

— Застрял, что ли? — шепотом спросил он сам себя.

Янек скользнул в отверстие и, убедившись, что по каналу можно ползти, вернулся обратно, обеспокоенный еще больше. Может быть, провода перед станцией выходят наружу или немцы устроили засаду…

Нет, засады не было, просто Павлов добрался до места, где снаружи, через проделанное в бетоне отверстие, входил новый толстый кабель в металлической оболочке. Подвешенный посредине, он так суживал пространство канала, что не могло быть и речи о том, чтобы протиснуться здесь человеку. Павлов попробовал сбросить его с крюков, но тут же оставил эту попытку: нужно было ножницами для проволоки перерезать крепления и на каждые десять метров дороги тратить самое меньшее четверть часа. Работая в таком темпе, он мог закончить дело не к полуночи, а только к полудню.

Насвистывая песню о Днепре, сапер на несколько мгновений задумался. Потом, изгибаясь как акробат, начал менять положение тела, поворачиваясь головой в противоположную сторону, чтобы удобнее было возвращаться.

Тем временем к Косу, стоявшему у отверстия, быстрыми крадущимися шагами подошел Густлик.

— Немцы идут сюда? — с беспокойством спросил Янек.

— Нет, — ответил тот шепотом, — но за стеной кто-то скребется и свистит.

Поглощенный рассматриванием туннеля, Кос машинально ответил:

— Поручник.

— Кто? — спросил силезец, тараща глаза и вытирая пот со лба.

— Павлов… Прости. — Кос положил ему руку на плечо. — Похож этот сапер, и, может быть, не только лицом.

Они услышали шелест и тяжелое дыхание усталого человека. А через минуту выполз и сам капитан. Не говоря ни слова, сел, устало прислонившись спиной к бетонной стене.

— Первая порция уложена? — спросил Кос.

Вместо ответа офицер потянул за лямки, и в отверстии показался продолговатый брезентовый мешок с тротилом.

— Нет прохода, — догадался Густлик.

Павлов кивнул головой, вытер лицо рукавом.

— Экипаж! — позвал Янек.

Танкисты сразу же подбежали, и Саакашвили доложил:

— Подводный корабль «Рыжий» готов к наземным действиям.

— Подземным, — хмуро поправил Густлик.

— Ты станешь на часах, — приказал Кос Черешняку, — в том месте…

— Знаю. У железнодорожной стрелки, где эти ямы в две стороны расходятся, где мы с плютоновым ходили.

Черешняк взял у грузина две запасные обоймы, заткнул их за голенище, где у него уже лежали две его собственные, и двинулся в темноту.

Ему было немного жаль, что его отсылают часовым именно в такое время, но ведь кто-то должен охранять. Может быть, это даже хорошо, что выбрали именно его, потому что на лице сержанта Коса он прочитал недоброе. Что-то не получилось, они будут советоваться, а он мало чем может им пригодиться. В поле — другое дело, а здесь, в этих огромных подвалах, которые люди, как кроты, вырыли под землей, ему было не по себе. Подумать только, над головой понастроены дома и все это может обвалиться…

Став на часах около железнодорожной стрелки, он быстро заскучал. Позевывая, начал считать пуговицы на своем мундире и овальные отверстия на стволе. Принялся даже ковыряться в рельсах и наконец, достав из кармана французский ключ, отвинтил довольно большую гайку, взвесил ее на руке и спрятал — на глаз вроде бы в самый раз для телеги.

Того и гляди война кончится и можно будет вернуться к работе. Отец хорошо все придумал, потому что уж если надо воевать, то лучше воевать вместе с такими умными и хорошими людьми, как сержант Кос, как Густлик и Григорий. Таким и свое отдать не жалко. А еще лучше, если бы попалась какая-нибудь хорошая вещь из военной добычи, а для хозяйства ненужная. Приятно своему экипажу услужить, в таком деле стоит и крюк сделать, а может быть, и головой рискнуть…

Перед Томашем был разъезд и два туннеля. В одном, дугой изгибавшемся влево, вдали виднелось тусклое пятно света, временами удавалось рассмотреть силуэт человека, прохаживающегося по путям. Доносился шум, похожий на гудение потревоженного улья. Время от времени можно было услышать приглушенный грохот — эхо разрывов на поверхности земли — или более близкий, более резкий треск очереди из автомата.

Туннель, шедший прямо, был погружен во мрак, но вдруг в нем блеснул свет, заколыхался ручной фонарик. Черешняк быстро припал к земле и, готовый к выстрелу, под прикрытием железнодорожной стрелки застыл с автоматом.

Свет приближался, Черешняк уже слышал скрип нескольких пар сапог. Еще мгновение — и он увидел группу из шести немцев, которые шагали за унтер-офицером, согнувшись под тяжестью набитых до отказа вещмешков. Дойдя до развилки, они повернули в сторону станции. Томаш в колышущемся свете фонаря ясно рассмотрел, что они несут продукты: под мышкой у солдата коричневели буханки хлеба, из надорванного вещмешка высовывалась колбаса, виднелись банки консервов. Сквозь идущий от железнодорожного полотна смрад масел и металла запахло даже чем-то копченым — рыбой или мясом.

Когда группа отошла на порядочное расстояние, Черешняк поднялся. Он был рад, что ему не пришлось стрелять в людей, несущих провизию. К тому же это, наверное, обернется к лучшему, потому что ведь надо, чтобы до поры до времени никто не знал, что сюда забрался кто-то посторонний. Некоторое время он спокойно стоял на своем посту, но мысль о том, где немцы взяли столько добра, не давала ему покоя. Он все чаще сглатывал слюну, кадык так и ходил вверх и вниз.

Томаш вынул из кармана завернутый в платок сухарь, отгрыз кусочек и начал медленно-медленно жевать, чтобы растянуть подольше. Однако затем он спрятал сухарь и мягким, кошачьим шагом направился в глубь туннеля, ведущего прямо вперед.

Ему даже не пришлось идти далеко. Метрах в ста от разъезда туннель преграждали полотнища какой-то толстой материи, подвешенной у потолка, а за ними, как перед рассветом, сгущалась темнота. Еще с десяток шагов — и он увидел в левой стене массивную стальную дверь, слегка приоткрытую. За дверью чернела толстая решетка. Из-за, решетки сочился мутный свет электрических лампочек, едва накаленных истощенными аккумуляторами.

Однако этого света оказалось достаточно, чтобы рассмотреть часового — сутулого солдата с винтовкой со штыком, который ритмично прохаживался: двадцать шагов в одну сторону, двадцать — в другую. Над входом в склад белели большие буквы. Томаш попытался было прочитать, но быстро отказался от этого бесполезного занятия. Напротив надписи, на путях, стояла дрезина — небольшая платформа с ручным приводом, на которой когда-то возили, наверное, запасные части для ремонта путей или электропроводки.

Часовой, дойдя до конца своего пути, повернул назад. За его спиной от стены туннеля оторвалась бесшумная тень, скользнула ближе и пропала в темноте ниши, одной из тех, что размещались вдоль путей через каждые десять — двадцать метров.

Так произошло раз, и два, а на третий Черешняк решил преодолеть все оставшееся расстояние сразу. Он сжался, как рысь перед прыжком, и бросился вперед. Но на свое несчастье, он задел кусок железа, и встревоженный часовой повернулся раньше, чем предполагал Томаш, — сразу за полосой света, падающего со склада.

У немца не было времени, чтобы поднять винтовку для выстрела, но, зная военное ремесло, он присел, напряг мускулы и нанес удар с выпадом. Черешняк едва успел остановиться и отскочить. Острие штыка прошло в сантиметре от его живота.

Долю секунды они смотрели друг на друга. Томаш не хотел стрелять, а с автоматом в руках не много сделаешь. Он прибег к простой уловке: взглянув за спину часового, кивнул головой и сделал движение, будто показывая другому, чтобы тот атаковал с тыла.

Немец, сделав четверть оборота, прикрыл свою спину стальной дверью, глянул назад, и в этот момент Черешняк, отбив в сторону ствол его винтовки, бросился на немца. Схватив обеими руками свой автомат, он ударил немца. Часовой упал навзничь, головой в тень.

Томаш осмотрелся, прислушался — тишина. Подошел к решетке и, укрывшись за стальной створкой двери, спросил:

— Есть здесь кто?

Тишина.

Томаш оглядел огромный висячий замок и почесал в затылке — ни открыть, ни сбить. Потом пощупал, как закреплены скобы. Пальцами ощупал форму одной гайки, другой. Вторая была с коронкой и шпилькой, но это его не смутило. С помощью ножа он отогнул и вытащил шпильку, а потом подогнал свои французский ключ к гайке, захватил ее и начал терпеливо откручивать, все время улыбаясь про себя и посматривая в обе стороны.

Кажется, если он сумеет быстро отвинтить, можно будет сделать подарок экипажу. Сержант Кос, может быть, и не очень обрадуется, а вот Густлик — наверняка.


Когда Томаш, заткнув за голенища две запасные обоймы для автомата, направился в сторону развилки, Кос взглянул на часы капитана и предложил:

— Садитесь. Посоветуемся.

Кос устроился на шпалах напротив Павлова. Григорий и Густлик примостились на ящике от тротила. Шарик присел около командира, тявкнул.

— Ну, естественно, ты тоже, — согласился сержант.

Пес придвинул морду к его уху и тихонько ворчал и урчал, будто объясняя ему сложную и важную вещь.

— Подожди, ну подожди же, олух. Сейчас все выяснится.

Янек потряс головой, почесал в ухе, потому что ему стало щекотно от этих собачьих шептаний, и обратился к саперу:

— Какое расстояние отсюда до того места, где надо заложить взрывчатку? Хотя бы приблизительно…

— Точно — триста сорок метров. Можно определить по указателям, предназначенным для подъезжающих к станции машинистов.

— Раздобыть бы немецкий мундир, взять на плечи мешок… — предложил Густлик.

— А как вернуться?

— Если вообще дойдешь… — сказал Кос.

После минутного молчания слово взял капитан:

— Надо все же решиться на риск. Каждый, кто закрывает собой амбразуру блиндажа или идет со своим самолетом на таран, знает, что не вернется, а здесь есть какой-то шанс, хотя и очень небольшой.

— Я пойду, черт возьми! Я больше всех вас унесу.

— Не пойдешь, — отрезал Павлов.

— А что, кто мне запретит? — горячо возразил Елень, вставая.

— Я здесь командир, я и пойду. Саперская работа.

— Нет, — так же энергично, как перед этим капитан, вмешался Кос.

Он посмотрел на Шарика, погладил его по голове. Пес слегка заворчал и начал грести землю передней лапой.

Шарик, конечно, не понимал, о чем говорили во время совещания. Природа не одарила его способностью понимать речь, зато наградила нюхом, позволяющим различать самые тонкие оттенки запаха, и слухом, замечающим безошибочно эмоциональную окраску каждого слова. Он уже давно догадался, что здесь, в этой большой норе, нарастает беспокойство среди самых близких ему людей. Он очень хотел им помочь и с возрастающим нетерпением ждал, когда же Янек переведет его боевое задание на язык понятных ему команд.

Давно, очень давно произошло что-то подобное: была ночь, еле уловимый запах трубочного табака на дне шлемофона — и Янек просил его найти владельца этого запаха. Был долгий путь бегом через темноту, борьба, боль разодранной кожи, а потом огромная радость, которая наполнила его всего, от кончика носа до самого последнего волоска на конце хвоста… Шарик припомнил все это как в тумане, потому что девять месяцев в жизни собаки — это примерно пять лет в переводе на человеческую жизнь.

На этот раз задание, оказывается, проще. Речь идет о том, чтобы по команде протащить довольно тяжелый груз и по команде же его бросить, а потом быстро вернуться к Янеку, чтобы тот похвалил. Так думает Шарик, не торопясь двигаясь вперед, а в зубах, словно мундштук, держит лямки. С силой упираясь лапами в бетон, тащит он брезентовый мешок сапера. К ошейнику у него привязана бечевка. Одновременно с рывком бечевки раздается команда:

— Стой!

Шарик прекрасно понимает это слово, поэтому останавливается, ждет.

— Положи! — Одновременно с приказом дрожит трижды дернутая бечевка.

Овчарка выпускает лямки, поворачивается и бежит к Янеку.

— Вот, вот твоя награда. — Кос протягивает ему на ладони кусок консервированного мяса, гладит и треплет за ушами. — Еще раз, но теперь будь умницей. Будешь?

Короткий лай, по-видимому, означает, что он постарается. Шарик охотно хватает зубами лямки нового груза и упорно тащит до тех пор, пока, уже без команды Коса, дерганье бечевки не сигнализирует, что он должен остановиться, а следующие три рывка, что он должен оставить мешок и возвращаться.

— Хороший, хороший пес. — Янек потрепал по лбу овчарку, бросившуюся ему на грудь, и сказал: — Начнем.

Ободренный жестом сержанта, Шарик прыгнул в пролом канала, схватил зубами лямки и посмотрел умными глазами, будто спрашивая, можно ли уже идти.

— Вперед, — приказал Кос.

— В добрый час, — добавил капитан.

Все четверо в молчании смотрели на поднимающиеся и пропадающие в проломе новые и новые круги шнура.

— Всего тротила он не осилит, — сказал Павлов, — но и того, что сумеет перетащить, должно хватить.

Таща в темноте канала свой груз, Шарик вначале еще слышал сзади разговор Янека с сапером, а потом — только шелест брезента по бетону. Он не заметил, когда добрался до более узкого места, поскольку толстый, в руку, кабель в металлической броне ему не мешал. Только временами он должен был немного отводить голову вправо.

В начале дороги было темно, а потом стало светлеть, и глаза собаки загорались все более ярким блеском. В канал проникал свет и шум.

Шарик насторожил уши, немного замедлил шаг. Запах был враждебный. Но он знал, что, пока не дернется шнур, ему нельзя ни остановиться, ни повернуть обратно. На пути ему встретилась неправильной формы пробоина в стене, и он осторожно в нее заглянул.

Вся подземная станция была заполнена солдатами в касках. Они сидели на скамьях, на перроне, на рельсах. Некоторые пытались дремать лежа, но каждую минуту их будили резкие, отрывистые команды офицеров. Какое-то отделение вскочило и, поправляя на ходу снаряжение, направилось к выходу.

Шарик знал, что это враг. Понимал, что нельзя себя обнаружить. Он беззвучно оскалил зубы, отступил на полшага и, прильнув ко дну канала, пополз по опасному участку пути. Так было намного тяжелей и трудней, по, к счастью, пролом быстро кончился и можно было дальше путешествовать нормально — на четырех ногах.

Вскоре пришел сигнал — резкий рывок бечевки, а вскоре еще три.

Положив мешок на дно, Шарик повернулся и быстро побежал назад. Одновременно перед ним ползла бечевка, которую мягко выбирали по мере ослабления, и это было приятно и весело. Ему приходилось удерживать себя от щенячьего желания прижать ее лапой и схватить зубами.

Шарик вернулся разгоряченный, усталый и радостный, но это был не конец. Он без труда понял, что должен идти еще раз и сделать то же самое. Он пошел, а когда вернулся, Янек дал ему отдохнуть всего несколько секунд.

— Вперед, вперед! — приказывал и просил Янек.

Если бы можно было предупредить собаку, объяснить ей, что работы будет много, что она должна рассчитать свои силы… Увы. Никто этого не умел, и Шарик в каждый рейс вкладывал столько сил, будто этот рейс был последним. Он не умел считать, а поэтому не знал, в который по счету рейс приключилась с ним скверная история.

Уже очень усталый, притащил он новый груз к доставленному ранее и, выплюнув лямки, прилег, тяжело дыша. Через некоторое время усилием воли поднял непослушную голову, с трудом повернулся в узком канале и пошел назад.

Ползком миновал опасную пробоину и потопал дальше, но вдруг в глазах у него потемнело, он зашатался, прислонился к кабелю и зацепился ошейником за крюк.

Выбираемая бечевка натянулась, но тут же ослабла. Тот, кто держал ее конец, понял: что-то произошло. Шарик еще с минуту постоял с опущенной головой, тело его висело на ошейнике, зацепившемся за крюк. Потом он собрался с силами и начал подскакивать, царапая передними лапами бетон. Не удалось ему в первый раз, не удалось и в десятый, но наконец ремень сполз с крюка.

Однако когда он добрался до места и выскочил из пролома, силы покинули его, передние лапы подогнулись, и он упал. Не было сил подняться, и он лежал, тяжело дыша.

— Конец. Сколько мог, столько сделал, — сказал Кос.

— Еще раз, — возразил сапер. — Он должен отнести взрыватель.

— Пусть отдохнет, — попросил Янек, глядя на собаку.

— Рискованно. Ходит он все медленнее, а последние два раза останавливался. — Капитан взглянул на часы. — Согласно договоренности, если нас не услышат до полуночи, то все равно пойдут в атаку. И за несколько часов до конца войны погибнет много хороших солдат, не доживет до победы.

— С человеком можно по-разному, — философски заметил Саакашвили. — Можно угрозой, можно просьбой. Можно научно, можно эмоционально, а вот как объяснить собаке?

Капитан все время смотрел на часы, а Кос — попеременно то на циферблат, то на лицо Павлова.

— Я предпочел бы на собственном горбу… Уже должен идти?

Сапер кивнул головой и, взвесив в руке небольшой продолговатый предмет, объяснил:

— Химический. Оборотом винта прокалывается резервуар, кислота начинает вытекать каплями, постепенно разъедает металлическую пластинку, разделяющую две детонирующие жидкости. Для верности я приделал по бокам два бруска тротила.

— Черт бы побрал это все, — выругался Янек и, злой, что должен еще раз послать смертельно усталое животное на задание, резко произнес его имя: — Шарик!

Овчарка лежала без движения.

— Шарик!

Пес приподнял ухо, двинул лапой и, оправдываясь, заскулил.

— Дьявол! Я не могу на это смотреть, — пробормотал Густлик.

Он отошел к танку, и за ним следом, опустив голову, пошел Саакашвили.

Кос сел и спрятал лицо в ладонях. Некоторое время стояла тишина. Пес приоткрыл один глаз и увидел отчаяние своего хозяина. Он собрал все силы, задвигался, подполз ближе. Глухо охнув, поднялся на дрожащие ноги и лизнул руку Янека, тихо ворча.

— Боюсь я, песик, — объяснил Янек, — потому что знаю, как тебе трудно, а идти надо. Надо. Сделай это для меня.

Он подкрепил свои слова жестом и помог овчарке забраться в канал.

Павлов повернул винт, сунул взрыватель в брезентовый мешочек и сказал:

— Смерть уже капает.

Кос осторожно взял в руки мешочек, взвесил его в руках, подержал немного, расправляя брезент, а потом протянул собаке, которая понюхала его, узнала запах своего хозяина и осторожно стиснула зубы на ремнях.

— Вперед, старый, — попросил Янек.

Овчарка слегка вильнула хвостом и опять отправилась в дорогу. Она чувствовала боль в мышцах и колотье в груди. В канале стало темнее, темнота скрывала черные змеи кабелей. Время от времени густой мрак заволакивал Шарику глаза и шагов десять, а то и больше, он шел как слепой, нащупывая дорогу лапами. Голову он держал низко, боясь опять зацепиться за крюк. Он помнил голос Янека, понимал, что должен дойти, и дошел.

Дошел туда, где в тесном канале около электрических проводов громоздились брезентовые продолговатые мешки, уложенные тесно, один к одному. Посреди склада этих адских колбас он лег, едва дыша. То терял сознание, то приходил в себя. У него хватило сил, чтобы доползти и положить мешочек со взрывателем, но на возвращение сил уже не было.

Трижды дернулся шнур. Потом бечевка полежала неподвижно, опять натянулась и, встретив сопротивление, вновь ослабла.

Три следующих сильных рывка пробудили Шарика от беспамятства. Он приподнял веки, пошевелил головой, постарался подняться на ноги, но тротиловые мешки и кабели качались у него перед глазами вправо и влево и наконец начали кружиться колесом. Он опять упал.

Прямо перед его носом лежал взрыватель в мешочке, который впитал запах рук его хозяина. В ушах овчарки еще звучал его голос, просящий и наказывающий: «Сделай это для меня. Вперед, старый». Слова в собачьей памяти были неясными, почти неразборчивыми, но сохранили окраску голоса, интонацию и ритм. Еще раз овчарка напрягла свои мышцы — и встала. Машинально взяла в зубы лежавший перед ней взрыватель и, повернувшись, побежала обратно.

### 28. Решительный бросок

Не следует пить чай черпаком и разливать суп из котла чайной ложечкой — у каждого из этих предметов свое назначение. Так же и на войне: оружие должно применяться в соответствии с его назначенном. Пулеметы могут вести эффективный огонь на тысячу метров, но лучше, если встретят они врага неожиданными очередями на расстоянии шестисот метров. С этого же расстояния начинают стрелять снайперы, с четырехсот метров — винтовки, а с двухсот — автоматы. Разумно ли в таком случае стрелять из пушки на расстоянии ста метров?

Все зависит от обстоятельств. Жизнь богаче нашего воображения, и невозможно в наставлениях и инструкциях по стрельбе предусмотреть все ситуации. Нигде не написано, как должен действовать танк в затопленном туннеле метро. Никто не написал правил и для ведения артиллерийского огня с верхних этажей домов.

— Вместе… раз! — приглушенным голосом командовал молодой поручник. — Внимание, теперь вверх — и… раз!

Двадцать артиллеристов, как муравьи, облепили небольшой предмет. С трудом подняли они на плечи гаубичное орудие.

— Вы начинайте с правой ноги, а вы — с левой, — показал он солдатам в обоих рядах. — Вперед… марш! Раз, два, раз, два…

Неуклюжая человеческая сороконожка медленно двинулась со двора в подъезд и поползла вверх по лестнице.

— Раз, два, раз, два. — Голос поручника звучал все громче.

Эту сцену наблюдал командир бригады гаубиц. Он обернулся, услышав шаги и громкий голос неподалеку, докладывавший:

— Гражданин полковник, штурмовая группа к атаке готова.

— Потише там! — крикнул артиллерист.

— Здравствуй! — поздоровался с ним командир полка. — Что ты на моих кричишь?

— Чтобы не орали. Фрицы на той стороне улицы, а артиллеристы пушку поднимают. Им нужно, чтобы все было спокойно.

— Высоко?

— Всю батарею на шестой этаж.

— Ударим с воздуха, с земли и из-под земли.

— Вот уж не думал, что буду иметь огневую позицию на чердаке.

— А думал ты, что довезешь свои хлопушки до рейхстага на одну треть радиуса действия гаубиц?

— Он виден оттуда, — показал артиллерист в сторону шестого этажа, — а подальше, справа, Колонна Победы и Бранденбургские ворота. От пожаров светло. Хочешь посмотреть?

— Проведи.

Когда они вошли в подъезд, дорогу им преградил сержант в каске, бросавшей тень на его лицо.

— Гражданин полковник, штурмовая группа сержанта Шавелло…

— Готова к атаке, — докончил командир полка. — Это я знаю, но вот одиннадцать давно прошло — и ничего. Тишина… Санитарка, подойдите поближе, — рассмотрел он в тени фигуру Маруси. — Этот ваш парень всегда такой медлительный? Кто первым сказал, что любит?

Секунду длилось молчание, подчеркнутое близкой очередью из автомата, а потом Огонек честно ответила:

— Я.

— Я так и думал.

— Но на них можно положиться, — быстро добавила девушка. — Экипаж сделает все и, может быть, даже больше, если только через воду…

— Посмотрим.

Огонек и Шавелло вернулись в комнату на первом этаже с замурованными со стороны улицы окнами, в которой собралась штурмовая группа. Лица у всех затенены касками, за поясом — гранаты. Два солдата с огнеметом, одетые в стальные полупанцири и асбестовые капюшоны, сидели далеко в стороне от остальных.

— Что это вы сбоку? — обратился к ним сержант.

— Подальше от курильщиков.

В другом углу, около Зубрыка, Вихуры и Лажевского, младший Шавелло приготовил удобное место, уложив валики от дивана к стене.

— И почему это так? — Огонек заговорила с Константином, как только они уселись. — Нет никого — сердце болит; а когда есть кто — еще сильнее болит.

— Потому что свет устроен глупо, — заявил Вихура.

— На то и сердце, чтобы иногда болело, — ответил Константин.

— Сколько времени? — забеспокоилась Огонек.

— Без пятнадцати двенадцать, — поспешил с ответом Юзек.

— Через четверть часа полночь, — дополнил Зубрык.

— Должны бы уже…

— Что должны, то сделают, — резко перебил девушку Лажевский и, взглянув на нее, добавил: — Ну что ты? Совсем как моя сестра. — Он внезапно замолчал и отвернулся, потому что воспоминание причинило ему боль.

— Самый близкий на свете, — вытирая слезы, прошептала Маруся Константину. — Если целым выйдет из-под земли, я в свою деревню не вернусь, останусь с ним навсегда. Только бы…

— Нет причин нервничать, — произнес Шавелло и сменил тему разговора, чтобы быстрее шло время: — Вот мы с Юзефом тоже в Старе-Свенцаны не вернемся. Судьба, как говорится, историческая. Были на одной границе, а теперь на другой надо селиться. Его пять, мои пять и еще пять за Крест Храбрых. Всего вместе пятнадцать гектаров под пашню, а если бы еще мельницу, хотя бы небольшую… Только такой воды, как у нас, и леса такого нигде на свете больше нет.

На лестничной клетке затопали сапоги бегущих солдат. Вихура выскочил посмотреть.

— Привет, жестянщик, — придержал он за руку одного с катушкой кабеля за спиной. — Куда?

— Пусти, — рванулся телефонист, но, увидев капральские нашивки, сказал: — На крышу тянем, для Старика.

Он бросился вверх по лестнице и успел как раз вовремя, чтобы не получить нагоняя от командира отделения.

— Осталась одна минута, — говорил в это время командир полка, глядя на часы. — Сложные маневры редко удаются. — Он слегка вздохнул.

— Бригада, — приказал в трубку полковник-артиллерист, — доложить о готовности.

В телефонной трубке слышалось журчание отвечающего ему голоса, а рядом пехотинец, глядя в бинокль, говорил:

— Трудно, конечно, но должны начинать сами.

В кругу стекол с черточками и крестиками делений в тысячных долях он видел освещенные блеском пожара руины домов и остатки станционного строения. От большой вывески сохранилась лишь часть, с четкими черными буквами на белом фоне. Два или три раза он перечитал эту покалеченную надпись: «Метро».

Итак, они не дошли. И нельзя предъявить им за это никаких претензий. Он ведь знал, что план составлялся в расчете на невероятность. Пора уже открывать огонь. Артиллерист напрасно тянет.

Черные прямоугольники станционных выходов вдруг осветились, разрыв изверг из них клубы пыли и дыма, как из кратера вулкана.

— Дошли, — радостно прошептал он.

На наблюдательный пункт долетел протяжный грохот разрыва, и пришлось кричать во весь голос:

— Начинай!

— Бригада, залпом, огонь! — приказал артиллерист в трубку.

Раздались звучные выстрелы, будто падали на железные весы картофелины из разорванного мешка, а минуту спустя площадь вокруг вокзала покрылась вспышками и раскаты разрывов переросли в непрерывный гул.


На первом этаже не видели вспышки, но, как только дрогнула земля и в лучах светильника закружилась пыль, все бросились к окнам. Вихура и младший Шавелло принялись торопливо долбить ломами потрескавшиеся кирпичи. Не прошло и минуты, как они бросили свой инструмент и, тяжело дыша, отступили к стене. Замурованные еще минуту назад, окна стали теперь воротами для атаки штурмовой группы.

Солдаты стояли тесно прижавшись друг к другу, с оружием в руках, готовые по первому знаку броситься вперед.

Зубрык вытирал потное лицо и шею полотенцем, которое достал из кармана.

— Есть? — спросил он Вихуру, дополняя слова жестом.

Капрал достал из кармана плоскую фляжку и протянул ему, не поворачивая головы. Фельдшер дрожащими пальцами открутил пробку.

— Что делать, черт возьми, — признался он, — если я не люблю выстрелов, просто не выношу их. — Запрокинув назад голову, он отхлебнул из фляжки порядочное количество содержимого.

Старший Шавелло был среди них самым спокойным и только вполголоса читал молитву:

— Пресвятая дева, отец небесный, позволь сегодня о милосердии просить…

Лажевский, стоя у самого отверстия, докуривал папиросу, прятал огонек в ладонь и с сочувствием смотрел на сержанта.

Маруся со своего места в конце шеренги протиснулась вперед, чтобы спросить подхорунжего:

— Сначала был взрыв, а артиллерия потом?

— Потом.

— Значит, начали наши.

— Наши, Огонек, наши. Хотел бы я быть там, — сказал Даниель, а про себя подумал, что радоваться еще рано, что по взрыву еще не отличишь своих от чужих, что этот взрыв мог быть последним звуком в жизни экипажа «Рыжего».

— Так оно и было, паненка, — объяснял Юзек. — Как только блеснуло, дядя сказал: «Рыжий»…

Не раздумывая много, Огонек, преисполненная радости, поцеловала младшего Шавелло в щеку и закричала:

— Наши дошли, дошли!

У Юзека от счастья закружилась голова, он покраснел и, поскольку цветов нигде поблизости не было, выбрал одну из гранат, висевших у него на поясе.

— Панна Марыся, — он протянул гранату девушке, — возьмите, паненка. Из всех, что у меня есть, эта самая лучшая.

Огонек взвесила в руке гранату и приветливо улыбнулась.

— К атаке приготовсь! — напевно, с виленским выговором приказал сержант Шавелло.


В то время когда артиллеристы гаубичной бригады вносили на шестой этаж свои разобранные на части 122-миллиметровые орудия — самые тяжелые грузы, с которыми им когда-либо приходилось иметь дело, Янек Кос переживал самые трудные минуты в своей жизни. Бечевка, привязанная к ошейнику Шарика, все еще не ослабевала, очевидно случилось что-то непредвиденное. Овчарка могла запутаться или потерять сознание, а взрыватель продолжал действовать — и ничто уже не могло предотвратить взрыв. Взрыв наступит так же неотвратимо, как ночь после дня или день после ночи.

Глотая слезы, Янек сказал Павлову:

— Все закончится сразу. Он не будет мучиться.

И именно в это время, когда Янек уже потерял всякую надежду, он почувствовал, что шнур ослаб. Он попробовал его выбирать. Шнур пошел ровно и быстро.

— Молодец пес, — сказал капитан.

— Ослабел. Пришлось отдохнуть, — говорил Кос, складывая бечевку кругами на земле. — Братцы! — закричал он радостно в сторону танка. — Кто-нибудь сбегайте в туннель, тащите сюда Томаша. Сейчас двинемся.

Первым выскочил и побежал Саакашвили.

— Около ста килограммов хорошего тротила осталось, — бурчал капитан, прикидываясь недовольным.

— Главное, что там рубанет. Через сколько?

— Минут через восемь.

В туннеле зашаркали легкие шаги, из пролома в стене выскочил Шарик, удержался на ногах и, гордый выполненным заданием, замахал хвостом, подавая своему хозяину мешочек со взрывателем.

— Холера… — произнес Янек, инстинктивно отдергивая руку.

— Возьми у него, — приказал капитан.

Насвистывая сквозь зубы свою песенку, он взял из рук Коса взрыватель, подошел к воде и швырнул его как можно дальше.

— Смываемся, — сказал он Косу. — Вся работа впустую.

Янек на руках отнес пса к танку, через люк механика подал его Густлику.

— Он много сделал, — оправдывал он Шарика. — Только под конец ошибся.

— Каждый может ошибиться, — ответил Павлов. — А вот взрыва не будет.

Прибежал запыхавшийся Саакашвили.

— Томаш идет? — спросил Кос.

— Едет.

— На чем?

— Я не знаю, как это по-польски…

Слегка постукивая на стыках рельсов, подъехала дрезина. Томаш, раскачивавшийся над рычагами, затормозил перед самым танком и, счастливо улыбаясь, показал на груду съестных припасов, уложенных на дрезине.

— Свалим? — спросил Густлик и наклонился, чтобы ухватиться за борт.

— Ясное дело, — поддержал Григорий. — Дорогу загораживает.

Черешняк, думая, что они посходили с ума, прыгнул им навстречу, раскинув руки.

— Подождите! — крикнул Кос и, повернувшись к капитану, показал рукой на неиспользованный взрывчатый материал у стены. — От орудийного снаряда взорвется?

— Конечно, — подтвердил Павлов, на лету схватив предложение и еще раз взглянув на часы. — Грузите.

По примеру Коса весь экипаж быстро принялся за работу. Ящики молниеносно переходили из рук в руки. Черешняк тоже работал в цепочке между Густликом и Григорием и, наклоняясь вправо и влево, объяснял то одному, то другому:

— Колбаса со склада… хлеб и масло… на бутылках «коньяк» написано… должно быть, для командования… или для Гитлера…

Павлов укладывал ящики тесно друг к другу, капсюли высыпал из коробки в середину между тротилом. Скрепил весь груз веревкой, а Кос помог ему.

— Разгоняй, Густлик, а после стрелки прыгай… Томаш тебе поможет.

Елень и Черешняк влезли на дрезину. Силезец поплевал на ладони и начал командовать:

— Тяни — толкай, тяни — толкай!

Остальные члены экипажа вскочили в танк. Рявкнул мотор, погрелся с минуту на холостом ходу и вот уже сдвинул машину с места и погнал вперед.

Они отъехали совсем недалеко, когда за спиной у них вспенилась вода и ринулась вверх. Ударила столбом в свод и погналась за ними широкой волной. Загремел взрыв, сдул пыль с бетона.

Янек, приникший к прицелу пушки, немного опустил ствол.

— Механик, выключи свет, — приказал он.

Рефлектор погас. Дрезина впереди казалась черным ящиком, над которым ритмично склонялись и распрямлялись фигуры Томаша и Густлика. Все яснее подсвечивал дрезину свет, идущий со станции, но, вместо того чтобы повернуть у стрелки, дрезина проскочила прямо. Те двое сбились с ритма, начали махать руками.

— Тише ход… Стой!

Кос выскочил на броню, с брони на землю и побежал к развилке. Дрезина возвращалась задним ходом.

— Видишь, стрелка плохо сработала, — ругался Густлик.

Он соскочил и повернул рычаг, но рельсы даже не дрогнули.

— Развинтили, чертовы прохвосты!

— Пан плютоновый, подождите, — попросил слегка напуганный Томаш.

Он повернул рычаг обратно, вынул из кармана гайку и привинтил ее.

— Сейчас переведу.

— Через две минуты полночь! — закричал Павлов из люка механика.

Стукнули рельсы, передвинутые стрелкой.

— Нажмем!

— Поехали!

— Хорошо, хоть близко.

Немцы заметили движение около развилки. Двое или трое бросились по путям навстречу. Через несколько шагов, однако, остановились, что-то начали кричать, размахивая руками. Один зажег фонарь, но его луч был слишком слаб, чтобы пробиться на расстояние почти двухсот метров.

Кос уперся ногами в шпалы, изо всех сил толкнул дрезину. Елень нажал на рычаг, Черешняк потянул — и дрезина резко сдвинулась с места. Колеса стукнули на первом, на втором стыке.

«Рыжий» зарычал и пошел следом. Командир, подбежав сзади, вскочил на броню, добрался до башни. Он хотел было сам зарядить орудие, но на месте Черешняка уже стоял Павлов, готовый действовать.

— Осколочным, — приказал Янек.

Капитан зарядил и, захлопывая замок, крикнул:

— Готово!

Прицел сокращает расстояние, в Косу казалось, что дрезина почти въезжает на станцию. У него мелькнула мысль, что Густлик напрасно рискует. Такого же мнения придерживался и Томаш, со страхом глядевший через плечо.

— Надо удирать! — прокричал он между двумя толчками.

— Еще! — крикнул в ответ Елень.

Сквозь стук колес и свое тяжелое дыхание они услышали, как кто-то из немцев орал другому:

— Дай ракету!

— Отваливай! — скомандовал Густлик.

Черешняк соскочил с разогнавшейся дрезины. Несмотря на спешку и страх, успел сунуть руку в груду съестного и ухватить круг колбасы.

Елень еще раз рванул рычаг. И соскочил в то самое мгновение, когда выстрел из ракетницы выбросил в горло туннеля осветительную ракету. Ракета летела по плоской траектории и, не догнав наших, которые удирали на полной скорости, упала на путь. Подскочила несколько раз и, шипя, догорала на земле.

В этом свете по стенам метались, как сумасшедшие, тени. Застучали очереди автоматов, посылаемые немцами вслепую. Пули ударяли о стены, неистово свистели, но не попадали.

Томаш и следом за ним Густлик уже достигли неторопливо тащившийся танк, вскочили на броню. Один за другим исчезли в башне и захлопнули люки. «Рыжий» прибавил скорость.

Янек, все это время не отрывавшийся от прицела, видел, как разогнавшаяся дрезина, размахивая рычагами, въезжает на подземную станцию. Два солдата отскочили с ее пути. Кто-то бросил камень на рельсы, чтобы остановить ее.

С перрона на дрезину прыгнул офицер в пятнистой куртке. Схватил тормоз и потянул изо всех сил. Из-под колес посыпались искры. Резко снижая скорость, платформа миновала выбоину в стене, проехала еще несколько метров и остановилась.

— Стоп! — приказал Янек.

Танк слегка опустил ствол и остановился. Этот выстрел должен быть безошибочным. Нити прицела скрещиваются точно посредине дрезины.

— Огонь!

Густлик нажимает на спуск, и почти одновременно с отдачей орудия все перископы и прицелы до белизны освещаются резким блеском. Грохот взрыва ударяет в броню, как кулак боксера: мягко, но сильно.

— Все нормально. Порядок, — услышали они приглушенный спокойный голос Павлова в наушниках шлемофонов.

Рассеялся дым, поредела пыль, все яснее просматривалась в перископы подземная станция, заваленная обломками бетона, убитыми и брошенным снаряжением. На расстоянии десяти с лишним метров стена была разворочена взрывчаткой в канале электрокабелей. Около широких ступеней, ведущих вверх, горела и дымилась груда пустых ящиков.

Шлепая гусеницами, «Рыжий» медленно двинулся вперед.

— Сколько добра погибло, и бутылки, наверное, разбиты, а на них написано «коньяк»…

— Заткни, Томек, свою трещотку, — прервал его Густлик.

Даже внутри танка услышали они молотьбу артиллерийских выстрелов на поверхности земли.

Сначала по одному, а потом группками стали сбегать вниз немецкие пехотинцы, согнанные сюда огнем артиллерии. Кто-то заметил танк, кто-то заорал:

— Танк, внимание, танк!

— Стой! — скомандовал Кос.

Сквозь толпу протискивались истребители танков с металлическими трубами «грозы танков», с дубинами фаустпатронов, бегом занимая позиции. Они прятались в выбоинах разбитого бетона.

— По пехоте, прямой наводкой, осколочным…

— Готово! — доложил Густлик.

— Огонь! — приказал Янек.

Почти одновременно брызнул рваный огонь из отверстия ствола, и снаряд разорвался на лестнице. Взрыв взметнул куски бетона, снаряжение и изувеченное оружие.

Один из снарядов фаустпатрона ударил в стену туннеля, приварился к ней огненным пятном. Другой снаряд попал прямо в металлический фартук танка, сорвал его и отбросил.

— Получили?

— Нет, — ответил Саакашвили, — просто обшивка пошла.

Заработал пулемет переднего стрелка, выпуская короткие очереди в ловких руках Павлова. А между выстрелами из орудия стучал спаренный с орудием «Дегтярев» Густлика.

Одно за другим поступали сообщения:

— Готово!.. Готово!..

— Огонь!.. Огонь!.. — командовал Кос с двухсекундными интервалами.

— Ура-а-а-а!


Штурмовая группа Шавелло, перескочив улицу, попала в развалины. Шли быстро, очередями из автоматов проверяя темные закоулки. Никто не оказывал им сопротивления. Слегка дымились свежие воронки от снарядов.

Два первых автоматчика выскочили на асфальтированный двор. Справа, из подвала флигеля, загрохотал тяжелый пулемет. Пехотинцы упали на землю, скрылись в воронках, открыли ответный огонь.

Двое в асбестовых комбинезонах, с металлическими панцирями на груди пробрались, крадучись, вдоль стены, исчезли в тени, и вдруг струя огня рассекла темноту, красный язык настиг стрелявший пулемет и погасил вспышки.

Слева на развалинах появились какие-то фигуры. Солдаты направили на них стволы, еще не зная, свои это или чужие.

— Варшава! — кричали те.

— Варшава! — ответил сержант Шавелло и протяжно, как будто служил в кавалерии, приказал: — Ма-а-арш, марш!

Лажевского во время очередной перебежки зацепила пуля. Он присел, кривясь от боли, прижав к груди левую руку, но все же успел заметить, откуда стреляли, и одним выстрелом снял снайпера, затаившегося высоко на разбитой стене. Немец рванулся и неподвижно повис над пропастью.

Около подхорунжего появился Зубрык, ножом разрезал рукав на предплечье; не говоря ни слова, начал ловко бинтовать.

— Быстрее, — подгонял его Даниель.

— Куда быстрее…

Со стороны станции загрохотал закопанный «тигр». От прямого удара его снаряда обрушилась стена. Хорунжему стало плохо, голова его упала на плечо.

— Вяжи! — рявкнул Магнето. — После атаки будешь падать в обморок.

— Уже вяжу. — Помогая себе зубами, фельдшер затягивал узлы.

Метрах в двух справа Вихура ругался на танк:

— Гранатой этого подлеца не возьмешь.

— Сейчас мы его, — ответил Константин Шавелло.

Медленно опуская руку, чтобы почувствовать нужный угол подъема, он прицелился из ракетницы, выстрелил, и осветительная ракета, описав дугу, рассыпалась над танком зеленоватыми звездами.

Эти падающие звезды были дурным предзнаменованием для танка. Они обозначили резкую тень от его башни и ствола. С шестого этажа артиллеристам были ясно видны прямоугольные очертания большого корпуса из сверхпрочной стали.

— На ракету наводи! — кричал командир орудийного расчета, перевесившись через подоконник.

— Чуть левее, — бормотал про себя наводчик, глядя через открытый замок и ствол. — Загоняй! — приказал он заряжающему.

Снаряд исчез в зарядной камере, стукнул замок, орудийный расчет отскочил в сторону.

Гаубица в две с половиной тонны стояла, раскорячившись, посредине большой комнаты, зарывшись сошниками в развороченный ломами пол. С немного опущенным коротким стволом, она была похожа на фантастического зверя, выглядывающего в окно.

— Огонь!

Орудие вздохнуло отдачей, гневно подскочило на шинах.

Шавелло, нетерпеливо ожидавший выстрела, уголком глаза заметил вспышку и почти в то же мгновение увидел, как в «тигра», укрытого в траншее, сверху ударил снаряд. Тяжелый снаряд разворотил броню, и одновременно со взрывом высоко вверх выстрелил высокий столб пламени вспыхнувшего бензина.

Сержант встал, одернул мундир и крикнул во весь голос:

— Ма-а-арш, марш, сыночки!

Вся штурмовая группа сорвалась с места и бросилась вперед.

— Варшава! — выкрикивал Вихура пароль.

— Варшава! Варшава! — отвечали голоса со всех сторон.

Пехотинцы высыпали толпой из руин, из темноты, из воронок — шли в ближний бой, поливая вокруг себя из автоматов. Им отвечали нервные, торопливые очереди. То там, то здесь охала граната. В нескольких местах широкой площади выскочили навстречу группы эсэсовцев. Как ветер, гуляя по лесу, срывает вихрем листья и швыряет их на землю, так вдоль стрелковой цепи закружились люди в рукопашных схватках.

Солдаты Шавелло сгрудились у продырявленного блиндажа, колотили саперными лопатками, били прикладами автоматов. Лажевский выстрелом из пистолета уложил офицера, и вдруг у немцев будто лопнула пружина — побросали оружие, подняли вверх руки и перестали быть солдатами.

— Покараульте их. Хватит вам с этим насосом бегать, — приказал Вихура расчету огнемета.

— А ты?

— А я ищу танк.

— Вниз! За мной! — кричал Шавелло, но голос его тонул в общем гвалте.

— «Рыжий»! «Рыжий»! — проревел Лажевский, и это слово подействовало как пароль, направило их бег.

Протискиваясь между пленными и солдатами, вся шестерка побежала вниз по лестнице. С ними заговаривали, их задерживали «кандидаты в пленные».

— Гитлер капут!

— Пошел к черту! — Константин оттолкнул с дороги толстяка с офицерскими нашивками.

— Наверх! — покрикивал по-немецки Магнето, покалывая, чтобы вылезали наверх, на площадь.

— Коллега! — Вихура показал назад большим пальцем руки.

Они попали на перрон, заваленный убитыми, тряпками, разбитым оружием и кусками бетона.

— Вон! — выгонял Лажевский последних фольксштурмовцев, притаившихся в нише стены.

На земле лежал унтер-офицер, зажимая руками бедро, распоротое осколком.

Маруся опустилась около него на колени, разрезала штанину. Накладывая повязку, обеспокоенно кричала:

— Ребята, где «Рыжий»?!

— Поищем — найдем, не шпилька, — пробурчал Шавелло и побежал, чтобы выглянуть из-за угла на пути.

— Ребята, я минуточку отдохну, больше не могу, — умоляющим голосом попросил Зубрык, растягиваясь во всю длину на перроне.

В глубине станции, под одним из столбов, поддерживающих свод, треснул опрокинутый ящик, Магнето оглянулся и увидел эсэсовского офицера, целившегося в перевязывающую немца девушку. Он молниеносно поднял пистолет, но офицер успел нажать на спуск раньше. Пуля подхорунжего попала в немца уже после второй вспышки, бросила его навзничь, и конец очереди ушел в потолок.

Двумя прыжками подскочил Юзек, упал на колени около Маруси.

— Паненка!..

— Ничего, — успокоила его девушка, взглянув на мундир, будто ножом вспоротый на бедре, — можно зашить.

— Есть! — закричал сержант Шавелло. — Вот где он запрятался!

Вихура соскочил на пути и, почти танцуя, начал размахивать руками.

— Ребята, станция захвачена! Сюда, к нам! Ура-а-а!

Сильнее зашумел мотор, работавший до этого на малых оборотах, под низким сводом загудело, и, позванивая гусеницами, «Рыжий» въехал на перрон. Один за другим открылись люки.

Танк не успел еще остановиться, как Вихура вскочил на броню, обнял двумя руками еще теплую пушку и закричал:

— Порядок на все сто!

Вихура схватил в объятия Янека, но тот вывернулся и побежал встречать Марусю. Тогда капрал обнял Густлика, высунувшегося до пояса из люка, и дважды поцеловал его.

— Ну, оставь, а то дождь пойдет, — заворчал силезец, а оглядевшись вокруг, с беспокойством заметил: — Как мы отсюда выедем, не знаю.

— Как въехали, так и выедете, — пошутил Лажевский, сжимая ему руку.

— Что мы, должны купаться дважды в день? Я бы лучше все это развинтил и по кускам вынес.

Вихура заключил теперь в свои объятия Григория, расцеловал его в обе щеки. Грузин сделал то же самое, но тут же ехидно спросил:

— Тебе не было душно?

— Послушай, кацо. — Капрал придвинулся и посмотрел ему в глаза. — Забудь. С вами жить трудно, но без вас хуже.

Томаш, пользуясь общим замешательством, выскочил из танка и шнырял по перрону, заглядывая под толстые бетонные колонны.

Кос, поздоровавшись с девушкой, вернулся к танку, остановился около Еленя и задумчиво посмотрел на высокий перрон, на танк.

— Может быть, с той стороны есть сухой выезд на поверхность?

— Где там…

Капитан Павлов последним вышел на пути и помог выкарабкаться ослабевшему Шарику. Взял его на руки и поставил на плиты перрона. Пес, с трудом сделав пару шагов, вытянулся около фельдшера.

— Что с ним? — забеспокоилась Огонек.

— Много поработал.

Зубрык открыл один глаз, через минуту другой и, садясь, объявил:

— Дам собаке укрепляющее. — Он достал из сумки ампулку и ловким движением отломил шейку.

— Не повредит? — нахмурил брови Кос.

Хорунжий сам попробовал лекарство, чтобы не было никаких сомнений, а содержимое второй ампулы вылил себе на ладонь и подставил овчарке под нос.

— Пей, — уговаривал Янек.

Пес осторожно попробовал языком, скривился и, поглядывая покрасневшими глазами на своего хозяина, заскулил.

— Не мудри, пей.

Шарик послушно принял лекарство, хотя от отвращения у него дергалась верхняя губа, обнажая клыки.

Павлов тем временем огляделся, обстукал перрон и ступеньки лестницы.

— Сделаю вам выезд, только надо немного взрывчатки.

— Юзек! — закричал сержант Шавелло. — Ну-ка сбегай, поищи тротила для пана капитана.

Со счастливой физиономией к танку подошел Черешняк, неся в руках сплющенные взрывом банки.

— Немного погнуты, но есть, наверное, можно, — сказал он, показывая их экипажу.

На него смотрели молча. Едва вырвались живыми из этой трудной операции, захватили подземную станцию, которая преграждала дорогу к рейхстагу, а он, холера его забери, с консервами… Первым рассмеялся Густлик. Потом Саакашвили и Кос, а за ними Вихура, Павлов и остальные.

— Тише! — Это крикнул Юзек Шавелло, только что направившийся было искать тротил для пана капитана.

Было что-то такое в его словах, что моментально погасило смех.

— Чего ты, Юзек, кричишь? — спросил Константин.

— Немцы по радио пощады просят.

Наступила такая тишина, что слышно было частое дыхание запыхавшегося в беге младшего Шавелло и далекий стук одинокого пулемета, похожий на стук дятла. Через широкий лестничный проем вместе с порывом ветра влетел крик недалекого громкоговорителя.

— Ахтунг! Внимание! Увага! — говорил диктор деревянным голосом, выговаривая слова с немецким акцентом. — Говорит радиостанция командования обороны Берлина. В тринадцать ноль-ноль к эстакаде на Шарлоттенбургерштрассе прибудет с белым флагом делегация командования обороны Берлина с целью обсуждения условий капитуляции.

Они так долго ждали этой минуты, так ее жаждали, что сейчас едва могли поверить.

Сержант Шавелло надел очки, чтобы лучше слышать, и беззвучно шевелил губами в благодарственной молитве; Томаш улыбался и, не тратя времени напрасно, пытался ножом открыть банку; Зубрык вздохнул с облегчением и шепнул Юзеку:

— Стрелять перестанут.

— Надо бы сшить флаг, — сказал Янек Марусе.

Из громкоговорителя неслось:

— Прошу прекратить огонь и выслать полномочных представителей командования советских войск…

Маруся прижалась к Янеку, он обнял ее за плечи.

— Ахтунг! Внимание! Увага! — повторил тот же голос после минутного перерыва.

Павлов нашел лом под одной из опор, приподнял им бетонную плиту перрона.

— Могу помочь, — вызвался Густлик. — Кажется, это конец.

— Может, еще и не конец, но наверняка начало, — ответил капитан. — Так или иначе, а танк надо выпроводить наверх, прежде чем начнут ходить поезда.

### 29. Бранденбургские ворота

Уличные металлические громкоговорители, через которые еще несколько дней назад кричал Гитлер, теперь просили победоносные войска прекратить огонь, однако не все узлы обороны прекратили сопротивление. В руинах дымящегося города еще трещали автоматы и пулеметы, где-то на юге противно скрипел шестиствольный миномет, который наши солдаты окрестили «шкафом» или еще — «коровой». Казалось, что офицеры — эсэсовцы и вермахта — спешили расстрелять до конца все боеприпасы, заботясь о том, чтобы гранаты и пули сумели убить, прежде чем наступит мир.

В час пополудни к эстакаде на Шарлоттенбургерштрассе должна была прибыть делегация командования обороны Берлина с белым флагом, а сейчас уже близилась половина восьмого. Половина восьмого по среднеевропейскому времени. Часы в штабах советских и польских полков показывали половину десятого — на всем фронте время отсчитывали по московскому, начиная с битв под Ленинградом и на Волге.

— «Росомаха», перестань философствовать. Раз они стреляют, то еще раз предложи им капитулировать и бери силой! — кричал охрипший командир в трубку. — Пора кончать войну и возвращаться по домам. Доложи о выполнении.

Телефонист на лету поймал трубку, улыбка появилась на его бледной и заросшей физиономии.

— Побрейся, сын, — приказал полковник и громко зевнул.

Командный пункт впервые организовали не в подвале, а наверху. Через выбитые окна, в которых лежали мешки с песком, видна была станционная площадь и разодранная надпись «Метро»…

Солнце уже давно взошло, но лучи его с трудом пробивались сквозь тучи дыма и пыли, висевшие над покоренной столицей рейха. На всех предметах лежал странный отблеск, похожий на тусклый свет во время затмения.

— Поспать бы… — сказал полковник и только теперь заметил, что майор спит, уронив голову да стол, заваленный бумагами.

На паркете заскрипело разбитое стекло, стукнули каблуки.

— Гражданин полковник, сержант Кос прибыл по вашему приказанию.

Танкист стоял по стойке «смирно» в дверном проеме, в котором ударной волной сорвало двери. Из-под черного шлемофона на лоб ему падала прядь светлых волос, на грязном лице весело светились голубые глаза.

— Садись, — пригласил жестом полковник, освободив от карт угол стола. — Выпьешь?

— После водки в сон клонит.

— А кто тебе водку предлагает! — возмутился хозяин, наливая кофе из чайника. — Только сыпь побольше сахару, потому что мешки вытащили из огня и кофе слишком поджарился.

Некоторое время они сидели в молчании, потягивая маленькими глотками освежающую черную жидкость.

— Представления к наградам начнем писать через несколько дней, когда штаб выспится, — сказал командир полка. — А сейчас у меня есть для вас еще одна работа. «Рыжий» вылез из норы?

— С минуты на минуту…

— Я посылаю батальон на советских танках через весь парк Тиргартен к Бранденбургским воротам и рейхстагу. Сопротивления они не должны встретить. И хотя еще не все перестали стрелять, с каждой минутой становится тише.

Наперекор его словам за окном грохнул сильный взрыв, а потом один за другим последовало еще несколько, более слабых.

— На левом фланге сильный огонь… — бормотал разбуженный начальник штаба.

— Спи, — успокоил его полковник, подходя к окну.

— Капитан Павлов развалил взрывчаткой перрон и лестницу, чтобы можно было…

В этот момент «Рыжий» показался из-под земли, поэтому Кос прервал свое объяснение. По раскрошенным ступенькам, рыча мотором, танк выполз на площадь и, повернув налево, занял позицию за разбитым «тигром».

Полковник вернулся к столу и продолжал объяснять:

— Я хочу, чтобы во главе этой колонны шел танк с белым орлом на башне.

— Слушаюсь!

— Умойтесь, побрейтесь. Отправитесь через четверть часа. На танк возьмете штурмовую группу Шавелло.

Возвращаясь к танку, Янек прыгал через три ступеньки и насвистывал от радости. Исполнилась их мечта — они пойдут во главе колонны! Как на параде… Прав был в какой-то степени Вихура, когда обещал им парад еще в Крейцбурге. Подойдя к танку, Янек, не объясняя задания, приказал всем быть в полной боевой готовности.

Небольшой была колонна советских тяжелых танков и небольшим — польский батальон в мае 1945 года. Собрались быстро, и не прошло и четверти часа, как выступили. Сразу за площадью начались деревья парка Тиргартен. «Рыжий» шел с закрытыми люками. За башней притаился десант в шесть человек, просматривая пространство впереди и по сторонам. Сзади, на расстоянии нескольких десятков метров, ехала колонна тяжелых советских танков с десантом польских пехотинцев.

Здесь царили тишина и неподвижность поломанных деревьев, зазеленевших первыми светлыми листочками на почерневших от боя обрубках. Только вдали слышалась какая-то шальная, упрямая очередь и, как сова, ухал миномет. Танки наполнили парк резким, звучным грохотом двигателей, вибрирующих при форсировании преград.

Много было этих преград на пути Григория: окопы, рвы, заграждения из колючей проволоки, противотанковые ежи из рельсов, которые он должен был раздвигать в стороны броней или объезжать. Танк лавировал, поднимался, опускался. Временами с гневным рычанием отпихивал остов орудия или машины, преграждавший ему путь.

— Сколько угодно мог бы так ехать, — признался Зубрык сержанту Шавелло. — Только бы не стреляли.

Танк подбросило на очередной преграде, фельдшер едва не скатился на землю.

— А я предпочитаю на телеге, — ответил Константин.

— Скучно, — заявил Лажевский и застучал по броне. — Скучно! — крикнул он танкистам.

Кос открыл люк и высунулся по плечи.

— Кажется, уже видны эти ворота?

— А как же, — кивнул головой Константин. — Ворота очень большие.

— Инструмент там остался. Сыграть бы, — сказал Черешняк, сидевший на танке. — А то вот пан подхорунжий говорит, что скучно.

— Шик вещь важная, — поддержал его Лажевский. — Пусть слышат, что поляки едут.

— А если бы не услышали, то могли бы подумать, что мы немцы? — несмело спросил Зубрык и спрятался за башню.

— Давай, — разрешил Кос, видя, что до цели уже недалеко, а вокруг никого нет.

— Держи, — вынырнул из другого люка Густлик с гармошкой в руках.

— Что-нибудь веселое… — предложил сержант.

— До самых ворот играй, — приказал Янек. — И погромче.

Черешняк уселся на башне, растянул мехи. Не пробуя аккордов, не задумываясь, свистнул пронзительно и с места заиграл танец оберек на полные обороты.

Слева между деревьями они уже ясно видели громаду рейхстага, накрытую погнутым дуршлагом купола. Оттуда приближалась колонна по четыре человека в шеренге, всего около пятисот человек.

— Немцы, — сказал фельдшер.

— Пленные, — добавил Юзек.

— Ехал на свадьбу, — смеялся Шавелло, — и то так весело на сердце не было. Одно меня огорчает, что я, уезжая из госпиталя, обманул хорошую женщину.

Колонна немцев шла неровным шагом, но сомкнутыми шеренгами. Офицеры — в первой четверке. Колонна проходила как раз мимо танка, на некотором расстоянии от него, когда вдруг в ней раздались выкрики. Шеренги рассыпались. Солдаты исчезли за стволами и в ямах от вырванных с корнями деревьев, застрекотали несколько автоматов, полетели гранаты.

Пехотинцев десанта как ветром сдуло. Хлопнули замки люков, повернулась башня, и орудие выплюнуло снаряд. Закудахтали оба танковых пулемета, заговорили автоматы Шавелло и Лажевского, Маруси и Зубрыка.

А Томаш играл на гармошке. Только соскочил на землю и шел около медленно идущего танка, защищенный броней от пуль.

Со стороны батальонной колонны рявкнуло сразу несколько десятков стволов, выстрелили первые танки, и четыре 122-миллиметровых снаряда тяжело шлепнулись среди деревьев, ломая стволы, как карандаши.

Снова раздались крики. Стрельба со стороны немцев прекратилась, и над цепью поднялись белые тряпки.

— Прекратить огонь! — крикнул Кос, поднимая крышку люка.

— Хватит! — крикнул Константин Шавелло.

— Будем их брать? — спросил Юзек.

— Это не наше дело. — Сержант показал на пехотинцев, которые бежали на помощь со стороны идущей сзади колонны танков. — Наше дело разведать дорогу. Садимся на танк! — сказал он таким тоном, будто речь шла о телеге.

Они вдвоем помогли взобраться на танк Черешняку, который продолжал играть свой оберек.

— Что ты валяешь дурака, вместо того чтобы стрелять? — возмутился Кос.

— Был приказ играть до самых ворот.

— Развернуть? — спросила Огонек. — Я сшила, как ты говорил.

— Развертывай, — решил Янек.

И в тот момент, когда «Рыжий» въезжал на изрытую минами, но все же асфальтированную Шарлоттенбургерштрассе, они подняли над башней бело-красный флаг. Григорий прибавил газ и на большой скорости погнал к Бранденбургским воротам — продолговатой тяжелой коробке, опирающейся на двенадцать колонн, стоящих парами, и украшенной наверху колесницей с четверкой лошадей, над которой пламенело советское Красное знамя.


Бранденбургские ворота с обеих сторон поддерживаются псевдоклассическими, украшенными колоннами строениями с фронтонами, долженствующими напоминать собою греческие храмы. Строения эти, загнутые, как короткие крылья, образуют с восточной стороны площадь, где поздним утром 2 мая 1945 года собралось несколько сот советских солдат.

Около пролетов между колоннами Бранденбургских ворот, забаррикадированных до высоты четырех или пяти метров, стояли грузовики и два танка. Перед ними — два прицепа для перевозки мебели, опрокинутые набок. Ближе, вокруг тяжелого танка ИС и бронетранспортера, вокруг торчащей высоко вверх мачты радиостанции, стояла шумная группа веселых солдат, к которым с танка обращался полный офицер.

Когда из-за южного крыла, гремя обереком, играемым на всю мощь гармошки, выехал «Рыжий» с бело-красным флагом над башней, все головы повернулись в его сторону.

— Это кто?

— Что за черт!

— Американцы?

— Нет, белое с красным и орел — это поляки.

— Товарищ генерал! — кричал полный полковник с танка. — Правду говорили! Вот ваш танк приехал!

Часть пехотинцев побежала встречать «Рыжего», около танка стало просторней, и теперь можно было рассмотреть орла на броне транспортера и польскую фуражку с серебряной змейкой. Генерал помахал рукой, повернулся и пошел навстречу своим.

Тем временем подъезжали все новые танки с польской пехотой, останавливались, на площади становилось все шумнее и теснее.

Когда генерал подошел к «Рыжему», все члены экипажа стояли навытяжку в решительных позах, а перед ними, на расстоянии нескольких метров, приседал, опускаясь на колено, фотограф, снимая их вместе с советскими солдатами.

— В газете напечатаем! — кричал он. — Внимание, товарищи! Улыбочка, и… готово!

Генерал положил руку на плечо Косу. Сержант обернулся и радостно закричал:

— Гражданин генерал, задание выполнено…

Он внезапно замолчал, увидев над генеральской змейкой не одну, а две звездочки. Он понимал, что надо поздравить, он искренне радовался этому повышению, но от волнения не мог найти слов. Весь экипаж стоял здесь же, рядом, и никто не сумел сказать того, что следовало. Одного Шарика не смутила новая звездочка — он прыгнул передними лапами на грудь генералу, замахал хвостом и радостно залаял.

— Вижу, все целы и здоровы, — сказал генерал и вдруг поднял брови. — Маруся — в польском мундире? Я думал, что буду первым, кто тебе об этом скажет, но, как вижу, ты уже знаешь о приказе.

— Нет, — покраснела девушка. — Это чтобы из госпиталя на фронт…

— Ну, теперь пора получить официальное разрешение на брак.

— Буду вам очень благодарен, гражданин генерал, — произнес Янек.

— Лажевского с вами нет?

— Есть! — выдвинулся вперед подхорунжий.

— Хорошо. У меня имеется кое-что для вас обоих, для тебя и для Коса. — Генерал вынул из планшета бумагу и, разворачивая ее, проворчал: — Нужна бы сабля.

— Есть, гражданин генерал! — радостно закричал Саакашвили.

— Довоенная, пан генерал, — добавил стоявший навытяжку Константин Шавелло.

Грузин, достав оружие из танка, вынул саблю из ножен и подал генералу, держа ее за клинок.

Генерал взял обнаженную саблю в руки.

— От имени Главного Командования Войска Польского… — произнес он и стал по стойке «смирно».

Следуя его примеру, застыли и солдаты.

— …Присвоения званий. Сразу звание подпоручника, потому что время военное, а заслуг у вас хватает на три продвижения сразу. В корпусе офицеров пехоты — капрал подхорунжий Даниель Лажевский. В корпусе бронетанковых войск — сержант Ян Кос.

Оба опустились на левое колено. Дважды блеснула в воздухе сабля, опускаясь посвящаемым в офицерское звание на плечо.

— Ура-а! — рявкнул Вихура.

Его поддержали все остальные.

Генерал обнял обоих, прижал к сердцу, а потом, скрывая волнение, протянул им на ладони вытащенные из кармана звездочки.

— Вот, привез, — перекрикивал он гвалт вокруг, — потому что у вас наверняка нет, а лучше сразу прикрепить.

Лажевский начал прикреплять звездочки с помощью Вихуры; Густлик вытянул было руку в сторону Коса, но Янек не сумел справиться с волнением.

— Не сейчас, — покачал он головой. — Я вернусь через минуту.

Через передний люк он забрался в танк, взял фуражку ротмистра с малиновым околышем и побежал в сторону колоннады Бранденбургских ворот.

Маруся сделала несколько шагов вслед за ним, но Густлик задержал ее:

— Подожди. Пусть соберется с мыслями.

— Лидка не приехала? — спросил Григорий.

— Нет. Обожглась при бомбардировке…

— Сколько раз ей говорил, чтобы была осторожней, наливая чай… — вмешался Елень, но тут же умолк, встретив взгляд генерала.

— Не чаем, — сказал генерал. — Обожгла руки и спалила все волосы в огне.

— Что? — не на шутку испугался Саакашвили.

— Под утро самолеты атаковали штаб армии. От зажигалок сгорело несколько домов. Лидка бросилась спасать бумаги. Я в это время был на совещании у командующего, и, когда вернулся, ее уже забрали в госпиталь, — объяснил генерал. — Врачи обещают, что скоро выйдет.

— Другая это уже девушка, совсем не та, какой была, когда мы с Янеком познакомились с ней в поезде, — задумчиво произнес Елень.

— Не другая, — яростно возразил Григорий. — Надо только глаза держать открытыми. Такую вторую девушку, как Лидка, днем с огнем не найдешь.

— Командир танка удрал, — сказал генерал, обращаясь к экипажу, — а у меня к вам еще два важных дела.

— Я за него, — вытянулся Елень и, погруженный в размышления о Лидке, пробормотал тихо себе под нос: — Зачем она полезла в этот огонь?

— Сегодня делегация Первой армии едет в Варшаву, чтобы доложить Крайовой Раде Народовой о взятии Берлина, — говорил тем временем генерал. — От разных частей едет по одному солдату, а от танковой бригады, может быть, кого-нибудь из вашего экипажа…

Елень взглянул на Григория, который поглаживал свои усы, на Вихуру, который понимающе подмигнул ему, и наконец на Томаша, хлопавшего глазами.

— Рядовой Черешняк пусть едет. У него там отец недалеко.

— Неси, Томаш, свои вещи на мой транспортер, — приказал генерал, кивнув головой.

Томаш уже двинулся с места, но Елень попридержал его за рукав:

— Запомни: если хоть на час опоздаешь, все кости тебе переломаю. А половину своего хлама оставь, а то надорвешься.

— Не надорвусь, — заверил его Черешняк.

— Елень! — позвал генерал.

— Я!

— А кого на его место?

Густлик вместо ответа оглянулся на сапера, который все это время стоял шагах в двух в стороне и наблюдал за происходившим. Генерал проследил за взглядом плютонового и замер.

— Капитан Иван Павлов, — доложил офицер, — сапер, выделенный на время боевого задания.

— Невероятно!.. — забормотал генерал, протягивая ему руку. — С живого шкура содрана.

— Мы вместе под водой воевали, брали станцию под землей, — объяснял Елень. — Узнали друг друга…

— Хотите несколько дней с ними поездить? — спросил генерал капитана.

— Хороший экипаж, — ответил офицер.

— Наши части подходят уже к Лабе. Марусю, Лажевского и остальных я забираю с собой, а танк хотел послать как раз туда. Куда этот Кос подевался?

— Подпоручник Кос? — уточнил Елень. — Сейчас позову. — Он приставил ладони ко рту и, подняв лицо вверх, закричал в сторону Бранденбургских ворот: — Я-не-ек!

Теперь все увидели около громадной колесницы маленькую фигурку паренька в белой рубашке, махавшего рукой в знак того, что слышит.

Однако Янек, помахав кричавшему Густлику, не собирался возвращаться. Он опять сел на ступеньки лестницы, ведущей к подножию огромной скульптуры, и продолжал прикреплять звездочку ко второму погону, раздумывая о том, как много событий произошло в течение последних часов.

Он надел мундир и ремень, а потом поднялся еще выше, остановился прямо у копыт коней, поднявшихся в галопе на дыбы. Положил на постамент фуражку ротмистра. Посмотрел, поправил ее, засунув поглубже между плитами, чтобы ветер не сбросил.

Снизу еще раз донесся крик:

— Я-не-ек!

— Сейчас!

Янек быстро пробежал несколько ступенек, потом пошел медленнее и дальше шел уже совершенно спокойно, поглядывая то на правый, то на левый погон, на свои новые и блестящие звездочки. Лицо у него было суровое, а глаза улыбались.

### 30. На Висле и Эльбе

Из Берлина, от той площади у больших ворот, поехал Томаш на бронетранспортере в штаб армии. Ему не очень хотелось вылезать, потому что офицеров тут было как грибов в студзянковском лесу после теплого дождя, и если бы каждому отдавать честь, то уже через час рука бы отвалилась. Он забился в угол, но полковник приказал собираться и садиться прямо в грузовик, в котором уже сидело несколько человек. Черешняк отдал честь, засунул свои пожитки под лавку и сам туда залез, как сверчок за печку, потому что лежа длинную дорогу лучше переносить.

Не прошло и полчаса, как они двинулись. Впереди — черный «мерседес»; в нем ехал худой и высокий полковник, заместитель командующего Первой армией по политической части, а за «мерседесом» — видавший виды «студебеккер», набитый пестрой и языкастой фронтовой братией. Разные люди там были: и солдаты-пехотинцы, и танкисты, и даже один капитан — летчик из истребительного авиационного полка «Варшава». Были из пехоты в артиллерии, минометчики и саперы, связисты и из кавалерии.

Ехал даже один из армейской газеты, который должен был это все потом описать. Он носил очки в оправе из проволоки, волосы на голове у него были светлые, кудрявые, и ко всему прочему язык у него был здорово подвешен.

Полдороги он выдавал все новые и новые шутки, притопывая длинными, как у аиста, ногами, обутыми в зеленоватого цвета брезентовые сапоги.

Черешняк видел их снизу, из-под лавки. Сам он в разговор не вступал. Хотел послушать. А когда ему надоедало, он закрывал глаза и прикидывал: хватит ли времени заскочить к отцу? От Варшавы до дома и восьмидесяти километров не будет. Потом он снова открывал веки и сквозь щель между бортом и лавкой смотрел на зеленеющие озимью поля, на деревушки — одни сожженные, другие уцелевшие или уже белеющие свежими балками, стропилами — и на разные города, через которые они проезжали.

Ехали полдня, потом всю ночь — с небольшой остановкой, чтобы шофер мог немного вздремнуть, потому что обливание водой уже не помогало, — перед этим парень возил на передовую боеприпасы. Хотя и очень спешили, в Варшаву прибыли лишь около полудня. Черешняк смотрел на руины и думал: где теперь живут люди, которые заполняли все улицы?

Тот, из армейской газеты, был варшавянин и называл улицы, по которым ехал грузовик, из чего Томаш узнал, что они миновали Иерусалимские аллеи, свернули на Познаньскую улицу, потом на Новогродзкую и одновременно с визгом тормозов остановились у здания, оставшегося неповрежденным и называвшегося, как девушка, — Рома.

Из первой машины выскочили четверо, и среди них худой полковник, замполит самого командующего армией. Из грузовика высыпали молодые офицеры, подофицеры и солдаты, а за ними Томаш со своим вещмешком.

Часовые, милиционеры и гражданские с красными повязками у входа их спросили:

— Граждане! Товарищи! Вы куда?

— Делегация Первой армии на сессию Крайовой Рады Народовой, — отвечал полковник.

За полковником гуськом вошли в вестибюль остальные и стали подниматься по ступенькам, накрытым красным ковром.

— Гражданин… — догнал Томаша милиционер и хлопнул по вещмешку. — С этим в зал нельзя.

— Я в сторонке встану и у ноги поставлю…

Черешняк энергично сопротивлялся, но часовые тоже были настойчивы и дотянули его до гардероба.

— Никто у вас ничего не отнимает. Получите номерок, а по нему заберете свой вещмешок обратно…

Он недоверчиво осмотрел металлический кружок с цифрами. Он не хотел расставаться со своим добром, но у него уже взяли вещмешок, повесили на крючок, как зарезанного поросенка — черенок топора торчал из мешка, словно окоченевшая нога.

Из зала доносились аплодисменты, шум, а потом вдруг все стихло и стал слышен только один голос.

— Вы уже опоздали, гражданин, — торопил Томаша часовой.

Черешняк успокаивающе кивнул головой: мол, собрание не танк, чтобы его не догнать, — и двинулся по ступенькам. На мягком ворсистом ковре виднелись пыльные следы от сапог прошедшей по нему солдатской делегации. По этой дорожке Томаш дошел до бокового входа, а потом ему осталось пройти всего пять метров по «открытой местности». Он быстро преодолел последний отрезок, пригнувшись, как под огнем, и остановился, выпрямившись на левом фланге шеренги делегатов, смотревших в зал.

— На руинах Берлина, — говорил полковник с высокой трибуны, — рядом с победными Красными знаменами развеваются и наши. В боях от Вислы до Берлина мы нанесли врагу тяжелый урон: он потерял убитыми 55 тысяч солдат и офицеров, взято в плен 28 тысяч, уничтожено танков 106, захвачено 98, уничтожено орудий 763, захвачено 652…

С нескрываемой гордостью слушали эти слова делегаты разных родов войск, всех соединений Первой армии, сидевшие и стоявшие в выбеленных солнцем и дождем мундирах, в тяжелых сапогах, в почерневших фуражках, со следами войны на лице.

— Мы были и остаемся мечом польской демократии. Первая армия никогда не подведет!

Делегаты в одном порыве поднялись с мест, стали аплодировать и кричать во весь голос:

— Да здравствует армия!..

Какая-то женщина подбежала, поднесла летчику нарциссы, за ней двинулись другие.

Томаш пожимал кому-то руки, а сам смотрел в зал: ему показалось, что он видит человека, очень похожего на отца.

И действительно, из толпы вынырнул человек, который показался Томашу похожим на старого Черешняка. Вблизи он был меньше похож, потому что был по-праздничному одет — в темном костюме и при галстуке, но это был он, его отец. Он протянул к сыну руки. Они крепко обнялись, с минуту молчали, а потом первым заговорил отец, стараясь придать голосу строгий тон:

— Что ты тут делаешь, Томек? В отпуске или как?

— Я делегат, вместе с заместителем командующего армией.

— Значит, тебя выбрали?

— Да, меня. А вы как здесь?..

— Тоже делегат. То есть депутат. С отцом твоего командира, — показал он на Станислава Коса, который махал им рукой над головами остальных, пытаясь подойти поближе.

— И что вы тут делаете? — не мог оправиться от удивления Томаш.

— Управляю, — ответил старик.

— Чем?

— Польшей, — сказал он и, чувствуя необходимость более подробно объяснить обстановку, добавил: — Не один, конечно. Вместе с другими.

Это было невероятно. Чтобы из деревни, да какая там деревня — фольварк! — выбирали управлять или включали в состав армейской делегации! Новое было время, совсем другое чем раньше. Потом сын спросил, понизив голос:

— Плютоновый привел корову?

Старик чуть кивнул, и лицо его просияло в улыбке.

— Стельная. Раньше чем с войны вернешься, или телочка или бычок уже будет…

— Привет, Томаш! — сказал пробравшийся наконец к ним Вест.

— Здравия желаю, гражданин поручник, — ответил Томаш. Подавая руку, он быстро переложил в левую номерок, который все время сжимал, чтобы не потерять.

— Что ты там прячешь?

— Да кружок, — показал он и протянул отцу. — На эту бляшку вещмешок дадут. Там у меня, отец, хороший топорик, недоуздок и еще кое-что. — Вдруг он что-то вспомнил, полез рукой в карман и достал коробочку. — Мазь. Вернусь, черенки прививать будем…

— Как экипаж? — поинтересовался Станислав Кос.

— Хорошо. А подпоручник, наверно, скоро женится.

— Какой подпоручник?

— Ваш Янек. Вчера утром звездочки получил. Они должны были только до Лабы доехать, а потом возвращаться…


По Берлину ехать было трудно. Из руин, из подвалов, из подземных туннелей метро вылезали тысячи фашистских солдат в грязно-зеленых мундирах. В первые часы после капитуляции нельзя было ни часовых напастись, ни с приемом оружия управиться, поэтому некоторые колонны пленных шли еще с винтовками и автоматами, неся их прикладами вверх.

За городом дело пошло быстрее, и уже под вечер танкисты догнали бронетранспортеры разведывательного батальона армии. За то время, пока брали город, фронт продвинулся далеко на запад. Четыре польские дивизии и кавалерийская бригада, поддержанные четырьмя артиллерийскими бригадами и авиационным корпусом, теснили гитлеровцев к Эльбе, к которой с другой стороны уже подходили западные союзники.

Генерал, затративший на прорыв к Бранденбургским воротам не более трех часов, в дальнейшем энергично собирал танки, штурмовые орудия и бронетранспортеры из поддерживаемых частей в кулак, но Кос и Елень, потихоньку беседуя, полагали, что это делается уже только для парада.

Однако вышло, что генерал, а не подпоручник был прав, потому что 4 мая танковая группа, поднятая по тревоге приказом по радио, быстро двинулась вперед, на исходные позиции, так как фронт неожиданно остановился на месте. Его должны были сломать мощью стали и огня, дать возможность пехоте продолжать наступление. Танки развернули на ровном поле.

Влево и вправо от «Рыжего» стояло по двадцать пар машин. Густлик попытался их сосчитать, но сбился со счета на пятидесятой. Они не были замаскированы, потому что самолетам противника уже неоткуда было взлетать, а со стороны фронта их защищала широкая дорожная насыпь высотой с двухэтажный дом.

Григорий тихонько выводил какую-то грузинскую мелодию, держа руки на рычагах управления; Вихура у ручного пулемета обмахивался шапкой — ему было душно. Капитан Павлов с места заряжающего смотрел на поле через перископ. Густлик хлопотал у прицела. Мотор молчал. Каждые несколько секунд по ту сторону брони раздавался низкого тона свист и вслед за этим следовал взрыв мины большого калибра.

Елень двинул плечами, встряхнул головой и прервал молчание:

— Я же вам уже три раза говорил: вы, товарищ, — к прицелу, а я буду загонять снаряды в ствол. Капитану заряжать не к лицу.

— Капитан и партизан все могут делать. Я на месте Томаша пока что буду. До конца войны всего несколько километров осталось.

— На карте близко, — произнес Янек и смолк, потому что рядом разорвался снаряд, осколки зазвенели по броне и сквозь смотровые щели проникла пыль, потом добавил: — А доехать трудно. Последние боеприпасы фрицы расстрелять хотят, что ли?..

— Я иначе думаю, — ответил Павлов. — Им не все равно, кому сдаваться в плен. Ни у американцев, ни у англичан Гитлер Освенцима не строил…

В танке снова воцарилась тишина. Янек развернул на коленях большой лист, на котором были напечатаны силуэты американских и английских танков — М-3, М-4, А-2, «Матильда», «Валентин», «Черчилль»… Это нужно было для того, чтобы случайно не подбить танки союзников, когда они появятся с противоположной стороны.

— Внимание, все машины! — услышали они в наушниках знакомый голос генерала. — Заводи моторы!

Прежде чем мотор заработал, снаружи раздались громкие команды, отдаваемые пехоте:

— Головной взвод — первый. Направление — три тополя прямо. Рота… вперед!

Загудели моторы, и вслед за этим по радио последовал приказ генерала:

— Направление — Лаба! Вперед!

«Рыжий» тронулся, а секунду спустя двинулись все танки и самоходные орудия, сосредоточенные на исходной позиции для наступления. Чуть поднимая пыль, они шли, еще невидимые для врага, который продолжал методически бить из тяжелых минометов по уже пустому месту. Янек почувствовал холод в груди, как обычно, когда шел навстречу опасности. Хорошо, что Огонек в тылу. Почему Лидка полезла в огонь? Под самый конец войны…

Пехота ушла вперед, появилась на горизонте, ускорила шаг. Танки прибавили ходу. Механики выравнивали машины, чтобы одновременно преодолеть подъем и не дать возможности противнику произвести по ним много выстрелов. Когда танки стали уже видны на фоне неба, они открыли огонь из пулеметов и орудий, перевалили на другую сторону насыпи, скрежеща гусеницами по каменной брусчатке.

На предельной скорости вела огонь наша артиллерия. Лава тяжелых снарядов проплывала по небу одна за другой, черно-красной тучей обрушивалась на паутину окопов, виднеющуюся впереди. По слегка уходившим вниз полям, за которыми уже угадывался берег большой реки, шло широкое, сильное наступление пехотной дивизии. Последнее польское наступление в этой войне.

Враг не уступал, не молчал. Наступающих встретил плотный заградительный огонь, затявкали противотанковые пушки, завизжали длинные очереди из бункеров, из укрепленных фольварков, из вкопанных в землю танков.

— Тополь прямо, вправо десять, орудие… — командовал Кос.

— Есть, орудие, — отвечал, наводя ствол, Елень.

— Готово, — доложил Павлов, загнав снаряд.

— Огонь!

Грохнул выстрел, и Григорий сразу же изменил направление. Вихура, вспотевший, тяжело дыша, короткими очередями из пулемета очищал дорогу.

Они вели плотный огонь. В паузах между выстрелами Павлов едва успевал заглянуть в перископ. Однако он заметил, как соседний танк, наехав на мину, исчез в облаке разрыва и остановился, охваченный вишневым пламенем.

Раздался вой тяжелой мины. Близкий разрыв встряхнул танк. «Рыжий» продолжал идти вперед, но капитан заметил внизу сзади струйку дыма, проникшую внутрь.

— Горим, — доложил Павлов.

— За укрытие, — приказал Кос.

Саакашвили быстро съехал в старый окоп, прикрытый с западной стороны остатками стены давно разбитого дома. Едва Григорий остановил танк и выключил мотор, как Павлов схватил огнетушитель, открыл люк и, не обращая внимания на свист пуль, выскочил наверх и скатился по броне.

За башней, по жалюзи над мотором, полз огонь. Павлов направил на него струю пены.

Через передний люк выскочил Григорий, тоже с огнетушителем в руках, но ему уже не потребовалось приводить его в действие.

— Погашено! — крикнул он в танк.

— Помочь вам? — спросил запыхавшийся майор, подбежавший с несколькими солдатами, один из которых нес на себе батальонную радиостанцию.

— Нет, спасибо, — поблагодарил Павлов.

«Рыжий» загремел выстрелом из пушки, застрекотал башенным пулеметом, с места поддерживая огнем атакующие цепи.

— Как сможете двигаться, — приказал майор, — подъезжайте к Эльбе, к самому берегу.

Солдаты побежали дальше, а Павлов и Саакашвили стали стирать пену, сбрасывать на землю ее серые клочки.

— Хоть бы вентилятор очистить, — ворчал Григорий, — а остальное высохнет.

Через две минуты они были готовы.

— Пусти меня через твой люк, — попросил Иван Григория, показав на башню танка. — Через верхний трудно, стреляют сильно.

— Ну как там? — спросил влезшего в танк капитана Вихура, обливавшийся потом.

— Все нормально, — ответил капитан. — Через час рыбу будешь в Эльбе ловить.

Мотор завелся сразу.

Они выехали из окопа задним ходом и на полной скорости рванулись вперед, но едва догнали цепь наступающей пехоты, едва выпустили три снаряда, как цели внезапно исчезли и белые полотна на дорогах сделали горизонт более светлым.

— Приготовлено у них, что ли, было? — удивился Янек.

Пехота собирала пленных. Танки, а среди них и «Рыжий», объезжали эти толпы людей и с открытыми люками шли цепью в сторону реки, берег которой был покрыт влажной зеленью. Через покрытые молодыми листьями ветки блеснула вода, и Павлов сказал:

— Эльба.

— По-польски Лаба, — добавил Кос.

— Не знаю, как вы, — отозвался Вихура, — а я уже снял сапоги.

Вихура вытащил из танка сиденье, положил его на четыре камня, сел на него. Погрузив ноги в теплую воду прибрежной отмели и держа в руке солидный кол, который служил ему удилищем, он ловил рыбу. Тонкая бечевка, привязанная к пробке от термоса, служащей поплавком, набухла от впитанной воды.

Все сильнее пригревало солнце. Мундир капрала висел на ветках вербы, рядом с ним — государственный флаг, а под кустом лежали сапоги.

Чуть дальше, в нескольких шагах, в тени большой ивы прилегли на брезенте остальные члены экипажа. Война кончилась, и никому не хотелось ни мыть танк, ни чистить стволы пулеметов и пушки. Вообще неизвестно было, что надо делать. Они загорали, отдыхали, лениво переговариваясь.

— Рыба раньше, — твердил Янек.

— Нет, раньше главное командование вермахта, — возражал ему Густлик.

— Рыба.

— А я тебе говорю, что командование вермахта быстрее сдастся.

— Спорим? На что?

— На что?.. Если выиграю, дашь мне увольнительную в Ритцен съездить.

— Сам не могу. У генерала надо просить разрешения. Что, тебе так тоскливо?

— Что-то муторно на душе, — признался силезец, вздохнув. — И к Гонорате хочу, и домой. Скоро четыре года, как своих стариков не видел.

— Если я выиграю, ты будешь этого пескаря чистить, потрошить и жарить.

Они протянули сплетенные руки Павлову, чтобы он разбил их. Григорий подумал, что это ему предлагают, и вместе с капитаном ударил. На секунду руки всех четырех соединились, напомнив о времени, когда они были на Оке. И двух лет не прошло с той поры, но чего только не было за это время, сколько произошло перемен и как многое уже никогда не вернуть. Танкисты погрузились в раздумье, на их лицах появилась легкая тень печали. Они не знали пока, что теперь будет дальше.

Саакашвили, натягивая сапоги, сказал:

— Пойду схожу к шоссе, может, что узнаю…

— Иди.

Кос тоже встал, босиком взобрался на танк.

— Погоди, — оттолкнул он в сторону Шарика, несшего вахту на башне.

Переступая с ноги на ногу, потому что разогревшаяся под солнцем броня обжигала ступни, Янек снял с радиостанции кресты Виртути и Храбрых, вернулся на брезентовую подстилку и стал их чистить тряпкой.

— Нет, я уже нет, — ответил Павлов на вопрос Густлика, которого Янек не слышал. — Даже металл устает, а что о человеке говорить! Я тысячи раз выигрывал поединок с минами. К примеру, после освобождения Варшавы, на улице Шуха… — Он замолчал, задумавшись, потом неохотно хлопнул рукой по нагревшемуся брезенту. — Даже рассказывать нет охоты. Пусть другие разминируют, а я буду переходить улицы только на перекрестках, пить кипяченое молоко и всегда носить шарф, чтобы не простудиться. Мы уже поработали…

— И куда же вы теперь, товарищ капитан? — спросил Янек Павлова.

— Когда?

— Теперь, когда кончилась война, — уточнил Густлик, думая о том же, что и Кос.

— В свою часть. Наверно, еще на месяц-два пошлют комендантом города, потому что язык знаю, ну а потом — в Новосибирск. К своим. Я же вам показывал фотокарточки.

— Я бы еще раз посмотрел, — сказал Елень.

Он осторожно взял фотографию, посмотрел на ребятишек и круглолицую улыбающуюся женщину, покрутил головой.

— Трудно таких сынков сочинить? — спросил он не без смущения.

— Да как сказать?..

Капитан не успел ответить, его перебил Кос:

— Мы пять дней знакомы, а вы говорите — домой.

— Нам неплохо воевалось, — добавил Елень. — И в воде и в огне. Вы же сегодня «Рыжего» спасли.

— Я тоже к вам привык, — признался Павлов.

Вдруг Вихура вскочил, выдернув удилище из воды.

— Рыба? — спросил Кос с надеждой в голосе.

— Едут! К нам едут! — крикнул капрал.

Он сунул босую ногу в сапог и стал привязывать флаг к колу, служившему раньше удилищем.

— Кто едет?

— Приведите себя хоть немного в порядок!

Кос вскочил в танк и с высоты поста, откуда вел наблюдение Шарик, увидел большой резиновый понтон, подплывающий с противоположного берега реки. Течение относило его к зарослям ивняка, в которых стоял «Рыжий». В лодке сидели три американских солдата: на носу — негр, черный, как августовская ночь, на веслах — молодой парень с коротко остриженными волосами, а на корме — постарше возрастом капрал с усиками.

Овчарка зарычала на чужих. Они ее услышали, сразу все заговорили, засмеялись, а молодой парень налег на весла. Минута — и дно понтона зашуршало по песку. Все трое выскочили на берег, вытащили понтон и остановились в нерешительности.

Напротив них уже стояли четверо танкистов в форме и сапогах, только Густлик с извиняющейся улыбкой на лице торопливо застегивал воротник. Собака сидела у ног Янека и внимательно смотрела.

С минуту царило молчание. Потом молодой американец, получив от капрала удар кулаком, издал звук, похожий на шипение шкварок на сковородке:

— Ссстрассвуйче.

Павлов, вспомнив кое-что из своих школьных познаний в английском, произнес в ответ:

— Хау ар ю?[42]

Все засмеялись. Негр первым протянул руку, и начались рукопожатия, похлопывания по плечам, и каждый старался перекричать друг друга:

— Наци капут!

— Виктори!

— Руссиа, Америка, попеда! — кричал молодой.

— Победа, — поправил его Павлов.

— Пис, — сказал капрал, тряся руку Густлика. — Ол уорлд пис.

— Пусти руку, а то оторвешь. Какой «пис»? — нетерпеливо спросил Елень.

— «Пис», — подсказал Янек, — это мир. Он говорит, чтобы был мир во всем мире.

— А ты почему знаешь по-польски? — неожиданно спросил американский капрал.

— Ты еще меня будешь спрашивать, почему я знаю по-польски? — не на шутку рассердился Густлик. — А ты откуда?

— Я из штата Огайо, но когда-то моя матушка имела маленькую ферму под Новым Таргом.

— Ну и ну! — Густлик распахнул объятия. — До самой Лабы пришлось идти, чтобы здесь встретиться…

— Поляк? Поляк? — тыкал пальцем в грудь Вихуру и Коса пришелец. — Ты?

— Русский, — ответил ему Павлов. — Рашн.

— Хи из рашн, энд зе ол ар май кантримен. — Американский поляк объяснил своим товарищам, что, кроме одного русского, все остальные — поляки.

Пока шел этот разговор, Вихура занялся делом: расстелил на крыле танка чистое полотенце, поставил бутылку, открытую банку консервов — одну из сплющенных взрывом на станции берлинского метро, положил хлеб.

— Силь ву пле, — жестом пригласил он гостей, наливая до краев кружки.

— Польская водка? — спросил капрал и торжественно объявил своим коллегам: — Полиш водка.

— Это папа с мамой, или по-другому — спирт с водой, — пояснил Густлик.

Американцы взяли кружки.

— Френдшип, — произнес негр.

— Ноу мор уор, — добавил молодой.

— Никакой войны, только дружба, — объяснил капрал из Огайо.

Он выпил одним духом, двое товарищей последовали его примеру. Жидкость обожгла горло, перехватила дыхание.

— Крепкая, — первым смог произнести капрал.

— Надо чем-нибудь закусить, — посоветовал Густлик.

— В такую жару лучше было бы выпить чего-нибудь полегче, — недовольно буркнул Янек.

— А у вас с собой нет? — спросил Вихура. — «Белой лошади»?

— Нет, виски нет, — с сожалением подтвердил капрал, — зато пиво есть.

Они побежали к понтону, принесли две жестяные банки с пивом и, быстро проколов в них дырки, налили полные кружки. Танкисты со смаком потягивали пиво, сдувая сверху пену. Американский капрал налил себе еще полкружки разведенного спирта и, выпив, начал философствовать.

— Здесь русские, там американцы, а поляки и здесь, и там. — Он показал на оба берега Эльбы. — Люблю я вас, ребята, а когда вернусь и матушке расскажу…

— Гуд! — одобрил негр, показав в улыбке ослепительно белые зубы.

— Я вас люблю и хочу сегодня получить от вас что-нибудь на память.

Капрал схватил Густлика за пуговицу, увидел на ней изображение польского орла и спросил:

— Можно?

— Зачем тебе? — удивился Елень, но, увидев грустную мину на лице капрала, достал из кармана перочинный нож и отрезал пуговицу. — Бери.

Американский поляк, растроганный, оторвал от своего мундира пуговицу и протянул ее Еленю:

— Тебе.

Молодой американец и негр, увидев, что делает капрал, последовали его примеру: отрезали по пуговице и протянули Вихуре и Косу. Негр схватил Вихуру за пуговицу и попытался ее оторвать.

— Погоди, не рви! — Франек достал из кармана горсть пуговиц и раздал их американцам.

Самый молодой из гостей подарил Косу перочинный нож. Янек сбегал к танку, нашел в вещмешке свои старые енотовые рукавицы и без слов вручил их ему.

— О! — воскликнул тот и обеими руками стал трясти руку Янека. Он просто не мог выразить словами, как он благодарен.

— Итс йор дог?[43] — спросил он и погладил собаку по пушистому лбу.

Никем не замеченный, появился Григорий и, остановившись в нескольких шагах, с минуту смотрел на экипаж. Овчарка зарычала, обращая внимание своего хозяина на возвратившегося механика.

— Григорий, иди сюда, представься.

— Саакашвили, — три раза повторил грузин, пожимая протянутые ему руки.

— Грузия, Кавказ, — объяснил Янек. — Там, откуда Сталин.

— О, йес, — только теперь понял капрал. — Джорджа.

— Ну, что ты узнал?

— Густлик выиграл спор.

— Война кончилась, ребята, кончилась! — обрадованно воскликнул Елень и хлопнул американца по плечу, тот со смехом ответил ему тем же.

— Полная капитуляция?

— Еще нет, но на нашем участке уже конец. Все экипажи должны построиться в колонну на шоссе, — объяснил Саакашвили. — Генерал приказал немедленно двигаться.

— Едем, — решил Кос и обратился к американскому капралу: — Объясните своим товарищам обстановку.

— Раз надо, значит, надо, — нахмурил брови слегка запьяневший капрал.

Вихура сунул негру в карман недопитую бутылку, убрал остатки еды. Саакашвили вскочил в танк, открыл кран подачи горючего.

Капрал придержал Коса за руку:

— У меня еще одна просьба.

— Какая?

— Если бы я привез домой такой флаг, мама обрадовалась бы, что настоящий, польский…

— Бери, — согласился Кос, крепко пожал ему руку и вспрыгнул на танк.

Заработал мотор, «Рыжий» медленно двинулся с места. Американцы вытянули руки с поднятым вверх большим пальцем на счастье.

— Гуд лак![44] — кричал негр, приложив ко рту ладони.

Капрал отвязывал флаг от древка.

— Уот фо?[45] — спросил его молодой американец.

— Фо май мазер[46], — объяснил ему капрал.

Американцы толкнули понтон в воду и медленно поплыли к западному берегу, передавая друг другу из руки в руку недопитую бутылку «папы с мамой».

«Рыжий» развернулся на месте, беря направление на восток. Янек шлемофоном помахал на прощание гостям и скрылся в башне. Он низом пролез вперед и, присев на колени около механика, спросил:

— Не знаешь куда?

— Знаю. Только не хотел говорить при чужих.

— А нам-то скажешь? — подсел с другой стороны к нему Густлик.

— К Пейсе. Но сначала сосредоточение недалеко от Ритцена…

— Значит, я буду близко от Гонораты! — обрадовался Елень.

— …И будешь на большом приеме у генерала в честь победы.

— Там я и попрошу у него разрешения, чтобы панна Гонората могла с нами вернуться.

Он сказал «вернуться», и от этого короткого слова в танке словно светлее стало. В эту минуту все остро почувствовали, что именно сейчас начался новый, уже не фронтовой, период в жизни экипажа «Рыжего».

### 31. Похищение Гонораты

В полночь с 8 на 9 мая 1945 года в Карлсхорсте, находящемся в восточной части Берлина, маршал Жуков приказал провести генерал-фельдмаршала Кейтеля и еще двоих представителей немецкого главного командования, генерал-полковника Штумпфа и адмирала флота фон Фридебурга, в зал, где на поле лежал подготовленный акт безоговорочной капитуляции.

Первый пункт акта гласил:

> «Мы, нижеподписавшиеся, действуя от имени германского верховного командования, соглашаемся на безоговорочную капитуляцию всех наших вооруженных сил на суше, на море и в воздухе, а также всех сил, находящихся в настоящее время под немецким командованием, Верховному Главнокомандованию Красной Армии и одновременно Верховному командованию союзных экспедиционных сил».

В первом часу ночи 9 мая подписи под актом были поставлены, и война закончилась.

Во втором часу ночи, или в двенадцатом ночи по варшавскому времени, московское радио передало об этом сообщение, и немедленно по всему фронту началась такая неописуемая стрельба, какой, наверно, никогда не бывало во время боев, — все стреляли от радости, и уже не в противника, а в усыпанное звездами темно-синее небо, по которому еще ползли тучи только у самого горизонта. Наутро во всех армиях, дивизиях и полках началась «эпидемия» банкетов, приемов, праздников.

Танкисты привыкли действовать решительно и быстро, и вот в частях танковых и механизированных войск, едва колонны машин достигли района сосредоточения, столы были уже накрыты.

Майское солнце горело на меди начищенных до блеска инструментов, зажгло огоньки на серебряной палочке дирижера и на стеклах очков худого капрала, дувшего в самую большую трубу. Оркестр играл, стоя на лестнице белого широкого особняка. С еще цветущих яблонь, груш и слив в такт барабанному бою робко падал на землю снег белых лепестков.

Под деревьями, за столами, поставленными в ряд и накрытыми простынями, сидели соратники-танкисты, гости генерала. Пируя, пели под аккомпанемент «Оку», «Землянку» и «Расшумелись плакучие ивы», провозглашали тосты, оканчивавшиеся обязательным: «Нех жие!»

Экипаж танка 102 занял столик под раскидистой яблоней, усыпанной бледно-розовыми цветами, испускавшими благоухающий аромат. Перед сидевшими за столом громоздились аппетитные яства и бутылки, но издали можно было заметить, что все четверо не веселятся, как остальные.

Может, потому они сидели грустные, что именно сегодня проводили капитана Павлова, которого как знающего язык назначили комендантом городка в северной Лужице. Он приглашал всех в гости. Увидятся ли они еще? Выпадет ли им в ту сторону дорога?

Вихура, размахивая руками, долго что-то объяснял друзьям; а когда оркестранты сделали перерыв, чтобы передохнуть и закусить свежекопченой колбасой, он, постукивая ладонью по столу, закончил:

— Самых лучших девушек разберут, а мы останемся ни с чем.

— Не так уж все плохо, как ты рисуешь, — успокаивающе проворчал Густлик. — Сам же говорил, что какую-нибудь автомобильную фирму откроешь или стихи станешь сочинять…

— Что мне стихи, — перебил его Франек, — если я старым холостяком останусь. Одному Косу печалиться не о чем.

— Нам с Янеком печалиться не надо.

— Что-то ты слишком уверен. Может, Гонораты давно нет в Ритцене или она за Кугеля замуж вышла.

— Ни за кого она не вышла, — категорически заявил Густлик, но тут же помрачнел.

— Франек! — Григорий толкнул Вихуру в бок. — Давай вместе напишем в Гданьск письмо, чтобы сестры Боровянки к нам в гости приехали.

— Пропусков им не дадут. — Капрал сморщил нос и потер лоб ладонью.

— Пусть попробуют приехать к Лидке и Марусе в госпиталь, — посоветовал Янек и тут же добавил: — Я получил письмо от Маруси и не много из него могу понять.

— Покажи. Может, вместе… — предложил Григорий.

Но читать не пришлось — к ним приблизился генерал, который с бокалом вина в руке шел от стола к столу, чокался со всеми, поздравлял. С удивлением он увидел, что экипаж «Рыжего» едва дотронулся до еды и напитков.

— Что такое? Пост? — спросил он, стараясь перекричать оркестр, заигравший вальс.

— Так точно, — ответил за всех Саакашвили. — Сначала пост, а потом торт.

— Не понимаю.

— Сладкого ждем, гражданин генерал, — объяснил Кос. — Старший сержант Шавелло предупредил, что он сегодня по случаю окончания войны…

— Что он что-то такое приготовит, что никто из нас еще ни разу в рот не брал, — вмешался Густлик.

— Ну пока, до сладкого, давайте выпьем за эту звездочку, чтобы к ней еще добавились… — Командир протянул руку с бокалом к Косу.

— А за эту вторую большую мы тоже еще не пили, — подсказал Елень, показывая на генеральский погон.

Пригубив вино, командир двинулся дальше.

— Что ж ты пропуск в Ритцен не попросил? — буркнул Янек.

— Не успел, — оправдывался Елень.

— Может, Шавелло нас обманул? — с беспокойством спросил Вихура.

— О, идут! — первым заметил Григорий.

Между деревьями показался длинный ряд поварят в белых фартуках, с пирогами и тортами на подносах, а впереди в великолепном чепце шествовал старший сержант в очках, которые он надевал только в честь самых значительных событий. Он осмотрелся, увидел, где генерал, и, выпрямившись, двинулся в ту сторону с улыбкой счастья на лице. На хрустальном блюде он нес торт, размером в два раза больше противотанковой мины, сверкающий глазурью, пенящийся кремом и пахнущий ванилью. Он даже не заметил, что проходит мимо экипажа «Рыжего».

— Пронесет, черт, — шепнул Густлик.

— Не пронесет, — вполголоса ответил Вихура и, повернувшись на стуле, ловко подставил ногу.

Шавелло пошатнулся, вытянул вперед руки. Саакашвили перехватил блюдо и подал торт на стол. Константин и ахнуть не успел, как нож врезался в шоколадную макушку торта.

— Идет человек, идет — и вдруг спотыкается, — ворчал Константин, вставая с помощью Юзека и стряхивая песок с колен. — Хорошо, что хоть торт…

Изумление и отчаяние перехватили ему дыхание. Члены экипажа уплетали торт за обе щеки, облизываясь от удовольствия. На блюде осталась уже только половина торта с воткнутым в нее ножом.

— Танкисты! — заорал Шавелло не своим голосом и, выхватив из-под халата пистолет, с угрозой произнес: — Читайте молитву…

— Дядя, что ты, дядя?! — схватил его Юзек за руку.

Подскочили двое дежурных с повязками на руке и под руки повели его к дому.

— Что здесь произошло? — сурово спросил генерал, вернувшись от соседних столов. — Он пьян?

— Нет… — ответил Янек. — Не знаю, чего он на нас с пистолетом…

— Выясним.

Командир пошел первым, за ним подпоручник Кос, Елень, а последним — Вихура. Они быстро прошли мимо пирующих, обошли дом сзади, остановились у входа на гауптвахту. Часовой открыл засов.

Еще не осмотревшись в темном помещении, генерал грозно спросил:

— Вы что, с ума сошли, Шавелло?

— Нервы… — всхлипнул голос из-за стены.

— Война кончилась, так вы теперь в своих хотите стрелять?

Старший сержант, вытянувшись по стойке «смирно», начал объяснять:

— Да я ж всю ночь старался… Рот сделал из апельсина, нос и глаза из орешков, волосы из шоколада, волнистые, а они ножом в самое лицо… — Он махнул рукой, видимо смирившись с судьбой.

Слова на какое-то время потонули в слезах, но он взял себя в руки и до конца объяснил:

— Я ж портрет дорогого генерала на торте сделал, а они сожрали, и никто не увидел…

— Выпустить, — приказал командир и, посмотрев сердитым взглядом на танкистов, пошел в сад.

— Пан Константин, мы не умышленно… — Кос протянул руку, предлагая мир.

— Как можно было разглядеть, что портрет? — примирительно произнес Вихура.

— Если смотреть, так можно было… — всхлипнул Шавелло, сжимая руку Янека. — Теперь уже не вернешь. Но если бы за руку меня не придержали… — Застегивая ремень, он отошел в сторону, чтобы окончательно успокоиться.

За ним в двух шагах двигался Юзек.

— Теперь несколько дней и думать нечего просить пропуск, — заметил Кос.

— А ты сам разреши. Мы махнем с Франеком, быстро обернемся, — предложил Елень.

— Разреши ему, — поддержал друга Григорий.

— Отсюда и тридцати километров не будет, а то потом, как двинемся, трудно будет вернуться, — доказывал Вихура. — Я специально ни капли не пил сегодня…

— Хорошо, — согласился Янек, — но только чтобы к рассвету вернулись.

Они исчезли, словно их ветром сдуло. Саакашвили напомнил Янеку про письмо от Маруси.

— Покажи — может, вместе поймем.

Не желая возвращаться к столу, они через сад пошли в поле, присели на траве под кустом терновника, и там, под аккомпанемент наполненных весенней радостью песен жаворонков, Янек начал читать Григорию письмо:

— «Любимый! Не знаю, удастся ли нам когда-нибудь отблагодарить Лидку за то, что она для нас сделала. Я прошу и тебя, и весь экипаж — не приезжайте в госпиталь…»

Кос остановился и спросил:

— Ничего не понимаю. А ты?

— Не все, — вздохнул Саакашвили. — Наверное, они из-за этих опаленных волос не хотят, чтобы мы приехали. Что Лидка сделала для вас — не знаю, но другой такой девушки днем с огнем не сыщешь…


Уже час вездеход Вихуры трясся по разбитой лесной дороге, подпрыгивая на выбоинах, корнях и камнях.

— Проклятая дорога, — ругался Елень, ухватившись за ручки, чтобы удержаться на месте.

— По шоссе без пропуска далеко не уедешь, — буркнул Вихура, сидевший за рулем. — Самое худшее еще впереди, потому что, как ни крути, а придется переезжать через главную дорогу на Костшин и Познань, а по ней сплошным потоком войска идут.

— Но ждать больше нельзя. Привезем Гонорату к Марусе в госпиталь, и они все трое вместе вернутся в Польшу. Я боюсь ее потерять…

— Неизвестно, ждет ли она еще, — поддел его Вихура.

— Смотри лучше, как бы с дороги не сбиться, — произнес в ответ Густлик.

С минуту ехали в молчании. Лес редел все больше, и вскоре машина, преодолев неглубокий ров, проехала между деревьями и остановилась в тени разросшихся кустов орешника.

Левее, метрах в двадцати, на выжженном, выкорчеванном участке, парнишка лет пятнадцати, в длинноватом балахоне, вел под уздцы коня с выпирающими сквозь шкуру ребрами. Старик, в рубашке с закатанными рукавами, в военных брюках и полевой шапке, на которой остался след от отпоротого спереди гитлеровского орла, шел за плугом. Закончив борозду, они остановились, чтобы отдохнуть и посмотреть с небольшого пригорка вниз, на широкое шоссе, по которому, подобно быстрой, неспокойной реке, несся поток войск.

Вихура выключил мотор, и сразу же сквозь шум и рев машин они услышали веселые, залихватские голоса, сопровождаемые стуком копыт. Узнав мелодию, они начали различать слова:

От Берлина еду, сабельку точу, сабельку точу,
Вынеси платочек, моя дорогая, я тебя прошу.

Они посмотрели друг на друга. Вихура бросился к машине, вытащил из-под сиденья бинокль и, посмотрев в пего, отдал Еленю.

— Он.

— Верно, — подтвердил Густлик. — Надо бы подъехать, руку хоть пожать.

— Так сразу влипнем. Нужно выждать момент и потом перескочить дорогу на полном газу.

В бинокль отчетливо был виден едущий во главе отряда усатый командир, теперь уже не вахмистр, а поручник Калита. Узнать его было нетрудно, хотя на щеке появился новый шрам, но зато и медалей на груди прибавилось. В первой тройке в середине ехал гармонист, а по бокам обладатели самых мощных глоток в разведывательном эскадроне.

За белый платочек, за белый платочек дам перстенечек…
Еще и хлеб не созреет, лес не поседеет,
А я уж тебя, а я уж тебя возьму себе в жены.

Песню уланов все больше заглушал шум моторов. Бригада тяжелой артиллерии приближалась к перекрестку дорог. В открытых вездеходах ехало командование, на тягачах — трактористы и командиры орудийных расчетов, а на лафетах, словно воробьи на заборе, — артиллеристы.

Под брезентом грузовиков, перевозящих боеприпасы, было битком набито всякого солдатского имущества, а на бортах белели недавно написанные лозунги: «Встречай, родина!», «Победили в бою — возродим родину!»

Написаны они были заранее, потому что солдат уже знал, что не прямой дорогой и не сразу вернется домой.

Елень перевел бинокль в сторону и прочитал на дорожном указателе у перекрестка две крупные надписи «БЕРЛИН» — латинскими буквами и кириллицей, острые концы досок показывали, откуда двигаются войска. Напрямую до Костшина было 20 километров, до Познани — 207, но польские части, как кавалеристы, так и артиллеристы, сворачивали в сторону Франкфурта, Котбуса и Шпремберга.

Потянулась еще колонна орудий, а мимо нее сбоку стремительно промчалась рота мотоциклистов, и Густлик подумал, что если бы не поднятая пыль, то он разглядел бы среди них подпоручника Лажевского.

Сразу за орудиями двигался советский гвардейский стрелковый полк. Впереди — командование при орденах и Знамя, а за ним разведчики, певшие песню о Катюше и расцветавших яблонях и грушах и присвистывавшие после каждого куплета.

Советские солдаты шли маршем на Познань, а рядом с ними — польские во главе с командиром полка. Колонна поворачивала на юг, напевая:

Вот вернемся из Берлина, из Берлина,
Выйдет нам навстречу красавица дивчина.

Песни перекликались, сливались, накладывались одна на другую, как когда-то на той сибирской станции, где встретились Елень и Янек. Солдаты соседних колонн перекликались, обменивались папиросами и табаком. За пехотой, ревя моторами, ползла колонна танков в тучах пыли. Она остановилась, чтобы пропустить через перекресток остатки замыкающего батальона.

Войска шли, а Елень и Вихура все сидели в своей машине, замаскированной кустами орешника. Тени стали длиннее, солнце пригревало спины, и Густлику становилось все тоскливее.

— До второго пришествия, что ли, тут думаешь сидеть? — спросил он Вихуру.

— Пока на шоссе не образуется пробка — и думать нечего.

— А если не образуется?

— Идет столько машин, так что какая-нибудь должна остановиться, — убежденно заверил его Франек.

Ждали еще четверть часа в напряженном молчании, а затем оказалось, что Вихура знает законы, действующие при массовом передвижении техники по дорогам. Примерно в полукилометре от них в сторону Берлина что-то произошло: какой-то тягач с орудием или автомобиль с прицепом встал почти поперек двигавшегося потока, два других пытались его обойти одновременно и плотно заткнули узкое горло свободного проезда. Сзади поток напирал, накапливался, а впереди поредел — появился просвет.

— Держись крепче за ручки, — посоветовал Франек Густлику, заводя мотор.

Они рванулись с места как на спортивных автогонках. По песчаной узкой дорожке проскочили в облаке пыли выкорчеванный участок, с визгом тормозов убавили скорость у кювета, переехали через него и, непрерывно сигналя, протиснулись сквозь пехоту.

Резким поворотом Вихура избежал столкновения с грузовиком, водитель которого считал, что раз он едет по главной дороге, то ему не следует сбрасывать скорость. По мостику, продырявленному артиллерийским снарядом, съехали на боковое шоссе, удалились от главного, и только тогда, вытирая пот со лба, капрал перевел дыхание.

— Я думал, что меня этот грузовик долбанет, и тогда не миновать мне «фитиля» от начальства. — Он обратил внимание Густлика на указатель с надписью «РИТЦЕН». — Смотри, уже близко.

Силезец от радости стукнул его по спине, машина вильнула в сторону и налетела на каменный оградительный столбик.

— Холера бы тебя взяла! — выругался Франек, останавливая машину. — Будет вмятина.

Он выскочил из кабины, подбежал к капоту и, ощупывая пальцами, осмотрел вмятину на бампере; потом сел за руль, тронулся, и дальше они ехали молча почти до самой цели.

Когда с лесистой высоты они увидели Ритцен, он показался им большим, чем в действительности. Может, потому, что много людей ходило по улицам — военных и гражданских. Благодаря тому что взорвали дамбу, город был быстро взят и теперь, после того как окна в домах были застеклены, он выглядел неразрушенным. Только отметины на стенах свидетельствовали о том, откуда и куда шли пулеметные и автоматные очереди.

Не зная адреса, Вихура и Елень решили начать розыски с центра города, от той треугольной площади, на которой стояла зенитная батарея. Оказалось, что они попали в самую точку, потому что в кирпичном здании — музее часов, служившем им когда-то квартирой, теперь находились комендатура и городской магистрат. У входа они увидели в группе женщин мужчину в одежде, переделанной из немецкой военной формы. Он раздавал какие-то листки бумаги, на которых черкал несколько слов, делая устные распоряжения.

Подошедший советский офицер козырнул ему в ответ на приподнятие шапки.

Группа работниц с лопатами и граблями отошла, получив какое-то указание, и начала вскапывать газон, на котором еще оставались следы от окопов.

Когда машина с Густликом и Вихурой подъехала, мужчина обернулся и, увидев солдат, широко развел руки:

— О, герр Елень! Ихь вартэ… Я жду вас с большим нетерпением.

Густлик, выскочив из машины, остановился в двух шагах от него и, не подавая руки, сурово спросил:

— Как поживает панна Гонората?

— Я полагаю, очень хорошо.

— Ну, хорошо…

Елень схватил немца за руку, сильно тряхнул ее, а потом представил:

— Обер-ефрейтор Кугель. Капрал Вихура. Где она?

— А вот сейчас пойдем. Здесь, в нескольких шагах отсюда.

— Поедем, — жестом пригласил Франек.

Он резко развернулся на месте, а потом свернул вправо, в боковую улочку, и притормозил перед виллой, прикрытой бело-розовым облаком цветущих яблонь, груш и вишен. Над воротами висела большая вывеска: «Милитэранштальт».

— Что это такое? — спросил Елень.

— Здесь как раз и есть фрейлейн Гонората, — с достоинством ответил Кугель.


Гонорате не раз снилось, как за ней приезжает Густлик. И не раз она упаковывала свой дорожный сундучок, а потом со слезами на глазах распаковывала…

Она сидела в комнате на первом этаже, заставленной мебелью, заваленной салфетками, покрывалами, украшенной сотней фаянсовых изделий, снесенных сюда со всей улицы по указанию Кугеля. Гонората следила здесь за чистотой, стирала пыль с изящных вещей, и это ее успокаивало.

Гнетет мое сердечко
Печаль большая.
Полюбила его,
А приедет? Не знаю.

Она напевала, спарывая гитлеровских орлов с салфеток и скатертей. Оставляла только вышитые наподобие монограмм красивые готические буквы.

В одной косе у нее была красная ленточка в память о событии, происшедшем месяц назад, другая расплелась на конце. На пальце светилась начищенная до блеска шестиугольная гайка, выполняющая функции обручального кольца.

Когда на этаже раздался звонок, она оставила работу, подняла голову.

Послышались щелканье замка, тихие голоса разговаривающих, а затем быстрый стук башмаков по ступенькам. В дверях появилась горничная в передничке и кружевном чепчике.

— Герр Кугель мит цвай зольдатан, — произнесла она, доложив о прибытии Кугеля с двумя солдатами.

— Не хочу видеть ни его, ни этих… — Она замолчала и уколола себя иголкой в бедро, чтобы убедиться, что она действительно не спит.

За горничной, в проеме открытых дверей, кроме Кугеля показались два польских солдата, и одним из них был плютоновый Елень. В слезах расплылись все лица, кроме того одного, целый месяц изо дня в день ожидаемого. Она хотела встать, пойти ему навстречу, но ее вдруг покинули силы.

Елень сделал несколько шагов, остановился перед креслом.

— Ну вот и я, Гоноратка. Поедем…

Неожиданно для самой себя она ответила:

— Почему так поздно? Сколько времени здесь сижу и сижу, двадцатую скатерть выпарываю.

— Нам нужно было войну закончить. А теперь поедем.

— Я не пойду за пана Густлика.

Он встряхнул головой, будто его кто палкой огрел, и без слов стал поворачиваться к двери.

— Иди сюда. Забери кольцо. — Она хотела снять гайку с пальца, но не смогла и, прося о помощи, протянула ему руку.

Он грохнулся на оба колена, наклонился к ладони. Девушка, стыдливо прикрывая монограмму на скатерти, поднесла ее к влажным глазам.

— На, чистый, — подал ей Густлик носовой платок. — Не стоит «гитлерюгендом» глазки вытирать.

— Глупый, неужели пан Густлик не может догадаться, что означают эти буквы?

— Да и Гонората, наверно, тоже, — заметил Вихура, подойдя ближе и отдавая честь. — Что имеем, то и забираем, и марш-марш домой. Командир приказал быстро вернуться.

— Не так быстро. Здесь я командую, — возразила Гонората.

Она встала, подавая ему руку, а потом специальной палочкой ударила в медный гонг.

На этот сигнал со всей виллы сбежалась прислуга: садовник, дворник, повар с помощником, две горничные, и все, словно хорошо вымуштрованные войска, встали шеренгой у стены. Гонората объявила:

— Аларм ан аллен фронтен, тревога по всем фронтам. Резать, рубить, варить, жарить. Сегодня вечером прием. Такой гроссес фест. Большой праздник…


Высоко взлетела в ночное небо ракета, описала дугу и рассыпалась на разноцветные блестки-звездочки. Кугель, стоя у открытого окна, заряжал следующую, но Елень придержал его за руку:

— Хватит.

— Последняя.

— Довольно. Пора ехать.

— Давно пора, — подтвердил Вихура. — Что за удовольствие, когда не все могут пить.

— Я выстрелю, как поедете. Чтобы в жизни мы еще раз встретились.

— Я бегу заводить мотор, а вы выходите с вещами.

— Только чтобы мы, Кугель, не так встретились, как в тот раз на шлюзе. — Густлик поднял недопитый бокал и чокнулся с немцем.

— Спать хочется, — произнесла Гонората, вытягивая руки. — Спасибо вам, господин Кугель. Все-таки среди обер-ефрейторов встречаются порядочные люди.

— У тебя сон пройдет, Гоноратка, как только мы поедем и тебя ветром обдует, — успокоил ее Густлик.

Вернулся Вихура и с понурым видом сообщил:

— Мы не едем.

— Почему?

— Потому что у нас увели машину. Была — и нету.

Некоторое время царило беспокойное молчание.

— Давайте здесь переночуем, — предложила Гонората.

— Армия завтра выступает к Нисе. Двадцать четыре часа опоздания считаются дезертирством, — объяснил Вихура, повесил на плечо винтовку и громко щелкнул пальцами.

— Господи! — испугалась девушка. — Надо что-то делать.

— Кому была нужна машина, если война уже кончилась? — вслух рассуждал Елень.

— У советских здесь сейчас с сотню машин стоит, — нерешительно подсказала Гонората.

Кугель, услышав эти слова, явно забеспокоился и начал прощаться.

— Единственный выход, — произнес Вихура, — воспользоваться их машиной.

— Это же наши союзники, с которыми вместе кровь проливали! — возмутился Елень, а потом спросил Гонорату: — А сильно они их охраняют?

— Часовой, сзади сетка, — объяснила девушка, доставая из угла прихожей садовые ножницы.

Силезец взял в руки, попробовал их и вслед за Вихурой повторил:

— Видно, придется одолжить.

Ровными рядами, плотно прижавшись друг к другу, стояли большие грузовики, юркие полуторки и коренастые приземистые вездеходики. Один из вездеходиков тихонько сдвинулся с места, выкатился через дыру в сетке на парковый газон, с газона на аллейку и остановился около густого кустарника.

Из тени выскочил Вихура, быстро бросил в машину три чемодана и сундучок, усадил между ними Гонорату, а сам сел за руль и вполголоса скомандовал:

— Первая скорость.

Машина послушно тронулась с места, набрала скорость, выехала на улицу, свернула за угол. Из-за машины вынырнул запыхавшийся Густлик.

— Ух! Сможешь теперь зажигание включить? — спросил он Вихуру и сел рядом с ним.

— Ключ подходит, — обрадовал его Франек.

Мотор завелся сразу. Они выехали на шоссе. Позади них в небо взлетела прощальная ракета обер-ефрейтора Кугеля.

— Действительно, порядочный человек, — отозвался о нем Франек.

— А мы вот не порядочные, — со злостью буркнул Густлик. — Черт знает что! У своих красть!

— Одолжить, — поправил его Вихура.

Они выехали между домов на шоссе, обсаженное фруктовыми деревьями. Ярко светила луна.

— Что-то там давит, — сказал силезец. Он встал, приподнял сиденье и вытащил из-под него номерной знак. — Смотри-ка, Вихура, — вроде наш…

— Факт, — подтвердил капрал.

Съехав на обочину, он затормозил, выскочил из машины и осмотрел капот.

— Иди сюда, — позвал он Густлика. — Смотри-ка, — показал он ему вмятину на бампере, которую они получили, наскочив на столбик сразу за перекрестком. — Собственную машину угнали!

— Колдовство какое-то, — удивился Елень, садясь в машину и поплотнее укутывая в одеяло сладко спящую Гонорату.

— А что тут удивительного? — пожал плечами Вихура, включая первую скорость. — Нормально, как и должно быть между соседями, — философствовал он. — В итоге то на то и выходит: сколько было машин у нас и у них, столько и осталось.

Они быстрее поехали по пустынному шоссе, чтобы успеть к выступлению армии на юг, на землю у Нисы Лужицкой, которая снова стала польской.

### 32. Последняя пуля

Они вернулись с Гоноратой вовремя. Вначале казалось, что никто не заметил этого похода за нареченной Густлика, но когда танковые части вслед за пехотой двинулись к Лужице, генерал задержал экипаж «Рыжего».

— Останетесь здесь еще два-три дня. За это время вы, подпоручник Кос, оформите все формальности, связанные с личной жизнью членов экипажа.

— Может… — начал Кос.

— Никаких «может», — отрезал генерал. — Я хочу иметь танк, а не туристический домик для одной семьи на гусеницах. У Вихуры в наказание я отобрал автомашину. Он поедет с вами как пулеметчик и помощник Саакашвили.

— И так одно место свободно, ведь Томаш не вернулся.

— Поедете вчетвером. Черешняку заместитель командующего армией дал в Варшаве двухнедельный отпуск, чтобы смог навестить родителей. Вернется сразу в Лужицу.

— Хитер этот Томаш, — проворчал Густлик, когда отошел командир.

— Тебе бы его хитрость, — ответил ему Янек. — До осени будем теперь по инстанциям бегать, пока Гонората солдатом станет.

Формальности были действительно канительные, потому что у всех штабных писарей после окончания войны в голове что-то окончательно перевернулось и их приходилось буквально припирать к стенке, чтобы они выписали очередную нужную бумажку.

Экипаж ходил в полном составе, и там, где не помогало ни офицерское звание Янека, ни просьба Григория, Густлик хватал упорного за руку и, сдавливая ее, не спеша произносил:

— Если бы вы нам это написали, я был бы рад.

Лишь в конце третьего дня Гонората стала военнослужащей — рядовым санитарного батальона, — приданной в помощь Марусе, которая руководила отделением армейского полевого госпиталя. Когда новая санитарка прибыла на место, Маруся, пользуясь случаем, слово за словом объяснила Янеку смысл своего письма и в конце добавила:

— Все нужно бы начать сначала, но нас разделили бы километры, дни и месяцы, может, даже и годы…

Они упросили Лидку подойти к окну. Спрятавшись в нише, она произнесла:

— Я здесь… Добрый день.

— Выздоравливай поскорее, — первым заговорил Янек, — и возвращайся к нам. Спасибо тебе, Лидка.

— Если хочешь, в танке у нас есть место: Томек в отпуске, — предложил Густлик.

Григорий так и не нашелся, что сказать, хотя высказать нужно было так много важного.

Только когда они отходили и Григорий обернулся, за окном мелькнули худое лицо и белый платочек на голове. Он сделал вид, что ничего не заметил, боясь, что девушке будет неприятно.

На четвертый день двинулись чуть свет, потому что на ночь хотели остановиться у капитана Павлова в городе, комендантом которого он был назначен. В полдень, не останавливаясь, закусили хлебом с консервами и помчались дальше, сменяя Григория за рычагами управления каждый час, чтобы тот мог немного размяться.

— Иван нам, наверное, такой ужин сообразит! — уверял всех Григорий.

— Он обещал мне показать, как считать на логарифмической линейке, — вспомнил Янек.

«Рыжий» несся по шоссе, залитому солнцем, обсаженному с обеих сторон фруктовыми деревьями. Кроме Григория, который снова вел машину, все сидели на башне, с нетерпением вглядываясь вперед.

— Вон за той горкой, — сказал наконец Кос, взглянув на карту.

Выехали на плоскую седловину и внизу, не дальше чем в полукилометре, увидели раскинувшийся у реки лужицкий городок. Красными пятнами горели островерхие крыши его домов, сверкали купола костелов, башня ратуши с часами золотистым шпилем упиралась в небо. У самой реки видны было заросшие зеленью развалины старого замка, а рядом с ними — широкие бастионы форта девятнадцатого века. И все это было залито ярким светом майского солнца.

Танкистов удивило, что на улицах много стариков, калек. Некоторым помогали передвигаться дети. Мальчик, видимо внук, толкал тележку с парализованной бабкой. Этим движением на улицах руководили советские солдаты, слабым и немощным помогали садиться в грузовики и увозили их куда-то.

Танкисты посмотрели друг на друга, недоумевая.

— Что за чертовщина? — проворчал Вихура.

— Сдурели, что ли? — буркнул Густлик.

Когда они подъехали ближе, Кос заметил Павлова в группе, руководившей этой странной эвакуацией.

— Сейчас узнаем, в чем дело, — сказал Янек. — Останавливай, — приказал он механику и, стоя рядом с башней, крикнул издали: — Товарищ капитан!

Иван обернулся и, заслоняя глаза рукой от солнца, удивленно посмотрел на танк. Янек спрыгнул на землю и побежал навстречу капитану.

— Мы к вам в гости. Узнаете?

— Очень рад. Только вот момент у нас сейчас сложный, — озабоченно ответил сапер, — город эвакуируем.

— Почему?

— Склады со взрывчаткой в форте заминированы, — показал он в сторону города. — Все взлетит на воздух.

— Когда? Почему?

— Пойдем со мной — узнаешь, — на ходу сказал он. — Наша контрразведка схватила как раз того, кто минировал.

— Командуй здесь, Густлик! — крикнул Кос в сторону танка. — Я скоро вернусь.

— Есть!

Один из солдат-регулировщиков увидел «Рыжего», подбежал к краю кювета и, размахивая красным флажком, кричал Еленю:

— Назад! Как долбанет, так гусеницами накроешься.

— Не надрывайся, сынку, а то охрипнешь, — рявкнул ему в ответ силезец.

Павлов и Кос сошли с шоссе у небольшого бетонного мостика на откосе, покрытом окопами и ходами сообщения. Через несколько шагов они спрыгнули на дно траншеи, пошли гуськом, быстро минуя острые повороты, и наконец за третьим Янек почти столкнулся с часовым.

— Стой! — приказал солдат.

— Я комендант города, — бросил Павлов. — Проходите, — пригласил он Янека.

Еще один поворот, а потом траншея стала шире, и они увидели советского полковника, который кричал в трубку:

— Повторяю: ни одного солдата не пропускать за указанную границу! Война кончилась, и ты не имеешь права толкать людей на верную смерть для спасения нескольких калек!

Он бросил трубку и приветствовал Павлова:

— Здравствуй, комендант. Как дела?

— Эвакуация заканчивается. Сейчас еще схожу к форту и поищу.

— Это кто с тобой?

— Подпоручник Кос, — представился Янек.

— Друг из польской армии. Мы в Берлине вместе воевали.

— Ты сам искать пойдешь?

— Я же сапер.

— Нечего тебе рисковать. Сапер или не сапер — не твое дело. Что с того, что еще двух-трех немцев выведешь, если они свой собственный город обрекли на гибель.

— Я не из-за этих трех хочу идти, а из-за города. Спасти город надо. Если бы удалось обнаружить детонатор…

— Слишком мало времени. Эта сволочь утверждает, что в шесть все будет кончено. Считаю, что никто лучше его не знает об этом, — показал он на пленного.

В углу окопа стоял майор в форме инженерных войск, с черными отворотами, с озлобленным лицом фанатика. Правой рукой в кожаной перчатке он придерживал левую забинтованную ладонь.

— Больше он ничего не скажет, — добавил полковник, — кроме того, что уже сказал: «После смерти фюрера пусть гибнет весь мир».

— Я знал… — в задумчивости произнес Павлов. — Знал, что старый форт набит сотнями тонн взрывчатки, но откуда взять транспорт и грузчиков, чтобы это все вывезти? Жизнь людей нужно было организовать…

— Ты думаешь об их жизни, а он — о смерти. Убил часового, пробрался в подземелье и где-то там заложил детонатор или, может, только пустил в ход часовой механизм, установленный, когда здесь еще гитлеровцы хозяйничали… Когда мы его брали, он ранил гвардии старшину, и теперь человек вернется домой без ноги, а ведь всю войну прошел и пуля его не брала…

— Я пойду, — решил Иван.

— Пошли, — заговорил Янек. — Во-первых, так будет быстрее, во-вторых, под броней безопасней, а в-третьих, я тебе искать помогу.

— Разрешите действовать, — обратился капитан к полковнику.

Полковник посмотрел на часы, которые показывали четыре часа сорок три минуты, и, с минуту подумав, ответил:

— Не имею права запретить.

Немецкий сапер, видимо, понимал, о чем говорят в его присутствии, а может, догадался о содержании разговора и неожиданно разразился издевательским смехом.

— Блиптод ист айн гутер тод, — произнес он деревянным, приглушенным голосом.

— Ты прав, мгновенная смерть — хорошая смерть, — глухо произнес Янек и, подойдя к пленному, поднял руку.

Казалось, он хочет ударить, но танкист только сорвал с головы немца пилотку.

— Не каркай, — кратко произнес он.

…Вихура смотрел с танка и говорил Густлику:

— Не вовремя мы сюда приехали. Пока что нужно бы в другую сторону повернуть дышло, — показал он на орудие.

Подошел Саакашвили, успевший разузнать, что происходит, и сообщил:

— Заминировано все, город взлетит на воздух. Пора сматывать удочки. Куда Янека понесло?

Елень не отвечал, гладил по голове Шарика и осматривался по сторонам.

— Отослал письмо? — неожиданно напомнил Григорий Вихуре.

— Что?

— Письмо Хане и Ане, чтобы приехали…

— Отослал и получил ответ, — флегматично ответил Франек, доставая из кармана конверт, и прочитал Григорию приписку почты: — Адресат неизвестен.

— Как это неизвестен? — удивился Григорий.

— Почте неизвестен, — буркнул Густлик. — Может, выехали куда, может, украл их кто… — Заметив подходящего с Павловым Янека, он предупредил экипаж: — Внимание, командир возвращается.

Высунувшись из люков, они приветствовали капитана.

— С машины! — неожиданно приказал Кос.

Послушался только Шарик, он прыгал вокруг хозяина, радуясь его быстрому возвращению.

— Спокойно, — приказал Янек и удивленно добавил: — Вы что, не слышали? Я сказал: с машины. Сам поведу.

— Куда? — удивился Саакашвили, поудобнее усаживаясь за рычагами. — Если тебе тесно, можешь выбросить стрелка или наводчика.

— Гжесь! — предостерегающе буркнул Елень.

— Что?

— Поосторожнее, а то пожалеешь, — съязвил силезец, влезая в башню.

— Нужно найти детонатор и обезвредить. Весь экипаж для этого не нужен. Зачем рисковать всем?

— Четверо скорее найдут, чем двое, — возразил Елень.

— Как четверо? Пятеро! — уточнил Вихура. — В Берлине остался, и до сих пор, как вспомню, так меня икота начинает мучить.

— Там у тебя пройдет, — съязвил Елень.

Кос вскочил на башню, надел шлемофон.

— Заводи, — приказал он, и почти одновременно взревел мотор. — Шарик!

Собака вскочила механику на колени и проползла в свой угол, где лежала подушка с вышитыми на ней бабочками и цветами.

— Место Томаша свободно, — объяснил Янек, помогая Павлову влезть.

— Теперь нормально, экипаж в полном составе, — добавил Елень.

Танк двинулся по шоссе под небольшой уклон, быстро набрал скорость. Через минуту он уже мчался на полном газу, наискось пересек вспаханное поле Под городом, проехал прямо через сад и, не снижая скорости, выскочил на улицу. Здесь мотор танка грохотал резче, лязгали гусеницы по каменной брусчатке. Гремело эхо, отраженное от пустынных улиц, от покинутых домов с разинутыми окнами и дверьми. Все носило след поспешного, панического бегства: валялись брошенные чемоданы, которые, видимо, оказались слишком тяжелыми; стояла нагруженная постельными принадлежностями садовая тележка, уткнувшись сломанной осью в водосточную канаву; посредине мостовой валялась большая кукла. «Рыжий» слегка свернул — Саакашвили проехал над игрушкой, чтобы не раздавить ее гусеницами.

— Потише… вправо, — подавал команды Янек.

Они проскользнули между стен, по липовой аллее помчались через сквер в сторону рва форта.

— Медленнее… еще медленнее…

Под тяжестью «Рыжего» затрещали и прогнулись бревна настила моста. Осторожно, словно ноги подкрадывающегося разведчика, ступали на настил стальные траки гусениц. «Рыжий» был похож на приготовившегося к прыжку хищника.

Все люки были закрыты. Все сидящие в танке припали к перископам, за исключением Вихуры, втиснувшегося в угол и прикрывавшего руками собаку на случай сильного взрыва.

Мост остался позади, и по-другому загудел мотор под сводом ворот форта, танк даже двинулся быстрее, но Саакашвили сразу же выжал сцепление и резко затормозил.

— Кабель, — доложил он. — Рвать?

— Нет, — поспешно ответил Павлов. — Надо проверить. — Он протянул руку к замку люка.

— Стоп, — остановил его Кос. — С танка проверишь, Иван, — первый раз обратился он к капитану по имени, но никто на это не обратил внимания. — Закрой за мной, — приказал он Густлику.

— Яничек…

— Замолчи.

Кос уже был на броне, прикрыл люк и, словно боясь сильной встряски, осторожно сошел с гусеницы на землю.

В воротах, на обитой штукатурке, чернела надпись с черепом: «Либер тод, альс нидерлаге» — «Лучше смерть, чем поражение».

Черный водонепроницаемый кабель лежал наискось на каменной мостовой. Один его конец исчезал в канализационном колодце, другой вел к низким перекосившимся дверцам с нарисованными на них черепом и перекрещенными костями.

На фоне мягкого, спокойного рокота танкового мотора, работавшего на малых оборотах, каждый шаг Янека отдавался гулким эхом. Рассыпанные на мостовой куски кокса громко хрустели под ногами.

Из ворот был виден круглой формы двор форта. Над насыпью что-то как будто зашевелилось. Янек замер. Нет, наверное, ветер. Или просто померещилось. Он перенес из-под стены две каменные плиты, которыми выкладывают тротуар, уложил их против правой гусеницы с обеих сторон кабеля и, выйдя к танку, дал Григорию знак трогать.

«Рыжий» вздрогнул, положил трак на плиту, легонько въехал и медленно продвинул правую гусеницу над кабелем. Янек отошел назад и в тот момент, когда последний трак прошел над проводом, дал знак чуть повернуть и остановиться.

Когда он вернулся в танк, десантный люк в днище уже был открыт. Капитан, лежа на полу, руками в резиновых перчатках осторожно снимал перочинным ножом изоляцию, тихонько насвистывая песню о Днепре.

Через минуту оба провода кабеля были оголены. Павлов присоединил к ним контакты амперметра. Щелчок переключателя прозвучал резко, как выстрел. Стрелка дрогнула, но лишь от легкого толчка. Еще щелчок, еще… Стрелка неподвижно застыла на нуле…

Павлов отсоединил контакты, продолжая насвистывать, и наклонившийся над ним Густлик, вытирая пот со лба, подал ему ножницы. Перерезанный провод начал извиваться, как раненая змея.

— Вперед! — прозвучала команда.

Танк выехал из ворот на небольшой круглый двор. Башня медленно сделала полный оборот. Перископы внимательно обследовали форт.

— С машины, — приказал Янек. — Густлик, к орудию.

— Осталось двадцать семь минут, — сказал Павлов. — Если судьба нам не поможет…

— Судьба или Шарик, — перебил его Янек и, достав из кармана пилотку немецкого майора, дал Шарику понюхать.

Саакашвили и Вихура тем временем подошли к металлическим, покрашенным масляной краской воротам — их несколько зеленело в стене форта. Скрипнули петли тяжелых створок. Внутри танкисты увидели сотни, а может, тысячи наставленных под самый потолок ящиков с тротилом.

Саакашвили протиснулся по узкому проходу в середину, посветил фонариком. За первым казематом находились второй и третий склады, также набитые взрывчаткой до самого верха. Григорию стало страшно, он вернулся и, учащенно дыша, сказал Вихуре:

— Там еще раз в сто больше, чем здесь…

— Что ты волнуешься? — перебил его Вихура. — На нас с тобой по четверть кило — и то много. Тысяча или сто тысяч тонн здесь, это все равно.

— Ищи, Шарик, — подталкивал Янек овчарку.

Собака обежала склад, обнюхав ящики, и вернулась.

— Не было здесь этой сволочи? Не было?

Шарик пролаял, что должно было означать, что нет, не уловил он запаха, шедшего от немецкой пилотки.

— Ты думаешь, что сам майор закладывал детонатор? — спросил Вихура.

— Он себе руку повредил. Думаю, что когда устанавливал взрыватель.

— А если нет? Он мог иметь помощников. Одни простыни вывесили, но были и такие, которые собственной головы, набитой Гитлером бешенством и злобой, не жалели.

— Не морочь голову. Нужно было остаться.

— Тут сто таких складов, как этот, — заговорил Григорий.

— Тебе бы пришлось обследовать каждый за пятнадцать секунд, чтобы найти взрыватель, и осталось бы две минуты на разминирование.

— Янек! — крикнул Павлов, который до этого не отходил от танка, а внимательно изучал двор форта.

— Я! — Кос подбежал вместе с Шариком.

— Немцы любят порядок и запасы…

— Да. По-ихнему орднунг и форрэтэ… — подтвердил Кос.

— Думаешь, весной они готовили топливо на зиму?

Саакашвили раздавил большой кусок кокса, и он резко треснул под ногой.

— Нет. Тем более под конец войны. Понимаю, — сказал Янек.

Он сделал несколько шагов, глядя под ноги — повсюду куски кокса размерами с грецкий орех, но перед низкими металлическими дверками их было больше, чем где-либо.

— Закрыты.

— Погоди. — Вихура подошел и плечом отодвинул командира.

Говорить было некогда, поэтому, ни о чем не спрашивая, он достал из-за голенища тонкую ножовку и ловко начал перепиливать скобу.

— Хорошую сталь они пускали на танки, — заметил он, через минуту открывая дверки. — А это черт знает что.

— Стоп, — остановил Павлов Янека. — Теперь сапер вперед.

Светя фонариками, они один за другим пошли вниз. Под ногами хрустели кусочки кокса. Сразу за первой площадкой на ступеньке лежал пистолет, покрытый пылью и паутиной, но с первого же взгляда можно было заметить, что это оружие бельгийского производства, с массивной рукояткой, вмещающей магазин с шестнадцатью патронами.

— Чур, мой, — сказал Вихура и, наклонившись, выдвинулся вперед.

Григорий, который шел последним, оказался, однако, более быстрым: он успел схватить Франека за руку и завернуть ее ему за спину.

— Ты чего? Пусти…

— Вири! — крикнул Григорий по-грузински.

— Что «вири»?

— По-польски значит «осел», — пояснил Саакашвили. — У тебя что, пальцы лишние?

— За угол! — приказал Павлов.

Когда танкисты отошли, сапер встал на колени и, слегка насвистывая, накинул петлю из тонкого шнурка на ствол. Потом из-за изгиба стены дернул шнур, и на ступеньках загремел короткий взрыв.

Капитан поднял отброшенный взрывом пистолет, осмотрел его и подал Вихуре. Капрал непроизвольно отдернул руку.

— Бери. Теперь не страшно. Кажется, не поврежден.

Они спустились по лестнице еще на одну площадку, откуда узкий подземный коридор разветвлялся в нескольких направлениях. Глиняный пол был чисто выметен, и кокса нигде не было видно.

— Куда же теперь? — спросил Павлов.

Янек еще раз дал собаке понюхать пилотку и приказал:

— Ищи.

Шарик снова втянул в ноздри неприятный ему запах немецкого сукна. Он по очереди обошел все коридоры и вернулся. Встряхнул головой, тихонько замахал хвостом — нет.

— Должен быть, песик, — убеждал его Янек, присев около собаки. — Ищи.

Овчарка опять начала сосредоточенно искать. Входила на несколько шагов в коридор, возвращалась, затем шла в следующий.

Павлов посмотрел на часы.

— Сколько? — спросил Кос.

— Восемнадцать.

По одному из коридоров в полутора метрах от земли вдоль стены проходили деревянные перила с вмятинами; возможно, это остались следы от прикладов винтовок. Шарик задержался, потянул носом поток воздуха, прыгнул лапами на стену и, обнюхивая, заскулил. Он отбежал в глубь коридора, еще раз вскарабкался и радостно, удовлетворенно залаял.

— Нашел, — подтвердил Кос и приказал овчарке: — Веди.

Они побежали за собакой, Павлов догнал их. Под низким сводом раздавался топот ног, скользили лучи фонариков по стенам. Внезапно овчарка прыгнула, преодолев какое-то препятствие.

— Стоп, — приказал Павлов. — Прикажи ему, пусть остановится.

— Шарик! — крикнул Кос. — На месте!

В метре перед ними легонько дрожала паутина тонких проводов, которые Шарик зацепил, когда прыгнул.

— Сам я не справлюсь, — заявил капитан. — Ни одна из этих четырех струн не должна изменить натяжения.

— Ясно, — ответил за всех Вихура.

Все трое осторожно придвинулись к паутине, и каждый по-своему взял провод в пальцы: Вихура оперся рукой о колено, Саакашвили — о сапог, Кос лег и ухватился за две металлические нити, проходившие прямо у земли.

Шарик хотел ему помочь, медленно поднял лапу и двинулся.

— Стой, ни с места!

— Готово? — спросил Павлов и, посмотрев на сосредоточенные лица друзей, предупредил: — Перерезаю.

Все молчали. Слышалось только учащенное дыхание и посвистывание капитана.

Перерезав металлическую паутину, Павлов перешел на другую сторону и, стоя на коленях, стал стремительно манипулировать пальцами. Сначала он отгреб куски глины, обнажил кончик взрывателя, потом взял его пальцами и, отодвинув в сторону ладонь держащего, выкрутил детонатор из мины. Первым он освободил Коса, которому было неудобнее других. Затем, посмотрев на стекающие по лбу Вихуры капли пота, сменил его.

Дольше всех держал провод Григорий, и когда он уже смог опустить его, то из порезанных подушечек двух пальцев закапала кровь.

Капитан, светя фонариком, внимательно осматривал следующий отрезок коридора.

— Ты зачем так сильно сжимал? — спросил Янек, разрывая медицинский пакет и подавая Григорию марлю.

— Я подумал, — отвечал Саакашвили, — что если удержу, то в этом году такую девушку встречу!

— Вперед, — приказал Павлов.

Шагов через двадцать они вошли в большой продолговатый каземат, у одной из стен которого была насыпана куча кокса высотой в человеческий рост. Они остановились, пораженные размерами подземелья.

— Сколько? — еще раз спросил Кос.

— Тринадцать.

— Дня не хватит, чтобы все это переворошить.

— Откуда известно, что именно здесь?..

Шарик, непрерывно нюхая воздух, прошел вдоль кучи угля, забрался почти на самый верх, громко заворчал и стал энергично раскапывать кокс передними лапами, сталкивая вниз шуршащую сухую лавину кусков.

— Сукин ты сын! — крикнул Иван.

— Стой, Шарик, к ноге! — приказал Янек, бросившись к собаке.

Шарик не послушался. Он еще несколько раз поскреб лапами и, ворча, прыгнул на грудь хозяину с перчаткой в зубах. Янек отобрал ее у него, посветил фонариком.

— Черная, на левую руку. Ее здесь этот гитлеровец потерял.

— Внимание. — Павлов показал на темную проволоку, торчащую из кучи. — Если задеть за усик, последует взрыв. Все зависит от того, успеем ли добраться до мины.

— Григорий, к танку! — приказал Кос.

— Почему? Я могу! — Саакашвили протянул левую руку, пряча сзади правую.

— К танку! — резко повторил командир. — Бегом! Пришли Густлика с лопатой.

Едва умолкли удаляющиеся шаги Григория, как все трое начали работать. Беря пример с Павлова, они легкими движениями пальцев сбрасывали вниз куски кокса. Это нужно было делать осторожно, сбрасывать по одному куску, а не целую горсть сразу, и в то же время по всей поверхности, а не в одном месте. Вихура выбрал слишком много, и сразу же посыпался вниз целый ворох кусков.

Все на секунду замерли. Иван выразительно посмотрел на Вихуру и вновь вернулся к работе.

— Сколько? — спросил капрал.

— Неважно, — ответил капитан. — Убежать все равно уже нельзя.

Кокс сыпался вниз тремя ручейками, а под стеной стоял Шарик и с большим азартом отбрасывал назад куски кокса.

Прибежал Густлик с лопатой. Он сразу понял, что надо делать.

— Уйди, Шарик. Теперь я поработаю.

Ритмично позвякивала лопата. Под тремя парами ладоней таяла куча угля, все выше торчали грозные усы взрывателей — и наконец показалось громадное тело авиационной бомбы.

Теперь дело пошло быстрее. Павлов достал из кармана медицинский стетоскоп, воткнул концы в уши.

— Стоп.

Он прижал стетоскоп к пузатому телу бомбы — тишина. Он передвинул стетоскоп и услышал грозный отчетливый стук часового механизма. Крышка, под которой он был спрятан, находилась со стороны стены, что было очень неудобно.

— Поддержите, чтобы я не оступился.

— Я поддержу.

Густлик встал, широко раздвинув ноги, взял Павлова за бедра и застыл, согнувшись в три погибели.

Капитан, посвистывая, примеривал специальный ключ к двум круглым углублениям. Осторожно потянул. Металл сопротивлялся. Трудно было попытаться дернуть, потому что именно здесь больше всего торчало грозных усов из проволоки. Он начал постепенно, до боли, напрягать мышцы. Наконец заскрежетала резьба. Крышка сделала первый оборот, второй — и сползла вниз по осыпи.

Янек подал фонарик. Иван заглянул внутрь, потом просунул туда руку и долгую минуту манипулировал там пальцами. Наконец тиканье часов прекратилось. В тишине слышалось лишь дыхание людей, сопение Шарика и спокойное посвистывание капитана. Двумя пальцами он вынул небольшой механизм, осмотрел его и бросил на кокс.

Он еще раз просунул руку и несколькими быстрыми движениями выкрутил взрыватель, положил его в нагрудный карман. Это уже был конец — небрежным движением он тронул железные усы, которые перестали грозить смертью. Потемневшее от пыли лицо просветлело в улыбке. Потом, стоя у стены, Иван достал из кармана платок и вытер потный лоб Густлика.

— Пошли на воздух, — сказал он уставшим голосом.

— Сколько? — спросил Вихура.

— Четыре минуты до взрыва, — ответил Павлов.


Саакашвили снял пулемет нижнего стрелка и, сидя на башне, держал его на коленях. Он внимательно рассматривал и со злостью посасывал порезанные пальцы правой руки. Лицо его просветлело только тогда, когда он увидел выходящих из казематов форта.

Их форма была в пыли, лица покрыты угольной пылью. Щуря глаза, они пересекали границу между тенью и солнцем и глубоко вдыхали воздух.

— Перекур, — заявил Густлик. — Гжесь, если б мы слова не дали, то выпили бы сейчас, да?

— Было бы что, — проворчал недовольный Вихура. — Мои запасы американцы вылакали.

— Через час накормлю вас и напою, — заверил их Павлов.

Кос поднял руку, делая вид, что хочет стукнуть Еленя, тот притворился, что испугался, вскочил на металлическую лестницу, прикрепленную к стене, за ним Шарик, и оба выбежали на зеленую вершину бастиона, поросшую молодой травой. За ними со смехом последовали Вихура и Кос, а сзади и капитан.

— Братцы, а я? — крикнул Саакашвили.

— Оставь эту машинку и иди, — разрешил Янек.

— Никто не украдет! Здесь ни одной живой души нет, — сказал Вихура.

Шарик катался по траве, вытряхивая из шерсти пыль. К экипажу подбежал Саакашвили, обнял Густлика и Франека.

— Хорошо! — сказал он. — Я загадал, и вышло, что встречу в этом году девушку.

— Или двух, — лукаво произнес Густлик, обхватив рукой Григория.

Павлов и Кос стояли в стороне. Перед ними внизу лежал освещенный предвечерним солнцем городок.

— Хороший город, — в задумчивости произнес Иван. — Когда о войне забудут, здесь людям будет хорошо.

По другой стороне рва форта, по пустынной тропинке сквера шел черный кот.

— Посмотри-ка, Шарик, — показал Янек на кота.

Собака встала, но посмотрела в противоположную сторону, за спины танкистов, обнажила клыки.

В этот момент прозвучал выстрел. Четверо танкистов мгновенно обернулись, вскинули оружие, но не нажали на спусковой крючок. Метрах в пятидесяти стоял паренек лет пятнадцати с повязкой фольксштурмовца на рукаве. Бросив винтовку на землю, он поднял руки.

Павлов сделал четверть шага вперед и медленно, а затем все быстрее стал поворачиваться всем телом, одновременно падая навзничь.

— Убью! — пригрозил Вихура.

— Гад, — вырвалось у Саакашвили.

— Погодите, — остановил их Густлик. — Я…

Кос привстал на колени над капитаном.

— Иван…

Раненый двинул рукой и вытащил из нагрудного кармана взрыватель.

— Выброси, Янек, чтобы кого не покалечило.

Он еще раз протянул руку, подал логарифмическую линейку, но говорить уже не мог: силы оставили его. Судорога боли пробежала по лицу сапера, застыли мышцы челюстей. Янек поднял с травы шлемофон, положил на глаза убитого и встал.

Елень держал за воротник позеленевшего от страха немца.

— Последнюю пулю выпустил. Больше у него не было патронов.

Паренек, не понимая, что они говорят, смотрел с ужасом на убитого, на стволы автоматов и вдруг, поняв, что ничто его не спасет, истерично выкрикнул:

— Хайль Гитлер!

Густлик наотмашь ударил его.

— Заткнись! Если бы вам еще один Гитлер объявился, то уж потом некому было бы говорить по-немецки.

Янек горящими сухими глазами всматривался в фольксштурмовца. Он почувствовал неожиданную дрожь в мышцах и движением ствола дал знак Густлику отойти в сторону.

Елень, вопреки этому жесту, вышел немного вперед и сказал:

— Он пленный. И еще глупый.

Жестом он приказал Вихуре и Саакашвили, чтобы они забрали парня. Когда те исчезли на лестнице, он наклонился и поднял убитого Ивана.

Кос словно обезумел.

— Хватит этого, хватит! — Он изо всех сил швырнул автомат на землю.

— Подними, — грозным голосом приказал Елень.

Несколько секунд они измеряли друг друга свирепый взглядом.

— Пока не прикажут, не имеешь права бросать оружие.

Густлик с погибшим на руках двинулся к железной лестнице. Через несколько шагов он увидел стоящий внизу танк, а около него Григория, Вихуру и пленного.

— Никто ничего не видел. И я не видел. И ты никогда не бросал автомата, — обратился он к Янеку.

### 33. Пары

Жара стояла такая, что даже листья на ивах седели и увядали, — только от воды шла прохлада. Оба Шавелло на сбитой из досок лодке, остро пахнущей смолой, возвращались по Нейсе на немецкий берег. Константин в очках сидел на носу, рассматривая на ладони созревшие колосья ржи и мысленно прикидывая, что минуло уже три месяца, как война кончилась, а службе еще и конца не видно.

Юзек неторопливо греб, подставив лицо солнцу. Приблизившись к берегу, он взялся за шест и несколько раз изогнул спину, напрягаясь при отталкивании.

Причалили, как обычно, — около ствола дерева, сваленного весенним паводком, а может, и польским снарядом в апреле. Константин замкнул цепь от лодки на висячий замок, а Юзек засунул весло в заросли ивняка, под засохшие прошлогодние листья.

По крутой тропинке они выбрались на взгорок. Отсюда уже можно было увидеть расположившуюся танковую роту, а справа — небольшую деревеньку, утонувшую в зелени деревьев.

— Зайдем? — спросил Юзек.

— Обязательно, — ответил Константин и зашагал в сторону деревни.

В саду, около первого от берега домишка, стоял старший сержант Саакашвили и с удовольствием ел сорванное с ветки спелое яблоко. Рядом, за садовым столом, сидел подпоручник Кос, старательно что-то подсчитывал и записывал в слегка обгоревшую тетрадь в синей обложке.

— Можно? — спросил Константин, опираясь рукой на забор.

— А как же! — пригласил он и крикнул, повернувшись к дому: — К нам гости!

— Какие гости?! Мы только так зашли.

— В самый раз.

— Да ну, какое там. — Константин присел на скамейку и показал колосья. — Мы из-за Нисы, из нашей деревушки, возвращаемся. Вот хоть и поздно посеяно, а уже время приходит снимать урожай.

Из глубины сада и из домика выскочили остальные члены экипажа: Елень, Вихура, Черешняк — в новой отглаженной форме, с Крестами Храбрых и медалями на груди. Приветствовали гостей, усаживались рядом.

— Если через неделю не начать косить, хлеб станет осыпаться, — объяснил Шавелло.

— Кому холодного кваса? — Гонората вынесла запотевший от холода жбан и глиняные кружки.

— А, хозяйка! — приветливо встретил ее Константин. — А когда же мы хозяйками обзаводиться будем?

— Что ты, дядя? Мне еще рано, — устыдился Юзек.

— Ты думаешь, у меня глаза на затылке и я не вижу, как ты на ту радистку смотришь? Тебе пора и ржи пора пришла. Только ты не очень-то смелый.

— Пора, — согласился Черешняк. — Я, может, и помог бы жать, — пообещал он, раскусывая твердое зерно.

— Сидим и сидим здесь, — проворчал Вихура. — Дома всех хороших девушек расхватают, а нам некрасивых оставят…

Григорий подошел сбоку и, обняв Франека за плечи, шепнул ему на ухо:

— Ханка красивая девушка.

— Сердится уже вторую неделю, — буркнул плютоновый.

— Не сердилась бы, если б не любила, — тихо сказал Григорий и с печальной улыбкой на лице отошел в сторону.

— Я же тебе, умная голова, уже втолковывал, почему мы здесь должны торчать, — гремел голос Густлика, стучавшего по столу кулаком.

— Из армии, если нет приказа, не уйдешь… — осмелился вступить в разговор Юзек.

— Не в том дело. Сейчас в Потсдаме главы правительств союзников совещаются. О границах речь идет.

— Недалеко до того места, где вас подхорунжий Лажевский в плен взял, — добавил Черешняк.

— Не болтай, Томек, когда я говорю. О границах там речь идет. Сталин говорит, что граница должна проходить по этой Нисе, у которой мы стоим, а Черчилль пальцем по карте водит, а притворяется, что не может найти.

— Может, по-английски другими буквами пишется, — высказал сомнение Константин.

Елень, пропустив замечание мимо ушей, продолжал:

— Тогда русский генерал говорит ему: «Товарищ Черчилль, это почти там, где польские дивизии стоят», а сейчас все знают: в политике они могут ошибиться рекой или городом, но где чья дивизия — каждый знает.

— От нашего правительства там тоже есть представители, и они объясняют им что и как, — снова вмешался Черешняк.

— Тебя, Томек, как послали в Варшаву, так ты с тех пор поумнел.

— Следующий раз, сержант, сам поедешь.

Елень замахнулся, чтобы стукнуть его, но остановился и шепнул Косу:

— Командир.

— Смирно! — подал команду Янек.

— Вольно, вольно! — крикнул генерал, входя в калитку. — Я здесь по своим делам. Забежал в госпиталь только за лекарствами, но получил от сержанта Огонька приказ заехать к вам.

— А девчата? — спросил Григорий.

— Одну привез, — генерал показал на Марусю, бегущую от калитки, — но Лидки у радиостанции уже не было. Наверно, возвращаясь, обучает свое войско на марше.

— Выпьете квасу, пан генерал? — спросил Густлик. — Или, может, чего-нибудь покрепче?

— Есть спирт на меду, — предложила Гонората.

— Лучше квасу, если холодный…

Генерал поднес ко рту заиндевевшую кружку, и в этот момент в сад вбежала Лидка, а за ней две одинаковые радиотелеграфистки. Все трое смутились не столько от присутствия генерала, сколько от его веселого смеха, которым он их встретил.

— Если б вы раньше ей присвоили звание сержанта и дали бы этих двух девушек, то мы войну в апреле бы кончили, — убежденно произнес Густлик.

— Лидка хороший командир, — похвалил Кос. — Чтобы легче различать помощниц, она Ханю сделала ефрейтором.

Помогая сесть на скамейку, он протянул девушке руку и легко сжал узкую ладонь, на которой огонь оставил полосы гладкой побелевшей кожи.

Сестры Боровянки не говорили ни слова. Они скромно стояли в стороне, заняв такую позицию, чтобы Аня могла поглядывать на Юзека Шавелло, а Ханка — чтобы повернуться спиной к Франеку Вихуре.

Генерал допил, вытер ладонью губы и, поставив кружку на стол, наклонился к Гонорате:

— Квас превосходный. Чем же мне отблагодарить вас за него?

— Каким-нибудь хорошим известием. Мы тут разговаривали… — Она замолчала, встретив сердитый взгляд Густлика.

— О чем? — спросил командир.

С минуту стояла тишина, все смотрели на Коса.

— О доме, гражданин генерал. Что нужно в Польшу возвращаться. Оба Шавелло, к примеру, могут демобилизоваться в тот же день, как перейдем границу. Они землю получили у самой Нисы. Рожь созревает…

— Ну у вас, кажется, от жнивья ничего не зависит. Я дам разрешение, и играйте свадьбу хоть завтра.

— Что вы! — застеснялась Маруся. — Подождем.

— Мы с Густликом договорились, что вместе будем, в один день, — пояснил Кос.

— Я разрешаю. Пожалуйста.

— Пока мои родители и ее, — показал Густлик на Гонорату, — не благословят, не получится ничего. До возвращения придется отложить.

— Сержант Елень объяснил, пан генерал, — вмешалась Гонората, — но он уже очень скучает.

— А меня на ваши свадьбы позовете?

— А как же! — воскликнул Елень.

— Вас первого, — заверила Маруся.

— В таком случае по секрету скажу вам, что завтра заканчивается Потсдамская конференция и наверняка через три дня… — Он рукой показал в ту сторону, где за рекой зеленела Польша.


В тот же день вечером, когда уже все, кроме часовых, легли спать, Гонората вышла в сад и при свете месяца сорвала три яблока для хорошего предзнаменования, глядя на восток.

Ее увидел Густлик, несший дежурство в роте. Он нежно обнял девушку за плечи и спросил:

— Для мармелада?

— Нет. Чтобы вернуться поскорее. Не задерживаться больше.

— Хорошо, — сказал Елень.

Зачем ему было возражать Гонорате, когда, как и что решит командование. Пусть загадывает при месяце, это не повредит.

Занятые друг другом, они не заметили, что в другом конце сада, за густыми рядами пахучих кустов малины, был еще кто-то, кому месяц и мысли не давали спать, кто строил планы на будущее.

— Сердце не капрал, который подчиняется сержанту, и не полковник, который обязан выполнить приказ генерала, — тихо говорил Саакашвили, сидя на корточках и опершись спиной о забор. — Ну что значит слово, сказанное во время развлечения, ленточка или фотография по сравнению с настоящим чувством…

— Вторую неделю сердится… — перебила его Ханя.

— Не сердился бы, если бы не любил. Франек шероховатый как броня, но только сверху. Он очень хороший.

— И красивый, — вздохнула Боровянка.

— Да… — признал Григорий и тут же сменил тему. — Давно-давно, когда в Испании война только началась, поехал я на Дальний Восток: свет повидать и строить комсомольский город. С тех пор не видел Грузии. А наши горы весь год в снежных шапках, реки весь год бегут к морю, леса весь год зеленеют. Приедешь к нам — наши края посмотреть?

— Да. Приеду, — сказала она и крепко прижала к груди черноволосую голову Григория — своего помощника по сердечным делам. — Вместе с Аней и ее Юзеком приедем. Осенью, когда уже меньше работы будет и Константин сам за всем доглядит…

— Можно осенью, — согласился Григорий. — В ноябре созревают мандарины, молодое вино набирается крепости, а барашки становятся жирными.

Ханя пошла к дому первой. Саакашвили тихонько напевал песнь о мече, вспоминая свой самый трудный час войны, а потом встал и пошел вдоль малинника. Он с удивлением заметил под яблоней знакомое лицо.

— Ты чего не спишь? — спросил он.

Девушка поднялась и тихо произнесла:

— Путаешь ты меня с Ханей. — Она показала погон без нашивки.

— Извини, — кивнул он головой, улыбнувшись.

— Ничего, пан сержант, — ответил из зеленой тени Юзек Шавелло. — В такую ночь спать трудно, и мы с панной Аней о жизни разговариваем.

За эти три дня они, наверно, в сотый раз просмотрели все машины и карты, проверили запасы горючего и смазки. На четвертый день пришел приказ, а на пятый перед рассветом они двинулись через Нейсе по понтонному мосту.

На взгорке стоял высокий бело-красный столб с орлом и надписью — «Польша». Минуя его, воинские части отдавали честь.

— Наш был с грузинской горой, — припоминал Елень, — потому что его Гжесь красил.

Косу казалось, что это было давным-давно — тогда они еще на старом танке ездили, не знали ни Лажевского, ни Стасько, ни хорунжего Зубрыка, ни капитана Павлова. Потом они встретились с Константином и Юзеком Шавелло, которые теперь стояли рядом, держась за ручки башни. Они были одеты в парадную форму, только оружия при них не было.

— Здесь? — спросил Янек, узнав заросли орешника и каштан на меже, словно купол часовни возвышающийся над полем.

— Здесь, — подтвердил Константин.

Слегка прижав ларингофоны, Кос приказал:

— Рота, стой! Привал!

Машины свернули на обочину. Остановился «Рыжий», а за ним остальные девять машин. С брони спрыгнули члены экипажа. Они оцепили привязанный сзади двухлемешный плуг, общими усилиями перетащили его через кювет и поставили у края волнующегося под ветром поля.

— Это тебе, Константин, от нас подарок, — сказал Густлик. — Чтобы глубоко пахал.

— От всего сердца вам спасибо, — поблагодарил он, и оба Шавелло низко поклонились.

Константин поднял комок земли, растер его на ладони.

— Лес тут не очень большой и колодцы без журавлей, но земля хорошая.

— Польская, — произнес Томаш.

Попрощались, с секунду постояли друг против друга, а потом подпоручник Кос, повернув голову в сторону шоссе, крикнул:

— Рота!.. По машинам!

Танкисты вскочили, выбежали из кювета, сели в танки. В тот момент когда Янек флажком дал знак «заводи моторы», Константин крикнул:

— Если после уборки картошки, то приедем. Дайте знать!

— Мы сообщим, — ответил Елень.

Загудели моторы, и танковая рота снова двинулась.

Шавелло долго смотрел ей вслед, а потом, не говоря ни слова, расстегнул воротник мундира, ремень повесил наискось через плечо. Вздохнул и, перекрестив себя и поле, начал косить.

Юзек подождал, пока дядя уйдет вперед, потом размеренными движениями косы начал второй ряд.

Оба в одном и том же ритме наклонялись и выпрямлялись. Поблескивали косы на солнце, позванивала тонкая сталь, словно это издалека долетал звон раскачивающихся колоколов на башне костела.


Гудевшие колокола на башне костела попеременно появлялись из тени стен на солнце и ритмично поблескивали, как косы на жатве. В воздухе, в котором уже плыли паутинки бабьего лета, растекался мягкий веселый бас.

Бескидские горы, темно-зеленые от елей, отвечали, возвращая назад эхо. Отвечали барабан, контрабас и скрипки бескидской капеллы, в лентах, в шляпах с перьями, со свистом и песней, мчавшейся по шоссе.

Кучер три раза громко щелкнул кнутом над крупами летевших галопом коней, свадебный оркестр притих, заплакала кобза, выводя мелодию, а дружки и подружки на повозках запели протяжную песню:

Женятся у вас солдаты,
Каждый дивчину сосватал.

Третьей в ряду тарахтела высокими колесами бричка, взятая у пана старшего лесничего. По обе стороны гарцевал верхом почетный эскорт, и среди наездников выделялся черной кожаной курткой старший сержант Саакашвили, зеленой одеждой — капрал Черешняк, сжимавший в руке шапку. На его груди позванивали медали. Рядом бежал Шарик и весело лаял.

На бричке сидела Гонората в белом платье, в развевающейся на ветру фате, Маруся — в польской форме и с цветком в волосах, а напротив — Янек и Густлик. Правил Вихура — счастливая улыбка играла на его лице. Они ехали, подставив лицо солнцу и ветру, обнявшись и прижавшись друг к другу. Может быть, сейчас они немного боялись этой быстрой езды, потому что кучер у них был непрофессиональный.

Повозки одна за другой свернули на боковую дорогу, на полном ходу влетели в воду и, перескочив по камням реку, приостановились на дороге, круто поднимающейся вверх. Первая повозка уже стояла около забора, окружавшего большой деревянный дом, белевший в саду.

Слезли на землю музыканты, настроили инструменты. Сошли с повозок гости. Те, что приехали позже, теперь приветствовали друг друга.

— Я думал, что не приедешь, — сказал генерал, протягивая Станиславу Косу руки.

— Прямо с поезда. Трое суток из Щецина вместе с Лажевским едем.

— Так ты, Даниель, не в Варшаве?

— Границу, гражданин генерал, охраняю. А демобилизуюсь — буду вместе с Янеком поступать в технический. Выучимся — суда будем строить. Море есть, и флот очень нужен будет.

— Ты, кажется, секретарем остался? — спросил генерал Веста.

— Нет, но почти.

— Меня, пан генерал, секретарем выбрали, — сказал отец Томаша.

— В гмине?[47] — спросил командир.

— Не в гмине. Партийным секретарем.

— Не знал я, Черешняк, что вы способный политик, — искренне удивился генерал.

— Да какой там политик, я делегат Крайовой Рады. Это когда мы землю пани помещицы делили, крестьяне сказали, что, если б меня выбрать секретарем нашей организации — Крестьянской партии, я уж наверняка землю их никому не отдам, — объяснил старый Черешняк, бросая взгляды в ту сторону, где белели фаты невест.

Обе молодые пары еще стояли у брички, а подружки в это время поправляли наряды невест.

Чуть в стороне с грустной улыбкой на них смотрел Зубрык, в гражданском костюме, с черной бабочкой под белым воротничком.

— Здравствуйте, — приветствовал его Константин Шавелло. — Вы что, пан хорунжий, уже не хорунжий?

— Меня уволили за то, что в Берлин с вами убежал, — признался фельдшер и показал на лацкан: — Медаль дали, но уволили в запас.

— А где вы теперь, пан хорунжий, работаете?

— В том же госпитале.

— Пан Зубрык, а кто же там, извините за выражение, подштанники на складе считает, а? Прежняя знакомая?

— Да.

— Вот если бы вы мне, пан, дали адресок записать… Понимаете, сын женился на начальнице почты, а я сам как барсук, хотя годы еще не старые.

— Привет, — крикнул, подходя, Вихура. — Как там мой бензин?

— С каждой получки на него откладываю.

— Как только демобилизуюсь, сразу фирму импорт — экспорт организую.

— Пан плютоновый, а может, мы с вами сыграем тут в очко под шумок? Отыграться хочется… — предложил Зубрык.

Вихура схватил фельдшера под локоть, отвел в сторону и тихо объяснил:

— Не стоит, пан Станислав, жена не позволяет.

— А которая же это пани? — спросил бывший хорунжий.

— Вон тех двух одинаковых видите? — спросил Франек. — Одна из них командир над обоими Шавелло, а другая — надо мной.

— О, у вас может быть четверо близнецов, — со знанием дела заявил Зубрык и, заметив внезапную бледность на лице Вихуры, быстро добавил: — Речь идет о двух парах близнецов. Это явление, пан плютоновый, как цвет глаз или волос, наследственное…

К молодым подошел дружка в гуральском наряде и предупредил:

— Как музыка заиграет, так сразу же идите.

Дружки бросили сигареты, растоптали окурки. Рядом с ними шел Григорий, внимательно посматривая по сторонам. Под сливой, усыпанной плодами, он увидел Лидку. Подошел к ней сзади, сорвал несколько слив и, положив одну в рот, протянул остальные на открытой ладони.

— Хочешь? Присматривался я к подружкам невест — все красивые, а сердце молчит. Не бьется быстрее.

Удивленный, что девушка не оборачивается и не отвечает, он обошел вокруг и заглянул ей в лицо.

— Что с тобой? — Он заметил в ее глазах слезы. — Скажи кто, так я его… Ну скажи, — сжал он зубы и подтянул рукава.

— Шутить все могут, а чтобы как Янек и Маруся…

— Лидка, стоит тебе только захотеть, и каждый…

— Каждый?

— Конечно.

— А ты?

— Я?

Все оказалось так ясно и просто. И как Григорию раньше это в голову не приходило! Сердце у него забилось сильнее, но вдруг в него вкралось сомнение.

— Ты же в Грузию не поедешь.

— Поеду, Гжесь, если хочешь. — Она подняла на него глаза, сиявшие радостью.

В этот момент загремел барабан, запела скрипка, заиграл триумфальный марш.

Молодые шли через сад, полный зрелых, сочных плодов, мимо столов, ломящихся от различных яств, по зеленой траве, усеянной солнечными зайчиками. За молодыми двинулись подружки и дружки — и среди них генерал, подпоручник Лажевский, Томаш Черешняк и Константин Шавелло; Шарик, важно переставляя лапы, шагал рядом.

Около дома стояли родители Гонораты. Мать на подносе, накрытом вышитым полотенцем, держала хлеб и соль. Тут же стояли родители Густлика, отец Янека в старшина Черноусов, похудевший после госпиталя и опирающийся на палку.

Молодые низко поклонились родителям, выслушали их благословение. Оркестр заиграл что-то торжественное.

Потом музыканты перестали играть.

— Гости дорогие, просим к столу. Как говорится, чем богаты, тем и рады…

— Люди, люди! — кричал седой высокий мужчина, несший большой фотоаппарат на штативе. — Сначала фотографию надо сделать, потому что потом не то получится…

— Фотографироваться… Правильно. Только побыстрее, — раздались голоса.

Извиняясь взаимно и приглашая друг друга, гости плотнее становились у стены, на ступеньках, на веранде. Впереди — дети, а в первом ряду молодые парни присаживались на колени или ложились на траву; в общем, все делалось как всегда при таком групповом фотографировании.

— Старшина! — крикнула Маруся. — Идите сюда поближе, вы здесь мой отец.

— Хорошо, дочка, — прихрамывая, подошел поближе усатый старшина. — Вот, после войны хромым остался.

— На снимке не будет заметно, — ободрил его Янек.

Григорий, держа за руку Лидку, старался втиснуться в самую середину группы.

— Ты куда? — придержал его Кос.

— Неженатые — в сторону, — заворчал Густлик.

— Да я чтобы два раза не фотографироваться! — объяснил Саакашвили. — Завтра свадьба.

— Чтоб у моей машины камера лопнула! — крикнул лежащий у их ног Вихура. — Чья свадьба?

— Наша, — ответила ему Лидка и показала кончим языка.

— И-и-и! — запищали от радости сестры-близнецы, одна из которых уже была Юзека Шавелло, а другая — Вихуры.

— Вот видишь, Юзек, какой конфуз, — сказал Константин, — а мы только две люльки в подарок привезли.

— Внимание, снимаю! — крикнул фотограф.

Он снял крышку с объектива, сделал ею магическое движение и возвратил на место.

— Уже? — спросил кто-то сбоку.

— Погодите, еще раз.

Он сменил кассету, накрыл голову черным платком и, подняв штатив, сделал несколько шагов вперед.

— Минуточку.

Это был как раз тот второй снимок, на котором вышли Густлик с Гоноратой, Янек с Марусей и Григорий с Лидкой, внизу — лежавшие на траве Томаш и Вихура, а посередине — веселый Шарик.

1

По-польски szary (шары) — значит «серый».

2

Новое народное Войско Польское вместо прежней кокарды панской Польши с изображением орла Ягеллонов стало носить на головных уборах орлицу Пястов без короны; по преданию легендарный крестьянский король древних полянских племен Пяст был простым земледельцем; народ избрал его польским королем, и он положил начало первой исторической королевской династии Пястов.

3

Соответствует званию «младший лейтенант» в Советской Армии.

4

Ураган, буря (польск.)

5

Черный дрозд (польск.)

6

Елень (польск.) — олень

7

Патриотический и интернациональный лозунг, выдвинутый польскими демократами в 1831 году в знак союза с передовыми представителями русского народа в совместной борьбе против царизма, польских и русских помещиков и капиталистов.

8

Соответствует званию «старший лейтенант» в Советской Армии.

9

Соответствует званию «сержант» в Советской Армии.

10

Ссоответствует званию «старший сержант» в Советской Армии.

11

Соответствует званию «младший сержант» в Советской Армии.

12

Кашубы — западнославянская народность; живут в Польше, в Поморье.

13

Косиньеры (ист.) — польские крестьяне-повстанцы, вооруженные косой.

14

Пестрая (польск.)

15

Раздевайся! (нем.)

16

Молчать! (нем.)

17

Молчать! Спокойно! (нем.)

18

Работать, быстро! (нем.)

19

Дай мне! Дай мне эту лягушку (нем.)

20

Молоко. Хлеб (нем.)

21

Что вы искали здесь? (нем.)

22

Здесь под землей… (нем.)

23

Свеча в руках умирающего или у гроба.

24

Старший чабан в Татрах (польск.)

25

Давай, давай сюда! (нем.)

26

О, какие крупные польские рыбы (нем.)

27

Где собака, ты, где твоя… (нем.)

28

Погоди (нем.)

29

Что? (нем.)

30

Идиоматическое выражение «einen Pudel schiessen» имеет в в польском языке равнозначное «byka strzelic», что значит: «сделать ошибку».

31

Оберек — польский народный танец, который исполняется парами.

32

Польский народный танец, который исполняется тремя участниками.

33

Который час? (польск.)

34

Вперед, черт побери! (польск.)

35

А я должен выгладить штаны (польск.)

36

Долой войну! Да здравствует мир! (франц.)

37

Мать… отец… жена… (франц.)

38

Вы в Берлин, мы в Париж. Рады будем с вами встретиться (франц.)

39

Да здравствуют бравые поляки! (франц.)

40

Уезде

41

Марш Мокотува (район Варшавы) — популярная песня периода Варшавского восстания в августе 1944 года, жестоко подавленного гитлеровцами; музыку на слова Мирослава Езерского написал Ян Марковский.

42

Как дела? (англ.)

43

Это ваша собака? (англ.)

44

Счастливо! (англ.)

45

Для чего он тебе? (англ.)

46

Для моей матери (англ.)

47

Гмина — волость, единица административно-территориального деления Польши до 1954 г.